home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 23

Хладная жизнь

На западном берегу острова Черного Яйца, где горы Пия образуют глухую стену, возвышающуюся между Изабеллой и внутренней частью острова, находится так называемый Берег Покойников. Свое название он получил за мрачное, гротескное явление. Из-за странного морского течения, благодаря которому сформировалась погруженная в воду береговая линия, весь мусор, собиравшийся в водах Изабеллы и двигавшийся вдоль этой части острова, рано или поздно оказывался выброшен на берег, ибо поток был слишком ленив, чтобы нести его дальше.

На Берегу Покойников постепенно накапливались остатки скромных рыбацких лодочек и огромные военные броненосцы, ушедшие ко дну на рифах Внешних островов, многие из которых все еще не были отмечены на карте. Иногда от них оставалось всего несколько красных досок, наблюдательный пост или парус, а иногда на берег выбрасывало целое судно, пережившее воинственный прибой, с нутром, развороченным в то время, когда волна за волной била его об огромные черные валуны, магматических детей горы Галигали, формировавших крутой, жестокий берег.

Сегодня, однако, здесь не было ничего столь огромного. Велосипедное колесо, клубок старых рыбацких сетей, в которых запуталось несколько сгнивших туш, и множество мусора, пробывшего в воде так долго, что его невозможно было распознать. Впрочем, была еще одна вещь, которую прилив вынес сегодня на берег; та, что долгое время пребывала на мелководье. Играющие волны то швыряли его к камням, то вновь тащили назад, чтобы откатить чуть дальше на следующей волне, пока болезненный прибой не утратил силы на мучение своей игрушки, выбросив ободранный мешок на черные камни.

Там, среди водорослей, окруженных мухами, среди разбитых бутылок и фрагментов старых досок (вместе с периодическим напоминанием о том, что Изабелла вернулась из Иноземья не с пустыми руками: утонувшая курица, уличный знак, разломанный надвое агрессивными морскими обитателями, деревянный ящик с несколькими коробками дорогого виски, и даже — невероятно — смеющаяся пластмассовая свинья трех футов высотой, одетая шеф-поваром и держащая серебряную тарелку, на которой было написано: «Ешьте больше свинины!») лежало тело, которое волны выкинули на Берег Покойников.

Это были останки человека, хотя тяжелые повреждения, нанесенные телу голодными рыбами снизу и голодными птицами сверху, не позволяли с первого раза распознать его пол.

Впрочем, если бы на этом покинутом берегу кто-то оказался, он все же смог бы это сделать. У останков были большие мужские руки, а также адамово яблоко на разложившемся горле; бедра его были узкими, плечи — широкими. Имелось и несколько намеков на то, как этот человек мог выглядеть при жизни. По какой-то причине большая часть лица осталась нетронута птицами, клевавшими его, когда он плыл по волнам, и если бы кто-то озаботился пристально изучить его черты, он бы пришел к мысли, что, весьма вероятно, когда-то давно ему зашили рот.

Появление тела не осталось незамеченным. Маленькие падальщики, обитавшие на пляже, вылезли из-под камней, которые они использовали в качестве дверей для своих укрытий, и осторожно направились исследовать вновь прибывшего. Крабы, копавшиеся в гнилых водорослях, поспешили по камням к новому мясу. Большинство из них были крошечными, их сине-серые раковины едва превышали длину пальца, но не успели они приблизиться, как появились крабы побольше — в двадцать, а то и тридцать раз крупнее этих малышей; они расталкивали камни, которые катились прочь или падали с берега в пенистые волны.

Внезапная активность приковала внимание птиц биттаму, лениво круживших над пляжем — огромных падальщиков, напоминавших помесь альбатроса и птеродактиля. Издавая громкие голодные крики, они, чуть изменив угол наклона крыльев, начали снижаться по широкой спирали. Но пока они снижались, возник новый претендент на мясо, выброшенное Изабеллой.

Когда-то это существо было крабом, и даже крабом обычных размеров. Но с тех пор что-то или кто-то своей неосторожной магией превратил его в чудовище. Это был альбинос с раковиной, украшенной симметричным узором безумной сложности. У него имелось не меньше семнадцати черных блестящих глаз, сидевших на покачивающихся стебельках; ротовые части двигались безжалостно и стремительно, а массивные клешни то и дело доставляли кусочки съестного, которые он подбирал, в машину челюстей с аккуратностью, неожиданной для такого размера.

Суетливо двигаясь боком, как и все представители его вида, он подобрался к телу. Несколько небольших птиц, остроклювых мекак, которые редко взлетали, предпочитая питаться, размножаться и умирать на берегу, уже пританцовывали у трупа, радуясь такому огромному угощению. В своем крикливом восторге они не заметили приближения альбиноса. Несмотря на размеры, существо было быстрым. Оно подбежало к мекакам, ухватило пару из них своими клешнями-ножницами и рассекло птиц пополам прежде, чем те попытались вырваться.

Остальные с паническими криками бросились врассыпную, размахивая плохо промасленными крыльями, чтобы не попасться в крабьи клешни. Увы. Клац! Третья птица рухнула на камни, лишившись головы. Клац! Клац! Клац! На гальку свалилась еще одна, разрубленная на четыре части.

Теперь альбинос мог полакомиться в одиночестве. Даже птицы биттаму задержали свой спуск и кружили над пляжем, не желая соседствовать с крабом, несмотря на искушающую пищу.

Краб потрогал тело клешнями и осмотрел в поисках лучшего места, откуда можно начать. Он выбрал руку, взяв запястье левой клешней и приподняв ее, чтобы оттяпать пальцы. Но пока он этим занимался, из внутренностей трупа выскользнула длинная живая нить, испускающая болезненный свет.

Нить издала высокий пронзительный визг — самый громкий звук, что слышал этот берег за много лет. Она так стремительно забралась на руку, что у краба не было времени подготовиться к атаке. Нить обернулась вокруг клешни, все еще державшей кисть мертвеца. Ее озарили выбросы синевато-багрового света, гораздо более яркие, чем свет, что она излучала до сих пор. Эти выбросы уловили панцирь крабьей клешни в паутину световых молний и немедленно стянули ее. Клешня треснула, раскололась, и во всех направлениях брызнули куски раковины и частицы плоти.

У краба не было рта, чтобы закричать от боли. Он рванулся прочь от своего мучителя, заскользив по камням, покрытым гнилью. Но шанса сбежать не было. Из колец внутренностей возникла вторая светящаяся нить, свернулась в петлю, бросилась на чудовище, метя в его стебельки, а потом упала на камни перед огромным зверем.

Нить зигзагами заползла под краба и всем своим светящимся телом с такой силой ударила в брюхо, что случилось немыслимое. Краб, правивший этим берегом последние десять лет, убивая всех без разбору, даже если у него имелся большой запас мертвечины, — перевернулся на спину. Его оснащенные шипами ноги яростно били воздух в попытке восстановить равновесие, но тщетно. Воздух внезапно наполнили мухи. Впервые в жизни краб издал тихий жалобный вой, ощутив укол страха.

И у него была на то причина. Он лежал на спине всего несколько секунд, а его враги уже проскользнули под ободок панциря и добрались до мягких тканей. Там они начали подниматься и опадать, подниматься и опадать; их движения были точно выверены, пока какой-то невидимый сигнал не превратил их танец в смерть. И тогда они направили свои светоносные головы в сегментированный живот краба.

Тихий вой краба превратился в визг, но не боли — краб мало что о ней знал, — а чистого ужаса. Это был его кошмар, его единственный кошмар: беспомощно лежать на животе, пока то, что он совсем недавно собирался съесть, внезапно начало поедать его.

Однако яркие нити не собирались устраивать себе ужин из крабового мяса. Их питал только страх, они пировали на его сливках, густых и вязких, а затем, насытившись, возвращались в тело, из которого вылезли.

За то краткое время, что прошло с момента, когда воды Изабеллы выбросили труп на берег, с северо-востока набежали тучи. Это был первый признак надвигающегося шторма, сформированного в крайне нестабильном воздухе над границей самой реальности, где море исчезало в небытии. Спустя две-три минуты дождь превратился в ливень, загнавший всех, кроме тех немногих, что боролись за свою жизнь, назад, в свои норки под большими камнями.

Краб не надеялся спрятаться. Утомленный собственной паникой, он неподвижно лежал под ревущими потоками воды. Буря никак не повлияла на нити, кормившиеся его ужасом. Яркие существа вылезали наружу и уползали обратно, насыщаясь страхом, что пропитывал каждую часть анатомии краба. Сами они в питании не нуждались. Они собирали страх для своего почившего творца, чье тело никогда не покидали, а теперь старались вернуть к жизни.

Будь они разумными созданиями, понимающими, что такое безжалостная хватка смерти, они бы даже не начали его воскрешать. Он был мертв, побит и изломан силой вод, возвращавшихся из Иноземья. Море несло с собой хаотический груз мусора с улиц Цыптауна. Витрины магазинов, фонарные столбы, автомобили, детали автомобилей, люди в автомобилях (иногда еще живые), крыши, двери, окна, вырванные из домов, и бесчисленные остатки жизни, что в них велась: кресла, холодильники, журналы, коврики, люди, игрушки, одежда — мусор и жизнь образовывали месиво навсегда утраченного бытия. Хозяин этих нитей ударялся о множество острых, тяжелых, искореженных кусков мусора, и от этого он мог бы умереть десятки раз, если б к тому моменту уже не был мертв.

Но однажды он оказался в более спокойном потоке, который доставил его тело на Берег Покойников. И теперь, словно в насмешку над этим названием, отрицая все законы разложения плоти, преданный труд нитей, вливавших ужас краба в труп их создателя, принес плоды.

Мертвец пошевелился. Краб не видел чуда, сотворенного своими кошмарами. В какой-то момент, пока нити кормились его страхами, жизнь оставила краба. Вялые движения ног замерли, стоны сменились тишиной.

Альбинос не видел, как труп, которым он едва не пообедал, дернулся на своем ложе из черных камней, и как его веки дрогнули, пока дождь стучал по лишенному плоти лицу. Одна жизнь закончилась, другая же началась.

И так было не впервые. Свой первый вдох Кристофер Тлен сделал много лет назад, будучи недоношенным младенцем. Сейчас он делал его снова, во второй раз. Теперь, однако, этот вдох не был слабым и болезненным. Хотя капли дождя продолжали барабанить по камням так же громко, как раньше, звук, с которым мертвец вобрал воздух в легкие, прокатился по всему берегу, и от его эха камни, лежавшие под другими камнями, а также те, что скрывались еще ниже, стукнулись друг о друга, и звук их столкновения был столь громким, что с ним не мог сравниться даже шум ливня.

Словно по зову этого великого грома, тучи ушли вглубь острова, чтобы очистить место, где все еще действовали законы жизни (и смерти). Берег пребывал в тишине, если не считать дыхания мертвеца и волн Изабеллы, бьющихся о камни.

Столкновения камней прекратились, их задача была завершена. Тлен ожил. Его тело больше не было искалеченным, бесцветным мешком. Воздух вокруг него наполняли миллионы световых форм — воспоминания о жизни, которую он почти потерял. Они кипели, заливая камни живым светом, какого берег не видел многие века. За то время, пока прилив возвращался, уходил и возвращался вновь, взбираясь на берег, исцеление было завершено. По ранам распространялись здоровые ткани, стягивая их и сбрасывая куски гнилой плоти на жесткое каменное ложе.

Маленькие крабы, крошечные зеленые морские ящерицы, укрывавшиеся от дождя под камнями, мекаки, чьих собратьев убил альбинос — все они начали приближаться к человеку, желая покормиться гнилым мясом, от которого избавлялось его выздоравливающее тело. Они не боялись ни человека, ни его световых нитей. Он даже не видел, как они суетятся, очищая берег от последних фрагментов смерти, которые он сбросил, чтобы одеться в жизнь.

Спустя некоторое время он поднялся на ноги. Воспоминания все еще носились в окружающей его тьме, но их значение, направленное на возрождение Тлена, постепенно пропадало, и остатки жизни, которой он когда-то жил, умирали тоже. Все было кончено. Больше он не совершит этих ошибок.

Из раздумий его вывел скрежет металла. Он обернулся к воде и обнаружил источник резких звуков. Прилив вынес на Берег Покойников еще один сувенир из Иноземья — целый грузовик, лишенный трех колес, с обмякшим телом водителя, все еще пристегнутого ремнями безопасности.

До сих пор на лице Тлена не проступало никаких чувств, но теперь легчайшая улыбка коснулась его губ, даже после воскрешения отмеченных шрамами иглы Бабули Ветоши, которая зашила ему рот за то, что он произнес слово «любовь». Он поднес руку ко рту и коснулся шрамов. Улыбка исчезла, но не от того, что Бабуля Ветошь причинила ему боль, а потому, что она оказалась права. Любовь была болезнью. Любовь была самоубийством. Любовь была ядом, болью и унижением.

Он возродился, чтобы стать врагом любви. Чтобы уничтожить ее полностью.

Такая мысль придала ему сил. Он ощутил их подъем и вместе с ним — внезапное желание отметить собственное возвращение в живой, нежный, полный страхов мир.

Он поднял руку и указал на грузовик, находившийся в воде, посреди бурлившего прибоя.

— Вверх, — приказал он.

Грузовик немедленно повиновался, резко накренившись, и из его двигателя полилась вода. Водитель за рулем перекатывался, точно пьяный, а грузовик продолжал свой неуклюжий подъем. У ног Тлена ласкались и резвились преданные кошмары, организовавшие его возвращение к жизни, наблюдая, как забавляется их обнаженный повелитель.

Тлен опустил правую руку до пояса, вытянув ладонь, и кошмары подпрыгнули, обвиваясь вокруг его пальцев, вокруг запястья и руки, устремляясь к любимому месту, где они были рождены — к его голове. Когда-то они плавали внутри воротника вместе со множеством своих собратьев-кошмаров, которых он выпивал и вдыхал. Скоро они снова будут плавать. Но пока что они образовали вокруг его шеи два сияющих кольца и почувствовали себя в раю.

Какое-то время Тлен наблюдал за поднимающимся грузовиком, а затем пробормотал слово, приказывая принести его в жертву. Грузовик тотчас взорвался, превратившись в шар желто-оранжевого пламени, из которого во все стороны, словно крошечные кометы, разлетелись горящие куски, встречая свои отражения и гибель в море. Тлен поднял свое мрачное, трагическое лицо к небу, наблюдая за этим зрелищем, и с его губ сорвался один-единственный лающий звук:

— Ха!

А затем, спустя секунду:

— Какое же воскрешение без салюта!


Глава 22 Поворот | Абарат: Абсолютная полночь | Глава 24 В доме проповедника