home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1

Вообще-то говоря, эта история произошла с моим дедом.

Я бы даже сказал, что она произошла с целым семейством, более того — с целым миром; и теперь у меня нет причин скрывать ужасающие подробности того, что случилось в уединенном доме, затерянном в лесах северного Висконсина.

Начало этой истории скрывается в дымке далекого прошлого, задолго до возникновения рода Элвинов; но я ни о чем таком не подозревал, когда срочно выехал в северный Висконсин в ответ на письмо моего кузена, в котором тот сообщал о резком и внезапном ухудшении здоровья нашего дедушки. Джосайя Элвин всегда казался бессмертным, особенно в дни моего детства; не могу сказать, что со временем он начал меняться, — это был крепкий, широкоплечий старик с крупными чертами лица, коротко подстриженными усами и небольшой бородкой, несколько смягчающей тяжелую квадратную челюсть. У него были небольшие темные глаза, кустистые брови и длинные волосы, отчего дедушкина голова немного напоминала голову льва. Ребенком я виделся с ним редко, и все же его краткие визиты, когда он появлялся в нашей старинной усадьбе близ Аркхема, в Массачусетсе, оказывали на меня огромное впечатление — дедушка ненадолго заезжал к нам перед тем, как отправиться в новое длительное путешествие в самые отдаленные уголки мира: Тибет, Монголию, районы Арктики, малоизвестные острова Тихого океана.

С тех пор прошло много лет; и вот однажды мне принесли письмо от моего кузена Фролина, который жил вместе с дедушкой в старом доме, расположенном далеко в лесу, среди озер северного Висконсина. «Прошу тебя, вырывайся из своего Массачусетса и приезжай к нам. С тех пор как ты был у нас в последний раз, много воды утекло и ветры принесли много перемен. Честное слово, мне очень нужно, чтобы ты приехал. В сложившихся обстоятельствах я не знаю, к кому обратиться. Дедушка несколько не в себе, а мне нужен кто-нибудь, кому я мог бы полностью доверять». В письме не было просьбы бросать все дела и выезжать как можно скорее, и все же в нем ощущалось какое-то странное напряжение, а между строк читалось что-то невысказанное, неуловимое, особенно в этой фразе насчет ветров и перемен и еще в словах: «дедушка несколько не в себе» и «мне крайне нужен кто-нибудь, кому я мог бы полностью доверять».

В то время я работал помощником библиотекаря в Мискатоникском университете в Аркхеме. Дело происходило в сентябре; отпросившись с работы, я отправился прямиком на запад. Я очень торопился — меня подгоняло ощущение, что моего приезда ждут с нетерпением. Из Бостона я самолетом долетел до Чикаго, откуда поездом добрался до окруженной лесами деревушки Хармон, что в штате Висконсин; деревушка располагалась в сказочно красивом месте, недалеко от озера Верхнего, так что во время штормов было слышно, как на озере плещутся волны.

Фролин встретил меня на станции. Моему кузену было под сорок, но выглядел он лет на десять моложе благодаря живым карим глазам и нежному чувственному рту, дававшему неверное представление о характере моего кузена, в действительности твердом и решительном. Фролин был мрачен; впрочем, он всегда отличался серьезностью и даже какой-то дикостью. «Это в нем говорят ирландские корни», — как-то раз сказал по этому поводу дедушка. Здороваясь с кузеном, я заглянул ему в глаза, надеясь найти в них ответ на свой вопрос, но увидел только тревогу — на этот раз глаза кузена выдали его, как замутненные воды пруда выдают какое-то брожение на дне, хотя его поверхность может быть гладкой, как стекло.

— Что у вас случилось? — спросил я, усевшись рядом с ним в машину, на которой мы покатили в край высоких сосен. — Старик слег?

Кузен покачал головой.

— О нет, дело вовсе не в том, Тони. — Он бросил на меня странный, осторожный взгляд. — Сам увидишь, потерпи немного.

— Да в чем дело? — не унимался я. — Я забеспокоился, когда получил твое письмо.

— Этого я и добивался, — серьезно ответил кузен.

— Я абсолютно ничего не понял! — признался я. — Но, как видишь, приехал.

Он улыбнулся.

— Я знал, что ты приедешь. Мне было трудно, очень трудно. Я много раз вспоминал о тебе, прежде чем сесть и написать это письмо, поверь!

— Но если старик не заболел, тогда что?.. Ты писал, что он не в себе.

— Да-да, писал. Подожди, Тони, ты все увидишь сам. Мне кажется, у него что-то с рассудком.

— С рассудком! — воскликнул я, ошеломленный таким несчастьем; было невыносимо представить себе, чтобы такой блестящий ум, как дедушкин, мог безвозвратно угаснуть.

— Не может этого быть! — со стоном воскликнул я. — Фролин! Какого дьявола у вас тут происходит?

Он обернулся ко мне.

— Не знаю. Кажется, что-то ужасное. Если бы дело было только в дедушке! Эта музыка… и все остальное — звуки, запахи и… — Заметив мой взгляд, он отвернулся, явно заставив себя замолчать. — Ах да, я забыл. Не спрашивай меня больше ни о чем. Просто подожди, и все увидишь сам. — Он принужденно засмеялся. — Может быть, рассудок теряет вовсе не старик. Я думал об этом… у меня на то есть причины.

Больше я ничего не сказал, однако почувствовал, как во мне начинает зарождаться страх; сидя рядом с кузеном, я думал о Фролине и Джосайе Элвине, об их старом доме в лесу, среди высоких сосен, о шуме ветра и слабом запахе горящих листьев, долетавшем вместе с ветром откуда-то с северо-запада. В этой части страны смеркается быстро, и, хотя на небе еще переливались огромные аметистово-желтые волны вечерней зари, в лесу, через который мы ехали, было уже совсем темно. Из темноты доносились крики филинов и их более мелких сородичей — ушастых сов, что придавало ночи какое-то мрачное очарование. В остальном тишину нарушали лишь шепот ветра и тихий гул машины, пробирающейся по лесной дороге к дому Элвинов.

— Почти приехали, — сказал Фролин.

Фары автомобиля осветили искореженную сосну, в которую много лет назад попала молния; так и стояла эта сосна, словно иссохшие руки, протянув к дороге свои корявые ветви, — старый ориентир, на который обратил мое внимание Фролин; до дома оставалось не более полумили.

— Если дедушка спросит, — сказал кузен, — ты лучше не говори, что я посылал за тобой. Не думаю, что ему это понравится. Скажи, что просто заехал к нам погостить.

Слова Фролина меня удивили, но я не стал надоедать ему с расспросами.

— Он знает, что я приехал?

— Да. Я сказал ему, что получил от тебя письмо и еду встречать тебя на станцию.

Я прекрасно понимал, что если бы дедушка узнал, что Фролин послал за мной из-за его здоровья, то ужасно бы рассердился; и все же было в этой просьбе что-то еще, помимо опасения ранить дедушкину гордость. И вновь я ощутил этот внезапный, необъяснимый приступ страха.

Вдруг сосны расступились, и впереди показался дом, построенный еще моим двоюродным дядей в пятидесятых годах девятнадцатого века, когда в Висконсин прибыли первые переселенцы; в то время дядя занимался морской торговлей и приехал из Инсмута, мрачного и странного городишки, расположенного на океанском побережье Массачусетса. Это было на редкость несуразное строение, расположенное на склоне холма и утопавшее в его зелени, словно дряхлая старуха, напялившая пышные кружева. Невозможно сказать, в каком архитектурном стиле он был построен, поскольку архитектор явно презирал их все; впрочем, основные детали стиля середины девятнадцатого века он все же сохранил, что придавало дому нелепый и в то же время помпезный вид. Вдоль всего фасада шла длинная веранда, упиравшаяся в конюшни, где в прошлые времена держали лошадей, коляски и тележки и где теперь стояли два автомобиля — единственная часть дома, которую хоть один раз перестраивали. Над подвальным этажом располагались еще два с половиной этажа; из-за темноты было трудно определить, но, по-моему, дом был выкрашен все той же ужасной коричневой краской. Судя по неровному свету, пробивающемуся из-за оконных занавесок, дедушка до сих пор не удосужился подвести электричество, к чему я предусмотрительно подготовился, захватив с собой два фонаря — карманный и настольный, с запасом батареек.

Фролин завел машину в гараж, вылез и, прихватив часть моего багажа, повел меня на веранду, где находилась входная дверь — массивная, отделанная тяжелыми дубовыми панелями, с невероятно огромным железным кольцом. В холле было темно; свет в него проникал только через неплотно прикрытую дверь, расположенную в дальнем конце; я с трудом различил широкую лестницу, ведущую на верхний этаж.

— Сначала я покажу тебе твою комнату, — сказал Фролин, уверенно поднимаясь по лестнице. — Если тебе понадобится, смотри, тут на колонне висит фонарик, — добавил он. — Ты же знаешь нашего деда.

Нащупав фонарик, я зажег его; тем временем Фролин уже стоял перед дверью моей комнаты, которая находилась прямо над главным входом и, как и фасад в целом, выходила окнами на запад.

— Дед запретил нам пользоваться комнатами на восточной стороне, — перехватив мой взгляд, сказал Фролин, а в его глазах читалось: «Видишь, каким он стал!» Не дождавшись моего ответа, он продолжил: — Моя комната рядом с твоей, а с другой стороны от меня, в юго-западном углу — комната Хока, он сейчас готовит ужин.

— А дедушка?

— Он у себя в кабинете, ты должен его помнить.

Я действительно помнил эту странную комнату без окон, построенную согласно распоряжениям моего двоюродного деда Леандра. Она занимала всю заднюю часть дома, то есть его северо-западную и западную сторону, за исключением уголка на юго-западе — там находилась кухня, окна которой освещали входную дверь и холл. Кабинет был как бы вдвинут в склон холма, поэтому в его восточной стене не было окон — что было вполне понятно, однако эксцентричный дед Леандр почему-то оставил без окон и северную стену. Точно по центру восточной стены висела огромная картина — от пола до потолка в высоту и примерно шести футов в ширину. Если бы ее неизвестный автор — которым вполне мог оказаться и сам дедушка Леандр — обладал хотя бы искрой таланта или незаурядности, еще можно было бы понять, почему она была так явно выставлена напоказ, однако картина изображала весьма прозаический северный пейзаж: невысокая гора, пещера, к которой ведет узкая тропа, какое-то размытое, в духе импрессионизма, животное — похожее на медведя, обычного жителя этих мест, — бредет по тропинке к пещере, а выше над темными верхушками сосен маячит что-то вроде хмурого облака. Это сомнительное произведение искусства сразу притягивало к себе внимание входящего, который лишь потом замечал длинные полки с книгами, протянувшиеся вдоль стен, и богатую коллекцию разных интересных вещиц вроде резных фигурок из дерева и камня, которые дядя собрал во время своих поездок за море. Кабинет был безжизненным, как музейный зал, и все же дедушка относился к нему как к живому существу, и кабинет как будто платил ему тем же: казалось, что, когда дедушка входил в свою комнату, даже нелепая картина на стене оживала, приветствуя его.

— Не думаю, что этот кабинет можно забыть, — ответил я с мрачной улыбкой.

— Он проводит там большую часть времени. Можно сказать, почти не выходит, я думаю, с наступлением зимы дед вообще будет выходить из кабинета, только чтобы поесть. Он туда и кровать перетащил.

Я поежился.

— Не могу себе представить, чтобы там можно было спать.

— Я тоже. Но знаешь, по-моему, дед там что-то делает, поэтому я и решил, что у него не все в порядке с головой.

— Может быть, пишет новую книгу о своих путешествиях?

Фролин покачал головой.

— Нет, кажется, что-то переводит. Нашел однажды старые бумаги деда Леандра и с тех пор будто в уме повредился. — Фролин пожал плечами. — Ладно, пошли. Ужин, наверное, уже готов. Сам все увидишь.

Слыша уклончивые замечания Фролина, я было подумал, что дедушка превратился в дряхлого, немощного старика. Что ж, в конце концов, ему было под восемьдесят, а бессмертных людей, как известно, не бывает. Однако я ошибался — наш дед вовсе не изменился, во всяком случае физически. За столом сидел все тот же крепкий старик с седыми, однако далеко не белоснежными усами и бородкой, в которых по-прежнему преобладал черный цвет; его лицо было все таким же моложавым и цветущим. В тот момент, когда я вошел в столовую, старик за обе щеки уплетал ножку индейки. Увидев меня, он слегка приподнял бровь, однако отодвинул тарелку, встал и так спокойно и радушно поприветствовал меня, словно мы не виделись всего полчаса.

— Неплохо выглядишь, — заметил дед.

— Ты тоже, — ответил я. — Старый ты боевой конь.

Он усмехнулся.

— Мой мальчик, я обнаружил кое-что невероятно интересное — неисследованную страну, какой нет ни в Африке, ни в Азии, ни в Антарктике.

Я бросил быстрый взгляд на кузена. Судя по его виду, он слышал это впервые — видимо, до сих пор дед не посвящал его в свои дела.

Затем он спросил меня, как я съездил на запад, и остальная часть ужина прошла в разговорах о семейных делах. Я заметил, что старик упорно расспрашивает меня о наших дальних родственниках, живущих в Инсмуте. Как у них дела? Когда я с ними виделся? Как они выглядят? Но поскольку я о них практически ничего не знал и был твердо убежден, что все они погибли в странной катастрофе, когда город лишился многих коренных жителей, толком рассказать ничего не смог. И все же настойчивые дедушкины вопросы заставили меня задуматься. За время работы в библиотеке Мискатоникского университета я не раз слышал обрывочные рассказы о странном происшествии в Инсмуте. Кажется, туда приезжали военные, ходили слухи о каких-то иностранных агентах, и все же то, что произошло в Инсмуте на самом деле, так и оставалось тайной. Дедушка спросил, не видел ли я когда-нибудь фотографий наших родственников, и, когда я ответил, что нет, был явно разочарован.

— Между прочим, — уныло сказал он, — после Леандра не осталось ни одной фотографии. Никто не знает, как он выглядел. Мне говорил один старожил из Хармона, что Леандр был некрасив и лицом здорово смахивал на лягушку. — Внезапно оживившись, дедушка заговорил быстрее: — Ты понимаешь, что это значит, мой мальчик? Нет, сейчас тебе этого не понять. Придется еще подождать какое-то время…

После он молча пил кофе, барабаня пальцами по столу и уставившись в пространство, словно о чем-то глубоко задумался; внезапно дед встал и вышел из комнаты, попросив нас после ужина зайти к нему в кабинет.

— Ну как? — спросил Фролин, когда наверху хлопнула дверь.

— Странно, — ответил я. — Но, честно говоря, в его поведении нет ничего ненормального. Боюсь, что…

Кузен мрачно улыбнулся.

— Подожди, не спеши с выводами; ты здесь всего два часа.

Мы отправились к деду после ужина, предоставив заботу о грязной посуде Хоку и его жене, которые служили в доме уже более двадцати лет. Внешний вид кабинета нисколько не изменился, за исключением того, что в нем появилась старая двуспальная кровать, придвинутая к стене, разделявшей комнату и кухню. Дедушка явно ждал нас, вернее, меня, и если до сих пор замечания моего кузена можно было назвать загадочными, то я просто не в силах найти подходящее слово, чтобы описать последующий разговор.

— Ты когда-нибудь слышал о Вендиго? — спросил меня дед.

Я ответил, что слышал, что это мифологическое существо из легенд северных индейцев, огромное чудище, обитающее в глухих лесах.

Тогда дедушка спросил, не считаю ли я, что это чудовище может быть как-то связано с божеством воздуха. Когда я ответил утвердительно, он удивился и спросил, где я познакомился с этой индейской легендой, к которой Вендиго не имеет никакого отношения.

— Я работаю в библиотеке и прочитал много разных книг, — ответил я.

— Ах, вот как! — воскликнул дед и потянулся за книгой, лежавшей рядом с ним. — В таком случае эта книга тебе, наверное, знакома.

Я взглянул на тяжелый фолиант в черном переплете, на корешке которого золотыми буквами было выведено: «“Изгой” и другие рассказы», Г. Ф. Лавкрафт.

— Такая книга у нас есть, — кивнув, ответил я.

— Значит, ты ее читал?

— О да. Очень интересно.

— И знаешь, что в ней написано о происшествии в Инсмуте? Я имею в виду рассказ «Морок над Инсмутом». Как твое мнение?

Я попытался вспомнить, о чем говорилось в рассказе: кажется, о каких-то ужасных морских тварях, порождении Ктулху, древнейшего существа, живущего на дне океана.

— У автора было очень богатое воображение, — сказал я.

— Почему «было»? Он что, умер?

— Да, три года назад.

— Жаль. Я хотел узнать у него одну вещь…

— Но, дедушка, это же выдумка… — начал было я.

Он не дал мне договорить.

— Если ты до сих пор не можешь толком объяснить, что произошло в Инсмуте, то как можешь быть уверен, что все это выдумка?

Пришлось мне согласиться, и дед сразу успокоился. Вытащив из ящика стола толстый конверт с несколькими трехцентовыми марками 1869 года — мечтой всех коллекционеров, — он вынул из него какие-то бумаги, сказав, что они принадлежали Леандру, завещавшему их сжечь. Просьба его, однако, не была исполнена, поскольку, как объяснил нам дед, он решил оставить бумаги себе. С этими словами он протянул мне несколько листков и, пристально глядя на меня, попросил их прочесть.

Это были отрывки из какого-то длинного письма, написанного неверным, корявым почерком, да еще с жуткими ошибками. Некоторые предложения, на мой взгляд, были вообще лишены смысла; листок, который я изучал дольше других, содержал какие-то странные фразы. В глаза бросились такие слова, как «Итакуа», «Ллойгор», «Хастур»; возвращая листки деду, я вдруг вспомнил, что уже где-то встречал эти слова, причем совсем недавно. Однако я промолчал. Деду я сказал, что Леандр, судя по всему, обожал морочить людям голову.

Дедушка рассмеялся.

— Так я и думал. А я-то надеялся, что твоя реакция будет такой же, как моя, но, к сожалению, ты меня подвел. Разве ты не видишь, что это шифровка?

— Ну конечно! Вот почему все так непонятно.

Дед усмехнулся.

— Это простой шифр в своей основе, но расшифровке поддается с трудом. Я с ним еще не закончил. — Он постучал пальцем по конверту. — Речь идет о нашем доме; нас неоднократно предупреждают о том, что следует быть осторожными и не переступать через порог, иначе произойдет нечто ужасное. Мальчик мой, я несчетное количество раз перешагивал через все пороги, какие есть в доме, и ничего не заметил. Значит, где-то существует еще один порог, который я не переступал.

Видя, с каким воодушевлением он говорит, я невольно улыбнулся.

— Если дедушке Леандру захотелось кого-нибудь одурачить, ему это удалось, — сказал я.

Внезапно деда словно подменили. Гневно отшвырнув бумаги в сторону, он жестом приказал нам покинуть кабинет. Было хорошо видно, что мы с Фролином просто перестали для него существовать.

Мы встали, извинились и вышли.

Оказавшись в полутемном холле, мы молча переглянулись, после чего, не сказав друг другу ни слова, поднялись на второй этаж и разошлись по своим комнатам.


предыдущая глава | Маска Ктулху | cледующая глава