home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 15. СПАСИТЕЛЬНЫЙ ТАЛИСМАН

Стах допивал уже пятый бокал. Сегодня воскресенье и он имел полное право расслабиться. Возле пивного киоска Жулинского было много людей, но Коповский как обычно сидел под навесом, где находились места для «избранных».

Старого проходимца с утра на рабочем месте не было. Скорее всего, он, как обычно, смайнал в город. Так думал Коповский. В выходные дни Жулинский мотался в райцентр на вещевой рынок, где чем-то приторговывал. Чем именно, никто не знал. Правда, Стах подозревал, что Жулинский по совместительству подрабатывает у местных «деловых» в качестве барыги – скупщина краденного. Коповский и сам не раз толкал через него ворованный металл до того, как в поселке появилась точка по приему металлолома. Кроме того, услугами Жулинского пользовались и грабители могил. Это Стах знал точно, потому что его отец об этом говорил не раз.

Но не пойман – не вор. К тому же Жулинский умел ладить с начальством. Даже участковый Червиньский едва не раскланивался со стариком, когда заходил к нему выпить на дармовщину кружечку-другую свежего пива.

Что касается пива, то здесь на Жулинского нельзя было грешить. Он никогда не позволял себе разбавлять хмельную (а для некоторых и единственную) радость земляков водопроводной водой.

Конечно, у Жулинского всегда был недолив, но небольшой, а потому все мирились с таким нарушением правил торговли, мудро рассудив, что у каждого должен быть свой кусочек бутерброда с маслом, неучтенный налоговыми службами. А иначе, какой смысл торчать сутками возле крана, наживая себе артрит и прочие нехорошие болезни?

Мало того, на Жулинского едва не молились и с ужасом дожидались того момента, когда он, наконец, отправится на покой. Ведь на Баську какая надежда? Выскочит замуж, уедет в город – и привет. Кто тогда будет заведовать пивным ларьком? У кого есть столько денег, чтобы оптом закупать пиво на пивзаводе и везти его за тридевять земель в их поселок?

Естественно, в нынешние времена пива везде завались. В том числе и в поселке. Вон в продмаге торгуют и баварским, и чешским, и питерским – пей, не хочу. Хоть залейся.

Да только была одна загвоздка – ни баночное пиво, ни пиво в бутылках не шло ни в какое сравнение со свежим, на разлив, которое не имело в своем составе консервантов и обладало отменным вкусом и качеством, да к тому же (что самое главное) было значительно дешевле. А как раз этот пункт в доводах «за» и «против» в пивном вопросе имел решающее значение для местной голытьбы, у которой в пустых карманах бегала вошь на аркане.

Разве можно попросить в магазине кредит в виде двух трех банок пива или бутылки чего-нибудь покрепче?

Конечно, нет. А Жулинский всегда шел навстречу пожеланиям своих постоянных клиентов, давал в долг исстрадавшимся похмельем мужикам, и не наступал им на горло, требуя погасить задолженность точно в срок.

И еще одно – чем можно заменить общение с друзьями-приятелями на свежем воздухе с бокалом пива в руках и беседу с балагуром Жулинским, всегда приветливым, хлебосольным и обладающим большим запасом самой разнообразной информации?

Верно, ничем. Одно дело пить пиво сомнительного качества из пластмассовых бутылок или самопальную водку в своей грязной, замусоренной кухне и в полном одиночестве, а другое – расположившись на травке или за столиком на природе в кругу людей, понимающих тебя с полуслова.

Баська, да и сам Жулинский, были очень чистоплотными, поэтому возле ларька всегда было подметено, при мойке столов употреблялись ароматические моющие средства, бокалы, стаканы и кувшины блистали стерильной чистотой, а на газонах возле питейного заведения с весны до поздней осени расстилались ковры из цветов. В общем – райское наслаждение…

Стах ошибался в своих предположениях насчет Жулинского. Он не был на рынке в райцентре и никуда не ездил. Старый пройдоха парился в участке, дожидаясь участкового Червиньского. Злой, как тысяча чертей, мент вызвал его к себе еще ранним утром, усадил на скамью в своей комнатушке размером с будку хлебовозки, приказал ждать и куда-то умчался на своем драндулете – монстре с коляской неизвестно какой марки, склепанном из запчастей от советских и американских мотоциклов времен «холодной» войны.

Жулинский сильно потел и время от времени доставал из кармана носовой платок и тер им свою лысину и большой выпуклый лоб. Он никак не мог понять, чем вызвал гнев Червиньского. А в том, что участковый на этот раз наехал на него по-настоящему, Жулинский уже не сомневался.

Стах! Всему виной Коповский и его компания, решил старый хитрец. Ну зачем, зачем он за ними следил!? Ведь его же предупреждал тот страшный черный незнакомец, чтобы он не лез не в свои дела…

Ан, нет. Решил выслужиться перед Червиньским, чтобы мент лишний раз на него бочку не катил. Вот и допрыгался… Идиот!

Выругавшись, Жулинский бросил взгляд на давно не мытое окно, брезгливо скривился, и снова углубился в свои мысли.

Информация о том, что Стах получил большую сумму денег, притом в долларах (от Жулинского почти ничего нельзя было утаить), и собирается предпринять вместе со Збышеком и Анджеем вылазку к Трем Могилам почему-то сильно взволновала Червиньского. Его лицо даже покрылось пятнами.

Участковый сразу же умчался район (он, конечно, не докладывал об этом Жулинскому, но у прожженного хитреца были свои информаторы), и отсутствовал в поселке целый день. А когда возвратился, то ходил дня два как с креста снятый. Наверное, решил Жулинский, ушлый мент имел с кем-то очень неприятный разговор, возможно, со своим начальством…

Команда Коповского возвратилась не в полном составе. Где-то пропал Збышек. Конечно, об этом знал только Жулинский, так как все происходило в большой тайне – куда, с кем он идет и зачем, Стах не рассказывал никому, так же, как и Анджей со Збыхом.

Понятное дело, Жулинский догадывался, – да что там догадывался, знал точно! – что задумал Стах. Еще дед Жулинского говорил о несметных сокровищах, спрятанных под курганами. Да вот только достать их никому не удалось до сих пор. И никому не удастся, так как Три Могилы были заколдованным местом. Об этом знали все поселковые жители. Поэтому Жулинский и не удивился, что Збышек не вернулся. Скорее, его озадачило другое – как это Стах и Анджей умудрились остаться в живых.

Но свои соображения он держал при себе. Жулинский не рассказал о пропаже Збышка даже Червиньскому. Ему очень хотелось отныне держаться от этого дела подальше.

А на третий день после возвращения Стаха в поселке начался переполох. И вовсе не из-за Збышека, которого никто и не думал искать.

С утра в поселок понаехали спецназовцы и менты и начали всех подряд расспрашивать, что они знают о событиях возле Трех Могил, произошедших за последнюю неделю. Перепуганный народ прятался, где только мог, но это не помогало. Следователи (даже не из района, а из области) методично прочесывали поселок, не оставляя без внимания ни один дом, ни одну квартиру.

Баська, которую тоже допрашивали, возвратилась вся зареванная. Но она даже своему отцу не призналась, о чем с ней беседовал угрюмый гэбэшник в мятом сером костюме и синем галстуке в крапинку (о том, что он сотрудник ФСБ, Жулинский узнал позже от своих клиентов). Ко всему прочему, над поселком летали туда-сюда вертолеты, а по улицам громыхали бронетранспортеры с солдатами.

С Жулинским тоже беседовали, притом весьма обстоятельно и долго. Наверное, следакам кто-то из местных жителей шепнул, что более информированного человека, чем он, в поселке нет. Но старый проходимец был непробиваем. Возможно, он и рассказал бы ментам о Стахе и его компании и том, что они были в районе Трех Могил, но хитреца предупредил Червиньский. Участковый строго-настрого приказал ему держать язык за зубами, грозя всякими карами. А что Червиньский умеет держать свое слово, Жулинский знал не понаслышке…

Единственным приятным исключением на фоне полной неразберихе и нервозности в поселке был хороший навар, который Жулинский положил в свой карман.

Дни стояли знойные, солдат и ментов понаехала тьма-тьмущая, все хотели пить и все очень быстро узнали точку, где можно задешево утолить жажду – ларек Жулинского. А лучше напитка в пышущий жаром летний день, чем холодное свежее пиво, еще не придумали. Ясное дело, для тех, кто понимает в этом толк…

Червиньский возвратился в свою конуру ближе к обеду.

– Вместо того, чтобы сидеть здесь сиднем, лучше сбегал бы да принес холодного пивка, – сказал он недружелюбно, расстегивая форменную рубашку и подставляя разгоряченное обветренное лицо под струю воздуха от настольного вентилятора.

– Так ведь ты велел никуда не уходить. Но это мы мигом… – С готовностью подхватился Жулинс кий.

– Сиди уже, – устало махнул рукой участковый. – От тебя одни неприятности…

– С какой стати? – обиделся Жулинский. – Я человек маленький, пенсионер. Свой гражданский долг выполняю честно…

– Выполняешь…

Участковый злобно оскалился.

– А почему я ничего не знаю о том, что исчез Збышек, дружок Стаха!?

– Ну ты вообще… – Жулинский даже задохнулся от праведного гнева. – Я тебе что, мальчик за пацанами бегать!? Нужен мне твой Збышек, как прошлогодний снег. У меня своя работа, у них свои дела. Что узнал о них, то я тебе и рассказал. Какого хрена ты еще от меня хочешь!?

– Не зарывайся, – насупился Червиньский. – Что-то ты совсем стал борзым. Вот закрою твою точку, тогда посмотрим, как ты забегаешь.

– Закрывай. Как-нибудь проживу…

Жулинский смотрел на участкового волком.

– Бог тебе судья, – быстро успокоившись, продолжил он со смиренным выражением на лице. – Это все, что ты хотел мне сказать? Если да, то я пошел.

Старый пройдоха встал и сделал шаг к выходу.

– Сядь! – прикрикнул на него участковый. – Разговор еще не закончен.

– А я не желаю с тобой разговаривать, – дерзко ответил Жулинский. – Ты не такой уж большой начальник, чтобы мною командовать. Надоело! Будешь наезжать, пожалуюсь, кому надо. Меня многие знают. И не только в поселке, но и в районе. Ты еще в штаны клал и под столом пешком ходил, когда я начал работать на точке. Понял?

– Ты на «понял» меня не бери, понял!?

Участковый даже позеленел от злости.

– Здесь я закон!

– Кто спорит…

Жулинский независимо пожал плечами.

– Но общаться с тобой больше не хочу, – сказал он твердо. – Ты просто неблагодарный человек. Я сколько для тебя сделал… Между прочим, может ты запамятовал, я ветеран труда. Имею награды. Так что не бери меня на понт… начальник.

– Все, проехали…

Червиньский пересилил себя и дал задний ход.

– Извини… Сорвался. Забудь об этом разговоре.

– Это другое дело, – ответил ему Жулинский.

Жулинский почувствовал, что и он немного перегнул палку, а потому опустился на стул и даже попытался сделать выражение своего лица более приветливым.

– Что тебе на этот раз нужно? – спросил он после небольшой паузы, изобразив полнейшее миролюбие.

– Лично мне – ничего. Ладно, скажем так – почти ничего. Дело в том, что на вершине Трех Могил найден труп Збышка…

– Кто бы сомневался, что поход этих трех раздолбаев не закончится добром.

– Но и это еще не все…

Червиньский понизил голос до шепота:

– То, что я сейчас тебе скажу, государственная тайна…

– Нет! – Жулинский замахал руками, словно отгоняя от себя назойливых мух. – Я не хочу никаких тайн. Я уже стар, немощен… Нет, лучше я ничего не буду знать.

– Все равно скоро об этом заговорит вся округа, – хмуро осклабился участковый. – Шила в мешке не утаишь. Слишком многие ЭТО видели…

– Труп Збышка? Ну и что? На Трех Могилах и раньше находили мертвецов. Эка невидаль…

– Там нашли не только Збышка, но и еще кое-что…

– Наверное, сундук с золотом, – предположил не без ехидства Жулинский, которого начал забирать интерес.

– Может, там и был сундук, да его кто-то увел, оставив после себя призраков.

– Ты это серьезно? Слушай, перестань вешать мне лапшу на уши! – рассердился Жулинский. –

Призраки бывают только в сказках. Я живу на белом свете уже много лет, и ничего подобного ни разу не видел.

– Это не значит, что они вообще не существуют, – возразил Жулинский. – Там еще нашли человек тридцать военных и штатских, но от них осталось лишь по горстке пепла, одежда и оружие. Куда они могли пропасть? Никто этого не может сказать.

– Ну не знаю…

– Вот и я тебе об этом. А надо бы узнать. Послушаешь, что народ говорит. Там у тебя болтунов воз и маленькая тележка. Но они многое знают. Особенно те, кто занимаются раскопками могил на старом кладбище. Уж я-то знаю, за какие шиши они бухают.

– А почему бы тебе не расспросить Збышка или Анджея? – с подковыркой спросил Жулинский. – Вот им, я думаю, точно известно, что там произошло.

– Анджея уже не поспрашиваешь…

– Что, и он умер? – удивился Жулинский. – Жаль, неплохой был хлоп…

– Нет, он жив. Но лучше бы его где-нибудь кокнули.

– Это почему?

– Анджея закрыли в психушке. Он никого не узнает и буровит, черт знает что. К нему никого не пускают.

– Даже милицию?

– В первую голову. Едва увидит нашу ксиву, сразу прячется под кровать или в угол и бьется в истерике.

– Во дела…

– Ага. Мое начальство рвет и мечет, пытается докопаться до истины. Следователь что-то заподозрил, но пока молчит.

– Я так понимаю, ты не сообщил наверх о том, что Стах с парнями собирается к Трем Могилам… – догадался Жулинский.

– В том-то и дело. Не придал особого значения. Из поселковых там многие побывали – и ничего… А теперь, если в управлении узнают, что я не доложил, мне крышка. Точно сорвут погоны. Но откуда, откуда я мог знать, что на Трех Могилах произойдет такой ЧП!?

Наконец до Жулинского дошло, что Червиньский попал как кур в ощип. Это его порадовало. Не будет больше кирпу гнуть и качать права. Тоже мне, козырь выискался, подумал старый прохиндей с мстительной радостью. Но с другой стороны кто знает, кого могут прислать на место Червиньского. Попадется какой-нибудь дурак или, что еще хуже, живоглот, никаких денег не хватит, чтобы от него откупиться. Этот хоть и сукин сын, но свой, местный.

Однако, с чего бы это Червиньский так разоткровенничался с ним? Вроде в закадычных дружках они не ходили и не были даже кумовьями. Странно…

Нужно быть настороже, решил Жулинский. А все-таки, к кому ездил Червиньский в тот день, когда он рассказал ему о намерениях Стаха и компании? Получается, что не к своему начальству. Сам признался. К тому же в райотдел можно было просто позвонить, а не трястись на своем механическом уродце по дорогам, которые последний раз ремонтировались лет двадцать назад.

Может, участковый по совместительству работает на тех крутых, что держат в руках рынок украденных из древних захоронений вещей? Тогда звонить Червиньский и впрямь не мог – вдруг его телефон прослушивают.

Вполне возможно. Жулинскому уже приходилось сталкиваться с крутыми. Правда, до прямой конфронтации дело не доходило, и все же старый пройдоха старался не попадать в поле зрения своих главных конкурентов. (Как не крути, а это действительно так). Народ там собрался серьезный – или башку отвинтят, или заставят все сдавать им за бесценок. Но у него были свои клиенты – старые, испытанные временем – и Жулинскому не хотелось терять ни тех, кто ему поставлял разные раритетные вещицы, ни тех, кто их скупал.

– Кто же знал, кто знал!? – в который раз повторил Червиньский и горестно вздохнул.

– Стаха тоже допрашивали?

– А как же.

– Ну и что?

– Точно не знаю. Но думаю, он ничего не сказал.

– Он и не скажет. Стах весь в отца, кремень мужик. Правда, попивает… но это дело молодое. Женится – остепенится.

– Да плевать мне на то, что он пьет без просыпу, на его будущую женитьбу и на то, что он когда-то остепенится! – взвился Червиньский. – Я хочу знать, что случилось возле Трех Могил.

Ага! – торжествующе сказал сам себе Жулинский. Значит, он прав – мент пашет на «дядю». Законник хренов…

– Но больше всего меня интересует, – продолжал участковый, – чтобы Стах куда-то исчез. Например, уехал подальше от наших мест, в какой-нибудь большой город, может даже в Москву.

– Боишься, что он все-таки расколется?

– Боюсь, – признался Червиньский. – И тогда на меня повесят всех собак.

«Это точно, – злорадно подумал Жулинский. – Особенно если узнают, что ты заставлял меня следить за Стахом и его компанией. С какой стати? Делать больше нечего было? А сейчас говоришь всем, что я – не я, и хата не моя…»

– Но, насколько я знаю, Стах и не помышляет о перемене места жительства… – сказал он

– Вот и подсоби ему в этом.

– Как?

– Посоветуй, чтобы он слинял отсюда со скоростью звука. Я уверен, что ты найдешь убедительные слова.

– Он не послушает меня, – упирался Жулинский.

– Послушает. Для него ты авторитет.

– Стах чересчур себялюбив и упрям, чтобы прислушаться к здравому совету.

– Скажешь, что им сильно заинтересовался следователь прокуратуры, и что его вот-вот арестуют. Если у Стаха рыло в пуху (а это несомненно так), он смажет пятки салом уже сегодня. От кого ты это узнал?

- Сошлись на меня. А я подтвержу твои слова определенными действиями. Тогда он точно поверит.

– Попробую… – угрюмо буркнул Жулинский. – Так я пошел?

– Иди. Бывай здоров…

«Старая сволочь! – с ненавистью думал участковый, глядя на Жулинского через окно. – Своими руками удавил бы. Ан нет, нельзя… У него точно есть хорошие связи. В этом вопросе он не врет. Начнут копать, и все выроют, если сильно захотят…»

«Пся крев, холера ясна! – ругался Жулинский, спиной ощущая недобрый взгляд Червиньского. – Не было мне печали Стаха убеждать. Сам съедет отсюда, если припечет. Но, похоже, он пока так не думает. Значит, его вины в смерти Збышка нет (если тот, конечно, отдал Богу душу). И, скорее всего, Червиньский это знает. Тогда зачем ему нужно убрать Стаха из поселка? Да еще с моей помощью? Мог бы и сам подсуетиться. Что-то здесь нечисто…»

Когда Жулинский появился в своем питейном заведении, Стах как раз любезничал с Баськой. Он уже был сильно навеселе, а его собеседница, зазывно хихикая, артистично демонстрировала ему свои жен ские прелести.

– Баська! – зло рявкнул Жулинский. – Иди за стойку! Люди ждут.

– Ты чего, па? – удивилась дочь.

– Больше повторять не буду! Сейчас как звездану между глаз…

Немного обиженная Баська предпочла не усугублять конфликт. Подмигнув Стаху, она легко вспорхнула со скамьи и убежала обслуживать клиентов, которые уже начали шуметь и возмущаться долгим ее отсутствием.

– Сидишь? – недружелюбно спросил Жулинский.

– Сижу, – вяло ответил Стах. – А что?

– Ничего. Только я на твоем месте уже сидел бы не здесь, а в поезде, который едет в Москву, или, на худой конец, в Сибирь.

– Не понял…

Коповский вздрогнул и пристально посмотрел на старого прохиндея.

– А что тут понимать. Тобой менты сильно интересуются. Следователь спрашивал…

– Они всеми интересуются, – мрачно буркнул Стах.

– Скажи мне, Сташек, я желал тебе когда-нибудь зла?

– Нет… не припомню.

– Вот видишь. И сейчас не желаю. Скажу по секрету – только смотри, не продай меня! – Червиньский попросил, чтобы я не спускал с тебя глаз. Говорит, подержи его в своем поле зрения всего лишь один день – до завтра. Он ведь знает, что обычно ты сидишь у меня до позднего вечера. Смекаешь, чем пахнет?

– Дураку ясно… – Стах икнул. – Принеси мне чего-нибудь покрепче… чтобы в мозгах прояснилось.

– Это всегда пожалуйста…

Стах и сам хотел на некоторое время уехать из поселка. Денег у него теперь было много, в любом городе можно неплохо устроиться – снять квартиру, найти клевую работу… или какой-нибудь левый заработок на тонкой грани между законом и преступлением.

Такой вариант был даже более предпочтительный. Стаху совсем не улыбалась перспектива горбатиться, например, на стройке за жалкие гроши. Но он не хотел влезать по уши и в полный криминал. Хватит с него зоны…

И вот теперь она снова замаячила перед ним во всей своей неприглядности. Стах не представлял, в чем его могут обвинить, но он по прежнему опыту точно знал, что обвинительное заключение можно высосать из пальца, и доказывай потом, что ты не арап Петра Великого и что никогда не был знаком с арабским террористом Бин Ладеном. Тем более, что ни говори, а мелкие грехи за ним водились. Это если не брать во внимание грабеж музея и смерть сторожа…

Стах сидел у Жулинского до семи вечера, пытаясь разобраться со своими мыслями. Вокруг него образовалась компания, но он почти не принимал участия в совместном трепе.

Нужно рвать когти! Жулинский прав. Это решение он принял тогда, когда заметил каким взглядом посмотрел на него Червиньский, который зашел выпить кружку пива перед ужином. У Стаха даже мурашки по коже побежали. Точно, мент за ним наблюдает. Вот сука! Хочет сдать меня завтра следакам из района в лучшем виде и тепленьким, злобно подумал Коповский. А хрен тебе!

Подождав, пока Червиньский уйдет, Стах тихо, не попрощавшись, слинял под видом того, что он ему припекло посетить туалет. Впрочем, на его уход пьяные собутыльники не обратили никакого внимания. (Чего нельзя сказать о Жулинском, который весь остаток дня следил за Стахом, время от времени поглядывая в глазок, который он вмонтировал в стену ларька именно для таких целей).

Первым делом Коповский направил свои стопы к Рудзевичу. Но не для того, чтобы попрощаться. Просто Стах нашел в помещении костела хороший тайник для своих сбережений. Хранить деньги дома Стах боялся. Не воров, нет, – милиции. Если придут его брать, то найдут что угодно. Это ему уже было известно. А вот в костел власти вряд ли сунутся с обыском. Зачем им международный скандал? Папа римский – тоже, кстати, поляк – хотя и одряхлел совсем, но все еще пользуется большим авторитетом в мировом масштабе.

Стах пробирался к костелу задами. Ему не хотелось, чтобы его кто-то увидел. К тому же он опасался, что ему на хвост упадет Червиньский – кто знает, что в башке этого ушлого ментяры? – а потому где шел, а где бежал задворками и огородами, проверяя, не тащится ли позади соглядатай. Но никто за ним не следил и немного успокоенный Коповский подошел к зданию бывшей потребкооперации с тыла, где находились хозяйские постройки ксендза с его живностью. Сторожевого пса, которого кликали Гасьо, он не боялся – тот уже к нему привык и даже на него не лаял.

Стах хотел проверить, где находится Рудзевич. Ему вовсе не улыбалась перспектива встретиться с ксендзом возле тайника. По расчетам Стаха, ксендз, отличающийся пунктуальностью и большой заботливостью по отношению к своему здоровью, должен был в это время ужинать.

– Гасьо, Гасьо! – тихо позвал Стах сторожевого пса – чтобы он, случаем, не залаял.

Но пес не отвечал. Он даже не вылез из будки. Что это с ним? – обеспокоился Стах. Он подошел поближе и заглянул в будку. Пес лежал, забывшись в глубоком сне.

Ни фига себе! – подумал Стах. Вот это номер… Чтобы пес уснул в вечерний час, когда только начинается его служба… – такого еще не было. Собаки, в отличие от людей, свой долг всегда выполняют чесно и самоотверженно.

Может он сдох? Нет, дышит…

– Гасьо! – еще раз окликнул пса Стах, но тот даже не пошевелился.

И тут Стах неожиданно испугался. Похоже, пса усыпили! Зачем? У Коповского даже волосы зашевелились на голове; а может, и встали торчком.

Опасность! Она где-то рядом, совсем близко.

Не отдавая себе полного отчета в своих действиях, Стах нырнул в кусты смородины, что росли сразу за будкой, и затаился. Он пока не понял, что именно его испугало, но хорошо развитая интуиция просто таки вопила, чтобы он поостерегся.

Какое-то время ничего не происходило. А затем тихо отворилась задняя дверь костела, которая вела в комнаты Рудзевича, и оттуда бесшумно выскользнул незнакомый Коповскому человек. Впрочем, этого человека трудно было бы распознать даже тем, кто его знал. Он был одет в неприметный темный костюм, руки его были в перчатках (это в такую-то теплынь!), а на голове у незнакомца красовалась большая кепка-«аэродром», писк грузинской моды советских времен, которая скрывала черты лица. Низко нагнув голову и оглянувшись, человек в кепке быстрым скользящим шагом направился к ближайшему леску, где и скрылся как призрак, рожденный надвигающейся ночью.

Коповский не знал, что ему делать – зайти в апартаменты святого отца, или быстро забрать свои денежки и слинять, пока все тихо. Он сердцем чуял, что с ксендзом Рудзевичем случилось что-то нехорошее. Конечно, ксендз Стаху ни сват, ни брат, но он относился к юноше с добротой, всегда подкармливал, помогал деньгами и давал возможность подзаработать, хотя и не очень законным способом.

Стах почти не сомневался, что человек в кепке и перчатках приходил в костел явно не с добрыми намерениями. Видимо, он и пса усыпил, чтобы тот не лаял и не поднимал шума. Ведь костел редко пустовал – всегда найдется какая-нибудь старушка, готовая торчать перед распятием хоть целые сутки. Нет, он все-таки зайдет к Рудзевичу! Приняв такое решение, Стах достал из кармана нож с выкидным лезвием, крепко сжал его в руке и, уже не прячась, благо совсем стемнело, направился к входной двери.

В комнатах был темно. Немного поколебавшись, Стах позвал:

– Святой отче! Вы спите?

Вопрос был, конечно, нелепым. Но надо же было как-то объявить о своем присутствии.

Ему ответила полная тишина, нарушаемая лишь цоканьем будильника. Тогда Стах включил свет – и увидел Рудзевича который сидел за накрытым столом, уронив голову на руки.

Перед ним стояла немудреная закуска, – два вареных яйца и свежий огурец – до половины опорожненный графин с самогоном, настоянном на лимонных корках, и пустая рюмка.

– Святой отец! Что с вами!?

Стах потряс Рудзевича за плечи, хотя мог бы этого и не делать. Он уже понял, что ксендз мертвее мертвого. Но видимых признаков насильственной смерти Коповский не обнаружил. Значит, святого отца подвело сердце.

Очень странно, подумал Стах. Рудзевич никогда не жаловался на здоровье…

Все, прочь отсюда, прочь! Разбираться в причине смерти ксендза не его дело. Стах выбежал наружу, обошел здание кругом и зашел в костел, как и полагалось, с центрального входа. И конечно же, он не был пуст – четыре бабки в больших годах торчали на скамейках как огородные пугала с молитвенниками в руках. Они не обратили на него никакого внимания, сидели и что-то шептали блеклыми старческими губами.

Потихоньку приблизившись к одной из бутафорских колонн (идея неуемного ксендза, который хотел таким образом придать помещению хоть какое-то подобие настоящего костела), Стах нагнулся, вынуд фиксирующий штырек и потянул на себя квадратный башмак, на котором стоял гладкий деревянный столб, обточенный в городе на большом токарном станке.

Внутри башмака было углубление, где и лежали баксы, монеты, украденные в музее и несколько золотых и серебряных изделий – память об отце и его похождениях на ниве кладоискательства. Стах продал эти вещицы даже во время жесточайшей нужды.

Вернув башмак на место, Стах с настороженностью покосился на старух и покинул здание.

Уже по дороге домой его вдруг посетила одна очевидная мысль – а что если Черный Человек жив и теперь убирает всех, кто причастен к событиям у Трех Могил? Или кто-то другой, из его компании, если иностранец все-таки остался лежать погребенный под завалом. Вполне возможно. Но если он не ошибается, то и над ним нависла смертельная опасность. Ведь ему многое известно.

Стах похолодел. Прав был Жулинский, подумал он, тысячу раз прав! Но только в том, что ему нужно срочно бежать из поселка. Попасть в руки ментов – это еще полбеды. А вот если за ним придут люди Черного Человека, тогда лучше сразу застрелиться. Стах боялся страшного иностранца даже мертвого, лежавшего под землей на глубине пять-десять метров; а может, и больше.

Мать уже легла в постель. Она засыпала по крестьянской привычке рано, зато вставала с первыми петухами. Стах не стал ее будить (чтобы мать не стала голосить, как на похоронах, узнав о его намерении), хотя был уверен, что она слышит его шаги. Но так как сегодня он был почти трезв, – вернее, уже отрезвел – то мать не поднялась, чтобы устроить ему очередную выволочку. Она угадывала, в каком он пришел состоянии, по походке.

Быстро собрав сумку с самыми необходимыми вещами, Стах черкнул матери несколько слов – мол, не волнуйся, все в порядке, еду на заработки в Нефтеюганск (он написал название совсем незнакомого ему города, которое почему-то всплыло в голове само по себе) – и покинул родной дом. Коповский уже точно знал, что в поселок он не вернется никогда…

Его взяли элементарно.

Стах надеялся добраться до города на «волжанке». Так было безопасней. Во-первых, никто в поселке не видел машины, потому что они спрятали ее в старом овине, который остался стоять на земельном отводе родственников Анджея, уехавших за кордон.

А во-вторых, и самого Ендруся не было дома, лежал в психбольнице, поэтому не нужно будет перед ним отчитываться, зачем он берет машину, куда едет и почему.

Дом был продан на слом (его разобрали и куда-то увезли), а овин – уродливое приземистое сооружение, плетенное из хвороста и крытое тростником – остался стоять на месте. Он был никому не нужен. Даже семье Анджея, пользующейся огородом своих родичей.

Коповский разбросал солому, которой была прикрыта «волжанка», и руками вытолкал ее на просеку, начинающуюся за огородами, – чтобы не производить лишнего шума. Вот тут-то все и случилось.

Несколько черных теней метнулись к нему со всех сторон, и не успел Коповский сказать «ах!», как ему на руки надели наручники, заклеили рот скотчем, обшарили все карманы и запихнули в багажник «волжанки». Это было настолько страшно, что Стах даже не пискнул. Он просто помертвел.

Коповский пришел в себя лишь тогда, когда услышал чей-то знакомый голос:

– Все, свою часть работы я сделал. Он купился, как последний фраер…

В ночной тишине раздался довольный смешок.

Червиньский!? Мент поганый, сдал меня со всеми потрохами, с яростью подумал Стах. Но кому? Это вопрос… Впрочем, какая разница? Все равно каюк.

Значит, Жулинский с ним в паре… С подходцем работает, старый мерзавец. Вот сука! Знал бы, убил.

На этот раз я уже точно не спрыгну на ходу, обречено решил Стах. Это и к бабке не ходи. И сразу же вспомнил мертвого Рудзевича. Наверное, и тот хмырь в кепке здесь, базарит с Червиньским.

Стах как-то сразу успокоился – от полной безысходности – и вслушался в разговор.

– Тебе еще нужно отчитаться, – сказал кто-то строго. – Начальству ситуация пока не совсем понятна.

– Доложите, что мне нужно где-то дня два-три. Уже кое-что проясняется, но я должен еще раз побывать на том месте и снова поговорить с ментами из райотдела.

– Хорошо, доложу. Всех благ…

«Волжанка» зачихала изношенным мотором и покатила вперед, подпрыгивая, как горный козел, на каждой кочке, потому что амортизаторы уже давно пришли в негодность. Стах лишь мычал сквозь стиснутые зубы, катаясь туда-сюда по пыльному грохочущему ящику.

Но вот машина остановилась, и багажник открылся. Стаха выдернули наружу, как сказочный дед репку, и сняли клейкую ленты – наверное, чтобы ему легче было дышать. Он быстро осмотрелся. Вокруг шумели лесные заросли. Сколько хочешь, кричи, никто не услышит…

– Копай…

С него сняли наручники и сунули в руку лопату.

– Здесь… – указали место.

– Могилу себе? – стараясь быть как можно спокойней, спросил Стах.

– Нет, ямки для посадки деревьев.

Окружающие его парни негромко рассмеялись. Весельчаки, мать вашу!… – в отчаянии подумал Стах. Но виду не показал, что от смертного ужаса он едва стоит на ногах.

– Спасибо, что не оставите меня без погребения, – сказал он с притянутой за уши иронией и вогнал лопату в землю. – На том свете вам это зачтется.

– Козырный мужик, – сказал кто-то очень тихо, шепотом, как показалось Стаху, с уважением. – Я бы так не смог…

– Когда-нибудь проверишь в натуре.

– Типун тебе на язык!

Парни снова заржали.

Козлы! Сволочи…

Автомат бы сейчас…

А может, дать по башке лопатой тому, что стоит поближе, и на хода? Лес близко, в двух шагах. Как же, такие они дураки, чтобы дать ему даже малейший шанс. Вон, двое верзил фонариками светят прямо ему в лицо и держат пистолеты наготове. Да и стреляют они, наверное, будь здоров. Битые парни, профи.

– Ну-ка, погоди! – вдруг раздался резкий голос худощавого невысокого мужчины, стоящего немного в стороне.

Что главный тут он, Стах определил сразу. Этот человек разговаривал с Червиньским, и ему все повиновались беспрекословно.

Худощавый подошел к Стаху вплотную и снял с Коповского оберег с изображение креста из роз, который оставил ему отец. Он посветил на серебряный медальон фонариком… и вдруг резко отшатнулся.

– Простите, ради Бога, меня не предупредили, – сказал он дрожащим от напряжения голосом, возвращая оберег. – Едва не случилось непоправимое. Я даже не мог предположить, что вы посвященный. Почему вы не открылись нам сразу?

Стаха заклинило. Он машинально, как сомнамбула, забрал из рук худощавого свой оберег и вернул его на место. Мысли метались в голове, словно рыбья мелюзга, попавшая в сети. Наконец голос у него прорезался, и Коповский деревянным голосом ответил – первое, что пришло ему на ум.

– Я не знал, кто вы такие.

"И сейчас не знаю, – добавил он мысленно. – И не хочу знать…"

Наверное, его ответ показался более чем убедительным, потому что худощавый лишь сокрушенно покрутил головой и скомандовал, обернувшись к парням

– В машину!

Только теперь Стах заметил, что, кроме «волжанки», на поляне, где ему предстояло умереть, находился еще и «джип».

– Еще раз простите, брат, – тихо сказал худощавый – так, чтобы не слышали парни. – Это моя оплошность. С кем не бывает… (Стах сказал «Умгу…») Да будет вечно существовать наше братство Креста и Розы и Коллегия Святого Духа! Вы поедете с нами?

– Нет.

Худощавый с пониманием кивнул.

– Ясно, – сказал он. – Дела…

– Да, дела. Где мы?

Нежданный, негаданный «брат» объяснил. Оказывается, они отъехали от поселка километров на двадцать.

Стах хорошо знал эти места.

– Прощайте, брат, – сказал худощавый с легким наклоном головы.

Видно было, что он робеет и чувствует себя не в своей тарелке.

– Прощайте… – механически повторил Стах и тоже кивнул.

Хлопнули дверки «джипа» и машина, покачиваясь на ухабах, исчезла в темноте.

Стах какое-то время еще стоял, потому что ноги не сгибались, а затем внутри его словно лопнул какой-то болт, скрепляющий части тела, и он мешком завалился на мокрую от росы траву. Его трясло как в лихорадке.

Посидев немного и успокоившись, он сел за руль и поехал по другой дороге – чтобы нечаянно не столкнуться с «братом», вдруг тот опомнится и надумает вернуться, чтобы закопать его на два метра вглубь. То, что с ним произошло, не поддавалось никаким объяснениям, а тем более – логике. Поэтому Стах постарался вообще все выкинуть из головы. Как-нибудь на досуге разберется. Коповский был уверен только в одном – похоже, сегодня он родился во второй раз.


Отступление 6. ВРАТА СУДЕБ | Тайна Розенкрейцеров | Глава 16. НАВАЖДЕНИЕ