home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


3

Примерно тогда же мне стала приходить в голову прелюбопытнейшая фантазия.

Мне начало мерещиться, будто в моем доме посреди долины есть кто-то еще — совершенно посторонний человек, вторгшийся извне. Ему вообще здесь не место. Хотя казалось, что его занятие — писать картины, я был вполне уверен, что он сюда приехал что-то вынюхивать. Я видел его лишь изредка и мимолетно: случайные отражения в зеркале или оконном стекле, когда я сам находился поблизости. Но в северной комнате на первом этаже имелись улики его работы: неоконченный холст на мольберте и еще несколько, уже готовых.

У меня не было времени следить за ним, ибо Он снизу распоряжался мной, и всякую ночь я спускался туда с пищей — не для Него, ибо Он питался тем, что не ведомо ни одному смертному, а для тех, кто сопровождал Его в глубинах, кто выплывал из провала в пещере. Мне они казались карикатурами, рожденными от людей и земноводных: перепончатые руки и ноги, жабры и широкие лягушачьи рты, громадные вытаращенные глаза, способные видеть в самых темных глубинах великих морей — там, где Он спит, ожидая, когда можно восстать снова и выйти на поверхность, чтобы вернуть себе царство, которое было и на Земле, и в пространстве, и во времени, по всей этой планете, где Он некогда правил, вознесенный превыше прочих, до тех пор, покуда Его не свергли.

Возможно, фантазия эта возникла после того, как я случайно наткнулся на старый дневник: он валялся в погребе и весь заплесневел, словно его потеряли давным-давно — и это было хорошо, поскольку в нем содержалось то, чего не следовало видеть никому постороннему. Я начал внимательно читать его — как книгу, которой дорожил с самого детства.

Первые страницы были вырваны и сожжены в припадке страха, прежде чем пришло какое бы то ни было осознание. Но неразборчивый почерк на остальных все же можно было прочесть…

«8 июня

Пошел на место встречи в восемь, притащил теленка от Моров. Насчитал сорок два Глубинных. Еще один — не такой, как они, похож на осьминога, но не осьминог. Пробыл там три часа».

Такой была первая запись, которую я увидел. После нее все записи одинаковы — о путешествиях под землю, к провалу, о встречах с Глубинными и время от времени — с другими подводными обитателями. В сентябре того же года — катастрофа…

«21 сентября

Ямы переполнены. Понял — что-то ужасное случилось на Рифе Дьявола. Кто-то из старых дурней в Инсмуте проболтался, и агенты правительства пришли на пароходах и подводных лодках взрывать Риф и набережные Инсмута. Большинство Маршей спаслось. Убито много Глубинных. Подводные взрывы не достигли Р’льеха, где Он спит и видит сны…

22 сентября

Новые сообщения из Инсмута. Убит 371 Глубинный. Из города забрали многих — всех, кого выдавала “внешность” Маршей. Один сказал, что все, кто остался от клана Маршей, убежали на Понапе. Сегодня ночью здесь трое Глубинных оттуда; говорят, что помнят, как приходил старый капитан Марш, и какое соглашение заключил с ними, и как взял одну из них себе в жены, и были дети, рожденные от человека и Глубинных, преобразившие навеки весь клан Маршей, и как с тех самых пор для судов Марша плавание всегда благоприятно, а все его морские предприятия преуспевают выше самых смелых мечтаний: они стали самой богатой и влиятельной семьей в Инсмуте, куда переехали жить днем в домах, а по ночам ускользать и быть вместе с Глубинными у Рифа. Дома Маршей в Инсмуте сожгли. Значит, правительство знало. Но Марши вернутся, говорят Глубинные, и все начнется снова — до того дня, когда Великий Старый под морем восстанет вновь.

23 сентября

Ужасные разрушения в Инсмуте.

24 сентября

Много лет пройдет, пока инсмутские места не будут готовы вновь. Они будут ждать, пока не вернутся Марши».

Про Сета Бишопа могут болтать все, что вздумается. Нет, он не так прост. Это записи весьма образованного самоучки, и вся его работа в Мискатонике не напрасна. Он один в окрестностях Эйлсбери знал, что скрывалось в глубинах Атлантики; другие этого и не подозревали…

Таковы были мои мысли в то время и таковы были мои дневные занятия в доме Бишопов. Я так думал, я так жил. А по ночам?

Как только на дом опускалась тьма, я острее, чем когда-либо, осознавал: что-то надвигается. Но память моя как-то умолкает, когда дело доходит до того, что должно было происходить. Могло ли быть иначе? Я знал, почему мебель убрали на веранду: Глубинные начали выходить по тоннелю наружу и поднимались в дом. Они были земноводными. Они буквально вытесняли мебель, и Сет не стал заносить ее обратно.

Каждый раз, когда я зачем-либо уходил из дому, расстояние, казалось, позволяло мне видеть все в должной перспективе — что было уже невозможно, пока я находился внутри. Отношение соседей стало еще более угрожающим. Теперь не только Бад Перкинс приходил смотреть на дом, но и кое-кто из Боуденов и Моров, а также какие-то люди из Эйлсбери. Я впускал всех без всяких объяснений — тех, кто не боялся войти, то есть. Бад не входил никогда, Боудены — тоже. Но остальные тщетно искали то, что ожидали найти, — и не находили.

На что они рассчитывали? Конечно, не на то, чтобы отыскать своих коров, цыплят, поросят или овец, которых, как они утверждали, «забрали». Зачем они мне? Я показывал им, насколько скромно живу, они смотрели картины. Но все до единого уходили неубежденными, мрачно покачивая головами.

Мог ли я сделать что-нибудь еще? Я знал, что меня боятся и ненавидят — и стараются держаться подальше от дома.

Но они все равно беспокоили и раздражали меня. Иногда я просыпался к полудню, изможденный, как будто не спал вовсе. Больше всего тревожило, что часто я оказывался одетым, тогда как точно знал, что спать ложился раздевшись, — и обнаруживал, что моя одежда забрызгана кровью и руки мои тоже в крови.

Днем я боялся заходить в подземный проход, но однажды заставил себя это сделать. Я спустился с фонарем и тщательно осмотрел пол тоннеля. Там, где земля была мягкой, я увидел отпечатки множества ног, ведущие и туда, и обратно. Большинство следов было человеческими, но среди них встречались и очень подозрительные следы босых ног с размытыми отпечатками пальцев, как будто между этими пальцами были натянуты перепонки. Признаюсь, я с содроганием отводил от них луч фонаря.

То, что я увидел на краях провала к воде, наполнило меня таким ужасом, что я бросился прочь по тоннелю. Что-то выползало из водных глубин — следы были явны и понятны, и что там происходило, нетрудно было себе вообразить, ибо уликами были разбросанные немые останки, белевшие в луче света.

Я знал, что долго это продолжаться не может и ненависть соседей неизбежно вскипит и прорвется наружу. Ни в этом доме, ни во всей долине невозможно было достичь мира и спокойствия. Оставалась старая злоба, старая вражда — они здесь процветали. Вскоре я потерял всякое представление о ходе времени; я в буквальном смысле существовал в ином мире, ибо дом в долине и был точкой вхождения в иное царство бытия.


Не знаю, сколь долго я прожил в доме — возможно, недель шесть, возможно, два месяца, — когда однажды ко мне явился окружной шериф с двумя помощниками. У них был ордер на мой арест. Шериф объяснил, что не хотел бы его использовать, но ему нужно меня допросить, и если я не пойду с ним и его людьми добровольно, у него не останется иного выхода — только арестовать меня. Он признался, что обвинения достаточно серьезны, хоть и кажутся ему сильно преувеличенными и ничем не мотивированными.

Я без возражений отправился с ними в Аркхем, древний городок под острыми двускатными крышами, где почувствовал себя необъяснимо легко и совершенно не боялся того, что мне грозило. Шериф был настроен дружелюбно: у меня не было ни малейших сомнений, что на этот шаг его вынудили мои соседи. Теперь, когда я сидел напротив него в участке, он готов был извиниться за доставленное беспокойство. Стенографист приготовился записывать мои ответы.

Шериф начал с вопроса, почему меня не было дома позавчера ночью.

— Мне об этом ничего не известно, — ответил я.

— Но вы же не можете выходить из дому и не знать об этом.

— Если хожу во сне, то могу.

— А вы страдаете сомнамбулизмом?

— Не страдал, пока сюда не приехал. А теперь — просто не знаю.

Он продолжал задавать с виду бессмысленные вопросы, постоянно уходя в сторону от главной цели своего задания. Но в разговоре она постепенно выплыла. Ночью на пастбище видели человеческую фигуру — она вела стаю каких-то животных на пасшееся стадо. Весь скот, кроме пары коров, был буквально разорван на куски. Стадо принадлежало молодому Серено Мору; именно он выдвинул против меня обвинение; его к этому действию подстрекал Бад Перкинс, еще более настойчивый.

Теперь, когда обвинение прозвучало, выглядело оно просто смешным. Сам шериф, очевидно, тоже это чувствовал, ибо стал еще более предупредителен. Я едва сдерживал хохот. Какой мотив мог быть у меня для столь безумного поступка? И каких таких «животных» я мог вести на пастбище? У меня никаких животных нет и в помине — ни кошки, ни собаки.

Тем не менее шериф вежливо стоял на своем. Как у меня на руке появились эти царапины?

Я, кажется, сам впервые в жизни их увидел и стал задумчиво их рассматривать.

Я что — собирал ягоды?

Да, я ему так и ответил. Но прибавил, что совершенно не помню, поцарапался ли при этом.

Шериф вздохнул с облегчением. Он сообщил, что место нападения на скот было с одной стороны обнесено живой изгородью из кустов ежевики; это совпадение с моими царапинами бросалось в глаза, и он не мог его игнорировать. Казалось, однако, что он вполне удовлетворился моими ответами: скрывать мне явно было нечего — и стал более разговорчивым. Так я узнал, что как-то раз похожее обвинение выдвигали против Сета Бишопа, но, как и сейчас, доказать ничего не удалось: обыскали весь дом, и к тому же нападение на скот было столь немотивированным, что на основе одних лишь темных подозрений соседей привлечь к суду никого не смогли.

Я заверил его, что совершенно не против того, чтобы мой дом тоже обыскали. Шериф при этом ухмыльнулся и вполне дружелюбно сказал, что это уже сделано: пока я находился в его обществе, дом обшарили от чердака до погреба и ничего не нашли, как и тогда.

И все же, когда я вернулся к себе в долину, мне стало тягостно и беспокойно. Я пытался не заснуть и посмотреть, как будут ночью развиваться события, но не удалось. Уснул я крепко — и не в своей спальне, а в кладовой, где размышлял над странной и ужасной книгой, написанной рукою Сета Бишопа.

В ту ночь мне опять снился сон — впервые после первого моего сна в этом доме.

Мне снова явилось громадное бесформенное существо, поднявшееся из затопленного провала в пещере под домом. На сей раз оно не было туманной эманацией — оно стало поразительно, жутко реальным: его плоть казалась высеченной из древней скалы. Эта огромная гора материи венчалась головой без шеи. От нижнего края головы отходили гигантские щупальца, которые извивались и разворачивались, вытягиваясь на невообразимую длину. Все это поднималось из воды, а вокруг плавали Глубинные, содрогаясь в экстазе обожания и раболепия; и вновь, как и прежде, звучала зловеще прекрасная музыка, и тысяча нечеловеческих глоток хрипло пела в восторге преклонения:

— Йа! Йа! Ктулху фхтагн!

И вновь под домом, во внутренностях земли зазвучали раскаты гигантского топота…

Тут я проснулся и, к собственному ужасу, действительно услыхал эти шаги под землей — и ощутил, как содрогается дом и вся долина, а вдалеке, в глубинах под моим домом, затихает неописуемая музыка. Охваченный смертельным страхом, я вскочил и выбежал наружу, слепо пытаясь спастись, — и столкнулся с еще одной опасностью.

Передо мной стоял Бад Перкинс, и в грудь мне было нацелено его ружье.

— Ну и куда это вы собрались? — осведомился он.

Я остановился, не зная, что сказать. Дом за моей спиной молчал.

— Никуда, — наконец вымолвил я. Затем любопытство победило нелюбовь к соседу, и я спросил: — Ты что-нибудь слышал, Бад?

— Мы все это слышим каждую ночь. Теперь мы сами охраняем наш скот. И вам лучше это знать. Мы не хотим стрелять, но если придется — будем.

— Это не я сделал, — сказал я.

— Больше некому, — кратко ответил он.

Я просто физически чувствовал его враждебность.

— Так было, когда здесь жил Сет Бишоп. Мы не уверены, что его и теперь здесь нет.

При этих его словах я ощутил, как на меня наваливается страшный холод, и в эту минуту дом у меня за спиной — со всеми его затаившимися кошмарами — показался более дружелюбным, чем эта тьма снаружи, где Бад и его соседи стоят на страже с оружием таким же смертоносным, как и то, что я мог найти в черных стенах. И Сет Бишоп, возможно, столкнулся с этой ненавистью: быть может, мебель так и не внесли в дом, оставив на веранде как защиту от соседских пуль.

Я повернулся и пошел обратно в дом, не произнеся больше ни слова.

Внутри все уже было тихо. Нигде не раздавалось ни звука. Я и вначале счел необычным, что в брошенном жилище не оказалось ни следа мышей или крыс, — мне известно, как быстро эти маленькие создания занимают дома. Теперь я бы только обрадовался шороху их лапок или глоданью. Но не было ничего — лишь смертельная, грозная неподвижность, будто сам дом знал, что окружен кольцом мрачных решительных людей, вооруженных против ужаса, который они сами не могли осознать.

Было очень поздно, когда я наконец уснул.


предыдущая глава | Маска Ктулху | cледующая глава