home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


2

Шериф Коэн ждал нас возле домика. Рядом стоял Старый Питер. Шериф — высокий, угрюмый мужчина, судя по акценту типичный янки — был представителем уже четвертого поколения жителей здешних мест, по-видимому передававших свой новоанглийский акцент по наследству. Старый метис оказался смуглым, грязным и плохо одетым типом; говорил он мало, время от времени ухмыляясь своим мыслям.

— Вашим профессором тут уже интересовались двое, — сказал шериф. — Один откуда-то из Массачусетса, второй из Мэдисона. Я их не стал прогонять, мне-то что? Отдал им ключи. Я же не знал, что вы приедете. Мы с ребятами прочесали лес, никого не нашли.

— Ты не все им сказал, — усмехнувшись, бросил метис.

— Что я такого упустил?

— А про рисунок?

Шериф раздраженно передернул плечами.

— Иди к черту, Питер, он-то здесь при чем?

— Так ведь профессор его перерисовал, точно?

Тут уж шерифу пришлось нам все рассказать. Оказывается, двое полицейских из его отряда наткнулись в лесной чаще на огромную каменную глыбу, покрытую мхом, под которым обнаружилось древнее изображение — возможно, такое же древнее, как сам лес. По словам шерифа, рисунок, скорее всего, сделали какие-нибудь первобытные индейцы, которые жили в северном Висконсине еще до того, как туда пришли племена дакота-сиу и виннебаго…

Старый Питер презрительно усмехнулся.

— Это не индейский рисунок.

Шериф, не обратив внимания на его слова, продолжал рассказ. На камне было вырезано изображение какого-то существа; что это за существо, никто не мог сказать, — явно не человек, хотя, с другой стороны, и не зверь, поскольку на нем не было шерсти. Более того, древний художник забыл нарисовать ему лицо.

— И с ним еще парочка, — вставил метис.

— Не обращайте на него внимания, — сказал шериф.

— Кто? — быстро спросил Лэйрд.

— Да так, не поймешь кто, — усмехнувшись, ответил метис. — Хе, хе! Не знаю, как и сказать, — не то люди, не то звери, твари какие-то.

Коэн рассердился. Грубо велев метису заткнуться, он сказал, что, если он нам понадобится, его можно будет найти в Пашепахо. Шериф не сказал, как с ним связаться, поскольку в домике не было телефона, зато ясно дал понять, что местные легенды его совершенно не интересуют, равно как и мы сами. Метис разглядывал нас с подчеркнутым равнодушием, время от времени лукаво усмехаясь; взгляд его темных глаз то и дело задерживался на нашем багаже, и тогда в них появлялся задумчивый интерес. Заметив, что Лэйрд за ним наблюдает, метис быстро отвел взгляд. Шериф сообщил, что записи и рисунки профессора лежат на столе, где шериф их и нашел, а поскольку теперь они являются собственностью штата Висконсин, нам — когда мы закончим с ними работать — придется их вернуть. Уже собираясь уходить, он бросил через плечо, что, как он надеется, мы не слишком задержимся на берегу озера, потому что «хоть я и не верю в эти дурацкие россказни, да только многим из тех, что сюда наведывались, это боком вышло».

— Метис что-то знает или о чем-то догадывается, — сразу сказал мне Лэйрд. — Нужно будет поговорить с ним, когда шерифа не будет поблизости.

— Разве Гарднер не писал, что индеец сразу умолкал, как только речь заходила о конкретных вещах?

— Да, но он подсказал нам и выход из положения — огненная вода.

Мы начали обустраиваться — раскладывали продукты, устанавливали диктофон, словом, готовились пробыть в домике у озера не менее двух недель; продуктов у нас было достаточно, а если бы нам пришлось задержаться, мы всегда могли пополнить запасы в Пашепахо. Помимо продуктов Лэйрд привез несколько валиков для диктофона, так что проблем с записью у нас не было, тем более что включать диктофон мы решили только по ночам, и то не слишком часто, поскольку один из нас, как предполагалось, будет дежурить всю ночь, пока другой отдыхает; впрочем, будучи реалистами относительно собственной бдительности, главные надежды мы все же возлагали на технику. Только основательно подготовившись к длительному проживанию, мы начали обсуждать слова шерифа… и ощутили первые признаки ауры, витающей над озером.

Да, это не было игрой воображения — над домом и прилегающей к нему территорией витала некая аура. И дело тут было не в настороженной, почти зловещей тишине, не в огромных соснах, почти вплотную придвинувшихся к дому, не в сине-черных бликах на поверхности озера, а в чем-то другом — в каком-то напряженном ожидании, повисшем в воздухе, предвидении надвигающейся опасности — так ястреб спокойно и даже лениво кружит над выбранной жертвой, поскольку знает, что от его когтей не уйти. Это ощущение не было мимолетным, мы поняли это сразу; более того, с каждым часом оно становилось все сильнее, и вот уже Лэйрд говорил о нем так, словно испытывал его много раз и знал, что я чувствую то же самое! Странное это было ощущение, ни с чем не сравнимое. В северном Висконсине и Миннесоте тысячи озер, и те, что окружены лесом, мало чем отличаются от озера Рик — вот почему вовсе не его вид создавал вокруг озера атмосферу ужаса, который, казалось, давил на нас извне. С наступлением вечера все переменилось; в лучах заходящего солнца от старого дома, озера и густого леса по его берегам повеяло приятным уединением, что резко контрастировало с непреходящим ощущением страшного зла, царящего вокруг. Даже душистый запах сосновой смолы и свежесть воды лишь усиливали смутное ощущение опасности.

Наконец мы занялись бумагами профессора Гарднера. На столе лежал присланный ему экземпляр книги Г. Ф. Лавкрафта «“Изгой” и другие рассказы», фотокопии «Текста Р’льеха» и сочинения Людвига Принна «De Vermis Mysteriis», сделанные по просьбе профессора библиотекарем Мискатоникского университета; кроме того, среди бумаг мы нашли несколько страниц из «Некрономикона» в переводе Олауса Вормия[19] и выписки из «Пнакотикских рукописей». Однако не эти работы, в которых мы практически ничего не поняли, привлекли наше внимание, а заметки на полях, сделанные рукой профессора.

Было совершенно очевидно, что у Гарднера оставалось время только на то, чтобы спешно записывать на полях книг свои мысли и вопросы, и хотя ответов на них он явно не находил, его предположение о том, что вокруг происходит нечто невыразимо ужасное, постепенно превращалось в уверенность.

«Является ли каменная глыба: а) остатком какого-нибудь древнего сооружения; б) чем-то вроде могильного камня; в) ориентиром, предназначенным для Него? Если это так, то откуда Он может появиться? С неба или из-под земли? (NB: нет никаких указаний на то, что тварь была потревожена.)

Ктулху или Ктхулхут. В озере Рик? Подземный коридор, ведущий к морю, то есть к Нему, через реку Святого Лаврентия? (NB: если не считать рассказа летчика, то ничто не указывает на связь Твари с водой. Возможно, она не относится к водным существам.)

Хастур. Однако до сих пор воздушных тварей, кажется, не видел никто.

Йог-Сотот. Разумеется, это существо земной стихии, однако не он является “обитателем мрака”. (NB: эта Тварь, кем бы она ни была, непременно должна относиться к земным божествам, хотя она и способна перемещаться во времени и пространстве. Возможно, у нее несколько обличий, из которых видимым является только земное. Может быть, это Итакуа?)

“Обитатель мрака”. Возможно, он подобен Безликому Слепцу? Можно сказать, что он действительно обитает во мраке. Ньярлатхотеп? Или Шуб-Ниггурат?

А огонь? Ведь непременно должно быть и огненное божество. Однако никаких упоминаний о нем нет. (NB: можно предположить, что если Земные и Водные Существа противостоят Существам Воздушным, стало быть, они противостоят и Огненным Тварям. Вместе с тем есть гораздо больше свидетельств постоянной борьбы между Воздушными и Водными тварями, чем между Земными и Воздушными. Иногда Абдул Альхазред выражается чертовски туманно. Никак не могу понять, кто такой Ктугха, упоминаемый в его жуткой сноске.)

Партье говорит, что я на неверном пути. Не уверен. Тот, кто устраивает эту музыку по ночам, дьявольски четко разбирается в модуляциях и ритме. И разумеется, в какофонии. (См. работы Бирса и Чемберса.)»

На этом записи кончались.

— Что за чушь! — воскликнул я.

И все же… все же я чувствовал, что то была вовсе не чушь. На берегах озера происходили странные вещи, требующие особого объяснения, не связанного с земными законами; перед нами лежали записки, сделанные рукой Гарднера, ясно свидетельствующие о том, что профессор не только пришел к аналогичному заключению, но и предпринял попытки его объяснить. Как бы то ни было, Гарднер писал совершенно серьезно, причем явно только для себя, ограничиваясь лишь неясными гипотезами и предположениями. Нужно сказать, что записки оказали на Лэйрда совершенно неожиданное впечатление: он побледнел и смотрел на разложенные на столе листки так, словно не верил собственным глазам.

— Что с тобой? — спросил я.

— Джек… Он консультировался с Партье.

— Ну и что с того? — спросил я, а мгновение спустя вспомнил, какими тайнами был окутан внезапный уход профессора Партье из Университета штата Висконсин.

Для газетчиков была предоставлена версия о том, что в своих лекциях по антропологии профессор якобы выражал слишком либеральные взгляды, иначе говоря, проявлял «склонность к коммунистическому мировоззрению», — что было несусветной чушью для всех, кто хорошо знал профессора Партье. Вместе с тем он действительно сделал ряд довольно странных заявлений, рассказывая о каких-то совершенно жутких вещах, упоминать о которых явно не стоило; дело кончилось тем, что профессору предложили без лишнего шума покинуть университет, но он, уходя, по своему обыкновению, громко хлопнул дверью, отчего скандал так и не удалось сохранить в тайне.

— Он сейчас живет в Уосо, — сказал Лэйрд.

— Думаешь, Партье сможет растолковать нам эти записи? — спросил я, видя, что Лэйрд думает о том же самом.

— До него три часа езды на машине. Мы перепишем эти записи, и если ничего не случится… если мы сами ничего не выясним, то поедем к нему.


Если бы ничего не случилось!..

Днем вокруг домика витало ощущение чего-то зловещего, а к ночи он, казалось, полностью погрузился в атмосферу надвигающейся угрозы. События начали происходить с самой обезоруживающей и коварной внезапностью; все началось вечером, когда мы с Лэйрдом были заняты изучением фотокопий странных книг и рукописей, присланных из Мискатоникского университета, которые ввиду их большой ценности никто не стал бы выносить из хранилища библиотеки. Первое явление было таким слабым, что сначала мы не обратили на него внимания. Просто по деревьям пробежал ветер, и они зашумели, запели, как умеют петь сосны. Вечер был теплым, и окна нашего домика были открыты. Бросив какое-то замечание по поводу ветра, Лэйрд вновь углубился в чтение текстов. Прошло примерно полчаса; и только когда шум ветра стал почти штормовым, Лэйрд предположил, что здесь что-то не так. Он поднял голову, его взгляд упал сначала на одно окно, затем на другое — и вдруг Лэйрд замер. Я тоже.

Несмотря на то что вокруг домика ревела буря, ни один порыв ветра не врывался к нам через окна, занавески на которых лишь едва-едва шевелились!

Одним движением вскочив на ноги, мы с Лэйрдом, не сговариваясь, выбежали на широкую веранду.

Снаружи все было абсолютно спокойно — воздух был тих и недвижим. Шумел только лес. Мы взглянули на сосны, четко вырисовывающиеся на фоне усыпанного звездами неба, ожидая увидеть, как их верхушки гнутся под сильными порывами ветра, однако и они были совершенно неподвижны; вместе с тем вокруг нас продолжал раздаваться рев бушующего ветра. Мы простояли на веранде с полчаса, пытаясь определить, откуда исходит шум, как вдруг, так же внезапно, как начался, он стих!

Время близилось к полуночи, и Лэйрд отправился спать; прошлой ночью он почти не спал, поэтому мы договорились, что сегодня до четырех часов утра буду дежурить я. Мы ни словом не обмолвились о шуме в лесу, вместе с тем нам очень хотелось, чтобы у этого явления было какое-нибудь научное объяснение. Думаю, что если бы мы начали обсуждать этот вопрос, то непременно постарались бы придумать какую-нибудь абсолютно объяснимую, строго научную гипотезу. Разумеется, самый древний и сильный человеческий страх — это страх перед неведомым; то, что можно объяснить, обычно никого не пугает; наш же страх с каждым часом становился все сильнее именно потому, мы что столкнулись с неведомыми, не поддающимися никаким разумным объяснениям силами, в основе которых лежала лишь древняя слепая вера, уходящая корнями не только в эпоху первобытного человека, но и — судя по материалам Мискатоникского университета — в такое время, когда не существовало самой Земли. Нас ни на минуту не покидало ощущение чего-то зловещего, угрозы, исходящей от того, что находилось за пределами понимания слабенького умишка, каким располагает человек.

Итак, я не без трепета приготовился к ночному бдению. Лэйрд поднялся в свою комнату, которая находилась наверху, возле самой лестницы, и имела дверь, выходящую на огражденный перилами балкон, я же приготовился ждать — уселся в нижней комнате и принялся перелистывать книгу Лавкрафта. Я боялся не столько того, что может произойти, сколько того, что случившееся может оказаться выше моего понимания. Шли минуты, и я с головой ушел в книгу «“Изгой” и другие рассказы», где говорилось о природе зла и о древнейших существах, обитавших во вселенной; чем больше я читал, тем больше начинал склоняться к мысли, что между произведением этого писателя-фантаста и странными заметками профессора Гарднера существует некая связь. Но самым невероятным моим открытием стало то, что профессор делал свои записи, не зная о содержании книги Лавкрафта, поскольку посылка с ней прибыла уже после его исчезновения. Более того, мне стало ясно, что профессор руководствовался не только материалами, присланными ему из университета, но и чем-то еще.

Чем именно? Может быть, он что-нибудь узнал у Старого Питера? Вряд ли. Может быть, виделся с Партье? Вполне возможно, хотя Лэйрду он об этом не сообщал. Вместе с тем я уже не сомневался, что у профессора Гарднера имелся дополнительный источник информации, о котором не было ни единого упоминания в его записях.

Я целиком погрузился в размышления по поводу новой вставшей передо мною загадки — и вот тогда я услышал музыку. Возможно, она начала звучать еще раньше, но в этом я не уверен. Странная это была музыка — сначала мягкая и мелодичная, она быстро набирала темп и наконец перешла в дикую, дьявольскую какофонию, доносившуюся откуда-то издалека. Я вслушивался в эти звуки со все возрастающим удивлением; в первую минуту я не почувствовал присутствия зла, обрушившегося на меня чуть позже, как только я вышел из дома и понял, что музыка доносится из самой чащи темного леса. Да, я живо ощущал всю ее невыразимую причудливость; не могу описать, на что она была похожа, — на земле такая музыка звучать не может; судя по звуку, она исполнялась на каких-то флейтах или инструментах, напоминающих флейты.

До сих пор не происходило ничего по-настоящему пугающего, не считая двух упомянутых явлений, которые пока что лишь вызывали смутную тревогу. При этом я по-прежнему считал, что и шуму в лесу, и этой странной музыке можно найти вполне разумное объяснение.

Но далее произошло нечто столь жуткое, источающее такой неземной ужас, что я задрожал всем телом, поддавшись поистине первобытному, животному страху, какой испытывает любой человек, столкнувшийся с необъяснимым, неизвестно как и откуда возникшим явлением, ибо если я до той поры еще сомневался в правдивости записок профессора Гарднера и присланных ему материалов, то сейчас убедился в необоснованности своих сомнений, поскольку странный шум в лесу и эта неземная музыка сменились звуками, природу которых в тот момент я был не в силах описать — как не могу и сейчас. Я слышал какое-то дикое завывание, издавать которое не мог ни зверь, ни тем более человек. Звуки то усиливались, доходя до самого пронзительного крещендо, то внезапно замолкали, и тишина эта была еще ужаснее, чем душераздирающие вопли. Они начались с жуткого призывного крика, дважды повторившегося: «Йигнаиих! Йигнаиих!», который затем сменился торжествующим воплем, раздавшимся со стороны леса и пронзившим ночную тьму, словно голос из преисподней: «Э-йа-йа-йа — йахаааахааахааа — ах-ах-ах-нгх’аааа-нгх’аааа-йа-йа-йа…»

Какое-то время я стоял, не в силах шевельнуться. Я не смог бы произнести ни звука, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Крики смолкли, но лес, казалось, все еще вторил жуткому вою. Я слышал, как Лэйрд подскочил на постели, слышал, как он бежит вниз по лестнице, окликая меня, но не мог ему ответить. Наконец он выбежал на веранду и схватил меня за руку.

— Господи боже! Что это было?

— Ты слышал?

— Еще бы не слышать!

Мы постояли, прислушиваясь, но крики больше не повторились. Смолкла и музыка. Мы вернулись в дом и провели остаток ночи в ожидании, не в силах уснуть.

Однако до самого утра из леса больше не донеслось ни единого звука.


предыдущая глава | Маска Ктулху | cледующая глава