home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


«ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Пациент: Эндрю Фелан, возраст — 28 лет, белый, родился в Роксбери, Масс.

Сон 1.

Профессор Шрусбери входит в мою комнату, держа в руках листки с записью своей беседы с моряком и несколько карандашей. Он будит меня и говорит: “Идем”. Профессор открывает окно моей комнаты, которое выходит на юг, и выглядывает наружу. Ночь очень темная. Профессор оборачивается и говорит: “Сейчас, одну минуту”, словно мы куда-то торопимся. Он достает из кармана причудливой формы свисток и дует в него. Раздается звук, похожий на пронзительный вой, и профессор кричит в пространство: “Йа! Йа! Хастур! Хастур кф’айак ’вулгтмм, вугтлаглн, вулгтмм! Ай! Ай! Хастур!”

Затем он берет меня за руку, подводит к окну, мы забираемся на подоконник и вместе прыгаем в темноту. Я чувствую, что на чем-то сижу; я смотрю вниз и вижу, что мы с доктором летим, сидя на спинах огромных черных чудищ, похожих на летучих мышей, летим со скоростью света. Очень скоро мы опускаемся в какой-то местности, окруженной высокими горами. Сначала мне кажется, что она необитаема, но потом выясняется, что мы находимся там, где некогда зародилась древняя цивилизация. Я вижу какое-то сооружение, сложенное из огромных гранитных блоков трапециевидной формы, с огромными колоннами. Здание окружено крепостным валом вдвое выше человеческого роста. Однако доктор Шрусбери ведет меня не к зданию, а сворачивает в сторону, и мы идем по какой-то старой дороге, мимо руин древних мегалитических сооружений; мы заходим все дальше в глубь узкого ущелья, минуем долины, раскинувшиеся среди гор, затем сходим с дороги и пробираемся по узким горным тропам, проложенным среди острых скал.

Мы продвигаемся очень быстро; впрочем, место и время не имеют для нас значения. Я совсем не ощущаю времени; я вообще ничего не ощущаю. Стоит ночь, в небе сияют звезды: я вижу Южный Крест, огромную звезду Канопус и многие другие; доктор Шрусбери, похоже, хорошо знает путь, поскольку вскоре мы приходим на место и я вижу, как доктор прижимает ладони к огромной каменной стене на берегу бурной реки, протекающей по дну ущелья.

Неожиданно кусок стены отходит в сторону, и открывается проход. Мы входим; я вижу короткий и узкий коридор, ведущий круто вниз. Доктор Шрусбери идет туда, я следую за ним; мне кажется, что мы плывем. Внезапно коридор обрывается, и мы оказываемся в огромной подземной пещере, залитой таинственным зеленым светом, какой бывает под водой; этот свет как будто струится от небольшого озера, расположенного неподалеку. Это та самая пещера, о которой рассказывал моряк Фернандес. Доктор Шрусбери подходит прямо к воде, опускает в нее палец, затем пробует ее на вкус; я делаю то же самое, не обращая внимания на полосу скользкого зеленовато-черного ила, протянувшуюся вдоль берега. Земли здесь вообще мало — лишь тонкий слой ила на камнях. Вода оказывается соленой.

— Я так и думал, — говорит доктор Шрусбери. — Вода в озеро поступает по подземным каналам из океана. Очевидно, отсюда можно попасть прямо в течение Гумбольдта.

Он велит мне записать сей факт, что я и делаю; кроме того, я подробно описываю пещеру — во всяком случае, то, что могу разглядеть при слабом свете.

— Уже второй раз я сталкиваюсь с этим течением в сходных ситуациях. Мне кажется, оно непременно должно где-то выходить к подводному городу Р’льех, — бормочет себе под нос профессор, а я быстро записываю его слова.

В это время в пещере появляется индеец. Увидев его, доктор Шрусбери немедленно подходит к нему и начинает что-то говорить по-испански; индеец молча качает головой и угрожающе поднимает дубинку, которую держит в руке. Тогда профессор достает из кармана странный камешек в виде пятиконечной звезды и показывает его индейцу. Тот сразу успокаивается и дружелюбно кивает профессору, который переходит сначала на один неизвестный мне язык, потом на другой, издавая примерно такие же ужасные звуки, какие он выкрикивал, стоя на подоконнике. Индеец начинает ему отвечать, профессор переводит его слова, чтобы я мог все записать.

— Где дверь, что ведет к Ктулху?

— Там, — отвечает индеец, показывая на озеро, — но время еще не пришло.

— Это только одна дверь. Ты знаешь, где находятся остальные?

— Нет. Я знаю эту. Это его вход.

— Сколько нас здесь?

Формулируя вопрос подобным образом, профессор как бы дает понять индейцу, что мы имеем полное право находиться в пещере. И получает ответ: в Кордильера-де-Вильканота находится около двухсот почитателей Ктулху.

В этот момент на поверхности озера появляется рябь, затем волны, и вот уже вода кипит и бурлит: поведение профессора резко меняется. Он стоит на берегу, внимательно наблюдая за бурлящей водой, затем поворачивается к индейцу и спрашивает, когда состоится следующая встреча.

— Завтра ночью. Ты пришел на день раньше.

Доктор Шрусбери направляется к выходу из пещеры, уводя меня с собой. На пороге он оборачивается, я тоже. И я вижу что-то ужасное. Не могу это описать. Из воды медленно поднимается нечто огромное и бесформенное, его очертания все время меняются. Слышится чудная, неземная музыка, в которую вплетается пронзительный свист. Профессор дергает меня за рукав, и мы покидаем пещеру. Доктор Шрусбери вновь вызывает летучих мышей, которые в мгновение ока доставляют нас на Кервен-стрит».


Самым удивительным в этом сне было не то, что я видел пещеру, описанную Фернандесом, а то, что запомнил ее до мельчайших деталей так, словно побывал в ней сам, — вот что беспокоило меня сильнее всего. И не только это. Во-первых, подозрительно быстро усыпивший меня мед доктора Шрусбери; во-вторых, странная потеря памяти — я совершенно не помнил, снимал ли я туфли перед тем, как завалиться в постель, однако утром, когда я проснулся и увидел солнечный свет, льющийся в мое окно, туфель на мне не было, из-за чего мне пришлось спускаться вниз в домашних тапочках. На мой вопрос профессор ответил, что отдал туфли в чистку; приписав этот поступок его эксцентричности, я все же остался в недоумении — неужели он заходил в мою комнату, чтобы самолично снять с меня туфли и отправить их в чистку?

Всю первую половину дня профессор читал мне лекции о языках древних зловещих культов, таких как наакаль, акло и цатхо-йо, а также цитировал отрывки из жуткой книги под названием «Некрономикон», написанной безумным арабом Абдулом Альхазредом. Особенно мне запомнились две строчки, которые, как выяснилось позднее, оказались ужасным предзнаменованием:

Не то мертво, что вечность охраняет,

Смерть вместе с вечностью порою умирает[67].

Более всего профессора интересовал р’льехский язык. В «Некрономиконе» и в необъяснимом и ужасном «Тексте Р’льеха» говорилось о приближении срока, когда Ктулху наконец-то выйдет из своего заточения; в этой связи можно вспомнить некоторые туманные предсказания Нострадамуса, написанные им на латыни, о приближении конца света; если же присоединить ко всему этому еще и рассказ моряка, то выводы напрашиваются сами собой — за последние десятилетия по всему миру наблюдается возрождение древних и весьма опасных культов.

Не имело смысла отрицать тот факт, что, каким бы искренним и заботливым человеком ни казался мне доктор Шрусбери, он делал все возможное, чтобы я знал о нем как можно меньше. О чем бы ни рассказывал мне профессор, он либо насыщал свою речь терминами, о которых я не имел ни малейшего представления, либо превращал ее в набор отдельных фраз, соединить кои в одно целое я был просто не в силах. Короче говоря, к концу дня я знал не более, чем после первого разговора с профессором, а именно: что он изучает древние языческие культы, сохранившиеся до наших дней в самых глухих уголках земли. Я выслушал ряд замечаний по поводу каких-то огромных монстров, которых он называл Властителями Древности, а также несколько цитат из книги графа д’Эрлетта «Cultes des Goules», «Пнакотикских рукописей», «Libor Ivonie» и сочинения «Unaussprechlichen Kulten» фон Юнца вкупе с туманными фразами о таких созданиях, как Ньярлатхотеп, Хастур, Ллойгор, Ктугха, Азатот, которые, подобно Ктулху, имели своих почитателей, — в общем, все это, вместе взятое, оказывалось выше моего понимания. А непонятные, наполненные каким-то жутким смыслом отрывки из древних книг, которые профессор велел мне переписывать в трех экземплярах? Должен признаться, в них я также практически ничего не понимал. Некоторые из них, неизвестно по какой причине врезавшиеся мне в память, я привожу ниже:

«Уббо-Сатла есть источник, вечное начало, откуда пришли те, кто посмел восстать против Старших Богов, правивших на Бетельгейзе, кто пошел на Старших Богов войной, это они, Властители Древности под предводительством слепого безумца, бога Азатота, и Йог-Сотота, кто Весь-в-Одном и Один-во-Всем, над коим не властны время и пространство и кому служат ’Умр Ат-Тавил и Властители, кто вечно мечтает о том времени, когда вновь воцарятся те, кому по праву принадлежит Земля и вся Вселенная, коей они часть… Великий Ктулху поднимется из Р’льеха; Хастур Невыразимый прилетит с темной звезды, что в Гиадах возле Альдебарана, сияющего, как красный бычий глаз; Ньярлатхотеп будет вечно выть во тьме; Шуб-Ниггурат породит тысячу отпрысков, кои начнут размножаться и станут повелевать всеми лесными нимфами, сатирами, лепреконами и малым народцем; Ллойгор, Зхар и Итакуа будут летать среди звезд, и народ чо-чо, что служит им, будет прославлен; Ктугха будет охранять свое царство на звезде Фомальгаут, а Цатоггуа покинет Н’каи… И будут Они ждать возле врат, ибо близок заветный день, Старшие Боги спят и видят сны, а те, кто знает слова заклятий, наложенных на Властителей Древности, знают также, как снять эти заклятия и как повелевать слугами тех, кто ждет своего часа за Пределом».

Часть этого дня профессор провел в лаборатории на первом этаже, где, кажется, проводил химические опыты, предоставив мне заниматься своими делами, а после полудня объявился, держа в руках мои сверкающие чистотой туфли, и велел отправляться в библиотеку Мискатоникского университета, чтобы переписать страницу 177 из «Некрономикона».

Обрадовавшись, что смогу вырваться из этого дома хотя бы на короткое время, я немедленно бросился исполнять поручение. Текст, написанный на латыни, принадлежал Олаусу Вормию и показался мне столь же бессмысленным, как и все предыдущие, хотя, честно говоря, в глубине души у меня уже начали зарождаться первые подозрения, в которых я боялся признаться даже самому себе, стараясь быть беспристрастным, как настоятельно советовал мне доктор Шрусбери. Текст оказался коротким, к тому же его уже переписывали — он попадался мне на глаза этим утром, — но профессор велел переписать еще раз, поскольку, по его словам, в прежней копии могли оказаться ошибки.

«Ибо в пятиконечной пещере из серого камня, в древнем Мнаре, лежит оружие против ведьм и демонов, против Глубоководных, и дхолей, и воормисов, и чо-чо, и мерзких миго, и шогготов, и валусианцев, и всех тех, кто служит Властителям Древности и их Отродью, но против самих Властителей это оружие бессильно. Тот, кто владеет пятиконечным камнем, сможет подчинить себе всех, кто ползает, плавает, ходит или летает к источнику, откуда нет возврата.

На земле Йих и в великом Р’льехе, в Й’хан-тлеи и в Йоте, на Югготе и Зотхике, в Н’каи и на К’н-йане, на Кадате в Холодной Пустыне и на озере Хали, в Каркозе и на Ибе, везде будет Его власть; но как гаснут и умирают звезды, как остывают солнца, как растет расстояние между звездами, так слабеет власть — заклятие пятиконечного камня, наложенное Старшими Богами на Властителей, и придет время, как уже было однажды, и все узнают, что

Не то мертво, что вечность охраняет,

Смерть вместе с вечностью порою умирает».

Я старательно занимался переписыванием страницы, как вдруг заметил, что за мной пристально наблюдает пожилой библиотекарь, который даже подошел ко мне поближе. Поскольку «Некрономикон» — книга весьма редкая (существует всего пять ее экземпляров), я, естественно, предположил, что старик просто следит за ценной вещью, однако вскоре понял, что его интересует не книга, а я сам; поэтому, закончив работу, я откинулся на спинку стула, предоставив себя в распоряжение старика.

Он с радостью ухватился за эту возможность и первым делом представился, назвавшись старым жителем Аркхема. Не я ли тот молодой человек, что работает у профессора Шрусбери? Я ответил, что да, тот самый. Старик сверкнул глазами; его пальцы задрожали. Видимо, сказал старик, я нездешний, поскольку о профессоре ходят весьма странные слухи.

— Где он провел последние двадцать лет? — спросил мистер Пибоди. — Он вам это говорил?

Я удивился.

— Какие двадцать лет?

— Как, вы не знаете? Что ж, теперь понятно, почему он вам ничего не сказал. Так вот, двадцать лет назад профессор Шрусбери внезапно исчез, словно в воздухе растворился. Три года назад он вернулся — ничуть не изменившись, заметьте, и с тех пор живет, как будто ничего не случилось. «Путешествовал», — вот что он отвечал на все вопросы. Но скажите, как может человек исчезнуть среди бела дня, прямо на улице? Двадцать лет о нем не было ни слуху ни духу, со своего банковского счета он не снял ни пенни, и что же? Через двадцать лет он возвращается как ни в чем не бывало, не изменившись ни на йоту — нет, сэр, в этом есть что-то противоестественное. Если он путешествовал, то на какие деньги? В то время я работал в банке и потому знаю, что говорю.

Старик произнес эту тираду так быстро, что до меня не сразу дошел смысл сказанного. Что ж, нет ничего удивительного в том, что профессор Шрусбери вызывает у местных жителей суеверный страх; старинный Аркхем с его мансардными крышами и подслеповатыми окнами, с его легендами о ведьмах и колдунах был весьма плодородной почвой для всяких слухов и домыслов, особенно если дело касалось таких ученых, как доктор Шрусбери.

— Он мне ничего не говорил, — ответил я, стараясь сохранять достоинство.

— И не скажет. Можете не спрашивать. Это, конечно, не мое дело, только вот что я вам скажу: он никогда ни с кем не общается, просто живет сам по себе, и все.

Мне показалось, что продолжать разговор о профессоре в таком тоне не стоит, поэтому я вежливо, но твердо сказал, что его поведению можно найти вполне логичное объяснение, на что старик, ответив: «Мы их уже все перебрали, и ни одно не подходит!» — отошел в сторону, я же решил ненадолго задержаться в библиотеке. Заинтригованный словами мистера Пибоди, я взял подшивки двух местных периодических изданий — «Газетт» и «Эдвертайзер».

Пибоди оказался прав: доктор Шрусбери действительно исчез, когда шел по проселочной дороге недалеко от Аркхема, где в последний раз его видели сентябрьским вечером двадцать три года назад. Причина исчезновения так и осталась неясной; дом профессора был заколочен до появления претендентов на имущество, но, поскольку таковых не оказалось, налог на собственность пришлось выплачивать адвокатам профессора. Так продолжалось до тех пор, пока однажды, то есть три года назад, доктор Шрусбери не появился в городе, живой и здоровый, но при этом категорически отвергающий все расспросы на тему, где он был. Вновь поселившись в своем доме, он, как и прежде, целыми днями занимался исследованиями — с той только разницей, что они приняли несколько иное направление. Газеты ухватились за эту историю, однако вскоре были вынуждены оставить профессора в покое, поскольку он решительно пресекал все попытки заставить его рассказать о случившемся, и статьи с рассуждениями на эту тему разом исчезли с газетных полос.

Меня это все порядком удивило, хотя если разобраться — разве профессор не имеет права хранить молчание, если считает это нужным? И все же что-то здесь было не так, и после всего прочитанного у меня остался неприятный осадок. Выходило так, что я попал в очень и очень запутанную историю. По-видимому, репутация доктора Шрусбери носила довольно разноречивый характер, и, хотя до сих пор ни один человек не пытался в чем-либо его обвинить, я почувствовал, как во мне начинает расти недоверие.

Когда я вернулся в дом на Кервен-стрит, профессор сидел в своем кабинете, с величайшей осторожностью занимаясь каким-то свертком, лежавшим перед ним на столе. Как только я вошел, он небрежным жестом забрал у меня переписанную страницу и сразу дал мне следующее задание: когда я отправлюсь по магазинам, помимо продуктов купить еще кое-какие нужные ему вещи. Взглянув на список, я изумился — профессору требовались химические вещества, необходимые для получения нитроглицерина; это да еще бережность, с которой он обращался со своим свертком, говорили о том, что сфера интересов профессора могла оказаться значительно шире, чем я предполагал.

— Да-да, все правильно, это мне и нужно. Значит, я не ошибся, — бормотал профессор, внимательно изучая переписанную страницу и время от времени произнося некоторые слова вслух; надо сказать, что человек, который читает, не снимая черных очков, вызывает у меня некоторую нервозность. Через несколько секунд профессор положил листок на стол. — Сегодня я лягу спать пораньше; если хотите, можете работать в кабинете или можете тоже лечь спать. Если же вам хочется прогуляться…

— Нет, не хочется.

— Прошу ни при каких обстоятельствах не беспокоить меня до утра.

В сумерках мы с профессором сели за скромный ужин, сразу после которого он поднялся к себе, забрав не только сверток со стола, но и графин со своим золотистым медом. Я подумал, что с его стороны невежливо не предложить мне хотя бы глоток этого чудесного напитка, однако сказать об этом вслух не решился. Впрочем, раздумывать об этом было некогда — меня ожидала уйма работы, так что в кабинете я провел всю первую половину ночи.

Было, наверное, около полуночи, когда я услышал, что за окном поднялся сильный ветер; громко захлопали ставни. Еще когда я возвращался из университетской библиотеки, на горизонте появилось большое кучевое облако; видимо, оно и принесло с собой порывистый ветер и дождь. Хлопающие ставни действовали мне на нервы, поэтому я встал и решил их закрыть. Кроме того, пора было заканчивать работу и ложиться спать.

Я спустился на первый этаж, но там окна и ставни, как выяснилось, были плотно закрыты; видимо, хлопало окно на втором этаже, и я отправился наверх. В моей комнате все было в порядке, в других тоже — оставалась лишь спальня профессора Шрусбери. Я поколебался, но потом решил, что хлопающее окно может скорее повредить сну профессора, нежели мое появление, и тихонько приоткрыл дверь в его комнату, оставив лишь тоненькую полоску света из коридора. Окно и в самом деле было открыто, и в комнату залетали порывы ветра, принося с собой струи дождя. Я закрепил ставни и прикрыл оконную раму, оставив небольшую щель. Повернувшись, чтобы уйти, я невольно бросил взгляд на постель и не увидел профессора. Удивленный, я пересек комнату и полностью распахнул дверь для лучшего освещения; профессор лежал наискось, так, словно только что повалился на кровать — причем в одежде. Видимо, он куда-то выходил, но куда, зачем? Не успел я об этом подумать, как в голову пришли другие мысли: все это время я работал в библиотеке; как мог профессор ходить по дому, не производя ни звука? Как мог старик выйти из дома так тихо, что я этого не заметил?

Я предавался размышлениям, как вдруг заметил графин с медом и рюмку, которые доктор Шрусбери принес в свою комнату. Подойдя к столу, я внимательно взглянул на рюмку — из нее явно пили. На дне еще оставалось несколько капель золотистой жидкости, которые я, недолго думая, опрокинул себе в рот, сразу почувствовав обжигающий вкус напитка. После этого я быстро вышел из комнаты, решив, что завтра не стану задавать доктору никаких вопросов, поскольку не мое это дело.

Я все еще гадал о причинах такого поведения профессора, когда случилось еще одно странное происшествие. Я уже говорил, что в доме на Кервен-стрит царила атмосфера какого-то страха, даже ужаса; не успел я улечься в постель, как остро почувствовал присутствие зловещей ауры; мне начало казаться, что дом со всех сторон окружен призраками, они были повсюду, но больше всего их было с той стороны дома, которая выходила на болотистый берег Мискатоника; однако это было только начало — внезапно на меня навалилось ощущение чего-то еще более странного и жуткого. Думаю, у меня начались слуховые галлюцинации — столь странные звуки могли звучать только в моем подсознании, ибо не могло быть рационального объяснения тому, что я услышал, уже засыпая. Сначала послышался звук шагов — не по дорожке, ведущей к дому, не в самом доме и не под окнами, нет, кто-то шагал, скользя и спотыкаясь, по камням или горной тропе; я слышал, как из-под его ног катились вниз мелкие камешки, а один раз где-то внизу раздался громкий всплеск. Сколько длились эти звуки, я не помню; я уже собрался уснуть, как вдруг дом содрогнулся от ужасного грохота, и я, мгновенно проснувшись, сел на постели. За первым грохочущим ударом последовали новые, я слышал оглушительные взрывы, грохот падающих каменных глыб, шелест осыпающейся гальки, и вдруг раздался резкий крик: «Слишком мало! Слишком мало!»

Нет, то была не галлюцинация; я был полностью уверен, что это не сон и не бред. Я встал, прошел в ванную и выпил стакан воды. Затем снова лег в постель, собираясь уснуть; вдруг раздался вой, прерываемый пронзительным свистом, и чей-то голос начал нараспев произносить слова, которые я уже слышал в первом сне: «Йа! Йа! Хастур кф’айак ’вулгтмм, вугтлаглн, вулгтмм! Ай! Ай! Хастур!» Затем послышался громкий шелест, словно захлопали огромные крылья, и наступила тишина, полная, абсолютная тишина; больше ничто не нарушало моего покоя, кроме обычных звуков ночного Аркхема.

Сказать, что я был встревожен, значит ничего не сказать. Я был потрясен — но даже в состоянии необычной сонливости вспомнил про мед доктора Шрусбери, ведь именно после него я начал видеть странные сны; теперь же, когда я выпил всего несколько капель, моя чувствительность усилилась сверх всех естественных границ! Сначала я нисколько не сомневался в этом «объяснении», что сразу пришло мне в голову; затем, немного подумав, пришел к выводу, что оно неверно с научной точки зрения. Насколько близко я подошел к разгадке тайны, я узнал лишь спустя несколько недель, а в ту ночь я открыл только одно свойство золотистого меда — служить сильнейшим снотворным.

Утром я долго размышлял, стоит ли рассказывать профессору о своем ночном приключении, и решил, что не стоит, особенно после того, как вспомнил, с какой настойчивостью он задавал мне вопросы о моем воображении. В конце концов, услышав мой рассказ, профессор мог просто выгнать меня с работы; по той же причине я ничего не сказал ему и о своем странном сне. Впрочем, и он не стал мне ничего объяснять по поводу своего отсутствия. Утром я первым делом проверил, дома ли он; учитывая, как живо он интересовался моей физической формой, я понял, что ему нужен телохранитель, но раз этой ночью он не взял меня с собой, значит, я ему не понадобился. Когда я вошел в библиотеку, профессор был занят изучением большой географической карты мира, которую он приколол к книжным полкам; разные места на карте были обозначены красными булавками. Пришпилив очередную булавку к какому-то району Южной Америки, профессор поднял голову и, несмотря на свой измученный вид, весело пожелал мне доброго утра.

После завтрака мы немедленно занялись разборкой записей и кратких заметок профессора; как обычно, речь в них шла о древних культах и современных языческих обрядах. Доктор Шрусбери, как я заметил, вновь стал таким, каким я увидел его впервые — внимательным и сдержанным человеком. Работа продвигалась медленно, впрочем, спешить нам было некуда; постепенно я стал замечать, что мой интерес к странным тварям, которым, по словам профессора, поклонялись земные и внеземные расы, неуклонно растет. День за днем эти призрачные, огромные тени и их почитатели начинали жить в моем подсознании словно сами по себе, существуя где-то на границе сна и реальности, принимая в моем воображении самые фантастические и пугающие формы.

Через три дня мы с профессором узнали, чем закончилась печальная история моряка Фернандеса. Доктор Шрусбери читал «Нью-Йорк таймс», когда я увидел, как на его губах появилась улыбка; затем он взял ножницы, аккуратно вырезал статью и велел мне положить ее в папку, где лежали материалы, связанные с Фернандесом; после этого на ней следовало написать: «Дело закрыто».

Газета перепечатала телеграфное сообщение, полученное из столицы Перу Лимы, в котором говорилось:

«В результате локального землетрясения, произошедшего прошлой ночью в районе Кордильера-де-Вильканота, полностью разрушена скалистая гряда, протянувшаяся вдоль реки от заброшенного города инков Мачу-Пикчу до старинной крепости Салапунко.

По словам сеньориты Изолы Монтес, учительницы школы для индейских детей, располагавшейся в одном из залов крепости, первый удар сопровождался оглушительным взрывом, переполошившим всех местных индейцев.

Несмотря на то что в горную реку или озеро, расположенное на дне ущелья, обрушились огромные каменные глыбы, сейсмографы Лимы утверждают, что колебаний земли они не зафиксировали. Ученые склонны отнести данное явление к локальным землетрясениям, вызванным оседанием горных пород возле Салапунко. Жертвами стихии стали несколько индейцев».


предыдущая глава | Маска Ктулху | cледующая глава