home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Вилла Гетти, Малибу, Калифорния, 1 мая, 11:58

Ясно было одно — всех их пригласили сюда присутствовать при чем-то очень важном. Ибо только ради важных событий дирекция шла на такие траты — персональные приглашения с золочеными буквами, дорогущее шампанское и пакеты с подарками, ожидающие у выхода.

Правда, когда дошло до дела, мнения разделились. Мнения эти становились все более дикими и нелепыми, пока кто-то не одичал вконец и не высказал предположение, что вся коллекция Британского музея грузится в данный момент в контейнеры для доставки в Качифорнию, а еще кто-то умудрился ляпнуть, что Музей Гетти перебирается в Пекин. Догадки строились на догадках, домыслы на домыслах, пока все это не разрослось в гвалт, начавшийся как слабый ветерок шепчущихся недоумевающих голосов, но вскоре переросший в оглушительный шторм. Людям приходилось кричать во все горло, дабы быть услышанным.

Потом без всякого предупреждения свет приглушили, и на сцену поднялись трое, один — в черных очках. Галдеж прекратился, словно над собравшейся толпой пронесся ураган, оставивший после себя зловещую тишину.

Невысокий мужчина подошел к кафедре и взялся за ее бортики, словно находил поддержку в лакированной деревянной конструкции. Огромный экран у него за спиной показывал его лицо крупным планом — розовое, мясистое, лоснившееся от пота.

— Дамы и господа! — начал свою речь директор Берн, нервно облизывая уголки рта. — Я имею величайшее удовольствие приветствовать вас сегодня здесь. Многие согласятся, когда я назову одного из наших учредителей провидцем. Он действительно был провидцем, когда утверждал, что искусство облагораживает общество, а стало быть, должно быть доступным для публики, для ее просвещения и удовольствия. — Он сделал паузу, и голос его обрел уверенность, когда аудитория отозвалась учтивой рябью аплодисментов. — Благодаря этой прозорливости мы продолжаем отдавать все силы на то, чтобы собрать, сохранить, выставить для зрителя и истолковать коллекцию предметов подлинного искусства. И, что еще важнее, эта прозорливость и поныне вдохновляет тех, кто готов совершать по-истине непревзойденные акты щедрости. Одним из таких щедрых даров я считаю то, что можно смело назвать самым важным приобретением нашего музея за всю его историю. Доктор Брюс, пожалуйста!

Он отступил на несколько шагов назад, блестя потной кожей, и похлопал в ладоши, призывая публику поаплодировать вышедшей Верити. Та дождалась, когда рукоплескания улягутся, потом кивнула. По ее кивку сцена погрузилась в темноту. Все умолкли. В полной тишине люди выворачивали шеи, вглядываясь вперед и забывая дышать. Внезапно единственный луч прожектора осветил контуры скульптурного лица. Маски, выполненной из слоновой кости. Огромный экран на заднем плане сцены смотрел на зал ее неживыми, незрячими глазами.

Верити продолжала держать паузу, а в зале между тем молчание предвкушения сменилось возбужденным ропотом, несколько человек повскакивали с мест, один нервно хлопал в ладоши, остальные переглядывались, смущенно бормоча слова одобрения. Постепенно звуки эти переросли в шумный шквал, через который еле-еле пробивался голос Верити, и тогда луч прожектора осветил ее лицо.

— Благодаря невероятной щедрости Майрона Кицмана, благодаря исключительной прозорливости и непревзойденному вкусу этого человека, чья любовь к людям и искусству сияет как солнце в наши сумрачные кризисные времена, — вещала Верити, перекрикивая шум рукоплесканий и жестом приглашая лучащегося от счастья Кицмана выйти вперед, — Музей Гетти с гордостью представляет свое новое приобретение — Аполлона работы Фидия, единственное выжившее творение этого, возможно, величайшего скульптора классического века. — Она подождала, когда уляжется буря аплодисментов, и продолжила: — Вы видите перед собой уникальный, превосходно сохранившийся фрагмент выполненной в хрисоэлефантинной технике статуи греческого бога Аполлона, датируемой примерно четыреста пятидесятым годом до нашей эры, и…

— Верити Брюс? — перебил ее какой-то человек из первого ряда и, поднявшись с места, направился к сцене.

— Если не возражаете, сэр, то все вопросы в конце, — проговорила она с натужной улыбкой, окинув его высокомерным взглядом.

— Меня зовут Карлос Ортиц, я спецагент ФБР, — представился незнакомец, показывая ей свой значок. — И если вы с мистером Кицманом не возражаете, то я бы хотел задать вам свои вопросы в другом месте.

Люди в зале стали оборачиваться, когда задняя дверь аудитории распахнулась и в нее вошли четверо в черных костюмах.

— Что это такое? — негодующе воскликнула Верити, перекрикивая ропот толпы в зале.

— У меня имеется ордер на ваш арест. Ваш, мистера Майрона Кицмана и мистера Эрла Фолкса, — сообщил Ортиц, и толпа при виде бумажки в его руках загудела еще громче.

Кицман не проронил ни слова, только снисходительная улыбка исчезла с его лица, наполовину закрытого черными очками, когда еще двое агентов встали по обе стороны сцены.

— И в чем же они обвиняются? — поспешил вмешаться директор Бери, становясь рядом с Верити.

— В налоговом мошенничестве в особо крупных размерах, в сговоре по нелегальной перепродаже и сбыту антикварных ценностей и в нелегальном присвоении антикварных ценностей, — отчеканил Ортиц. — Но это только начало списка.

— Это возмутительно! — взорвалась Верити, закрывая лицо от пулеметной очереди вспышек фотокамер. — Я не замешана ни…

Ей не дал договорить поднявшийся среди рядов шум, когда какой-то человек, бросившийся было к выходу, споткнулся о выставленную кем-то из зрителей ногу.

— А вот мистер Фолкс, похоже, не так уверен в своей невиновности, — усмехнулся Ортиц, когда двое сотрудников ФБР подбежали к распростертому Фолксу и начали поднимать его на ноги. — Наденьте на них наручники!

Жалкие протесты Верити и Кицмана утонули в зверином вое толпы, повскакавшей со своих мест и ринувшейся, словно стая голодных гиен, к месту пиршества.

В этой кутерьме никто не заметил мужчину и женщину, которые незамеченными выскользнули из зала.


Виа Аппиа-Антика, Рим, 21 марта, 00:29 | Женевский обман | 1 мая, 12:09