home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Ичкерийский Имамат

Район населенного пункта Гумсе[59]

День второй

В отличие от даже менее обжитых, но более цивилизованных с точки зрения народа, их населяющего мест — в Ичкерийском имамате даже то, что в другом месте считалось бы городами — больше всего было похоже на деревню. По привычке, чеченцы строили как и у себя на родине кирпичные и каменные особняки, высотой в два, в три, а то и в четыре этажа — но у них не было ни одного общественного или делового здания, построенного, как к примеру в Нойехафене, столице Европейского союза, откуда они брали кирпич. Не только дороги между населенными пунктами — но и дороги в самих населенных пунктах чаще всего не были замощены и в сезон дождей превращались в настоящий танковый полигон: те, кто рисковал выйти по делам в такое время рисковал провалиться в грязь про колено, а то и по пояс, машинам и вовсе в это время прохода не было. Гостиниц в населенных пунктах не было: те, кто был победнее, но при этом не был рабом — пускали постояльцев. Правосудие вершили всем миром и шариатским судом: дознание чаще всего проводили родственники потерпевшего, а наказаний было только три: палки, рабство и расстрел или отрубание головы. В каждом селении был шариатский судья, и он вершил суд в соответствии со своим пониманием шариата — обычно ограничивающегося прочитанной когда то красивой, подозрительно ярко раскрашенной книжкой, которые одно время в изобилии ходили по Ичкерии, а теперь — встречались и здесь.

Населенный пункт Гумсе находился на самой границе Ичкерийского Имамата и исламского халифата. Он был расположен южнее Абу аль-Валид Юрта, где торговали рабами — потому что здесь было тише, и торговали здесь — несколько другим товаром. Тем, который не любит шума, приносит куда более солидный доход, и которым нельзя торговать, если есть риск появления британского или русского спецназа, вышедшего в рейд для освобождения захваченных в рабство. Однако — денег через Гумсе текло едва ли не больше, чем через главный центр работорговли на юге.

Если проехать по главной улице Гумсе — улице Салмана Радуева[60], при этом не утопить машину в грязевой яме, в некоторых из которых и слон поместится, а потом проехать еще около пятнадцати километров на юго-восток по накатанной колее — то вы попадете на Круг. А Круг — это особенное место…

Ни с того, ни с сего дорога обрывается и переходит в большой, до километра радиусом вытоптанный круг. Тут же — выстроены заграждения, бетонные блоки высотой человек примерно по пояс, чуть выше. Они стоят двумя ровными линиями — как древний войсковой строй, готовый ринуться друг на друга. По центру этого странного сооружения — камнями, вбитыми в землю выложена шахада «Ла Илляхи илля Ллаху Мухаммед расуль Аллах».[61] Эта надпись, помимо того, что настраивает участников проводимых здесь переговоров на нужный лад и напоминает им о том, о чем забывать нельзя — играет и сугубо утилитарную функцию, даже две. Первая — она показывает участникам переговоров, куда нужно подойти. Вторая — ни один из участников переговоров не осмелится наступить на святые для любого мусульманина слова — таким образом, между командами переговорщиков соблюдается комфортное личное расстояние и если даже что-то пойдет не так — никто не бросится в драку, потому что для этого придется наступить на слова шахады. Если бы не эта надпись — переговоры на Круге проходил бы намного более кроваво.

Прообразом этого круга был круг у Кизляра, печально знаменитый в середине и конце девяностых. Там, в нескольких километрах от Кизляра, на дагестанской земле, но на самой границе с Ичкерией — тоже был круг. Там был русский блокпост с бронетранспортером и солдатам принято было платить, чтобы они обеспечивали мирный характер обмена — все-таки бронетранспортер был серьезным подспорьем в таких ситуациях. Обмен как здесь, так и тут происходил по негласно утвержденному обычаю. Несколько машин с боевиками — точное число не оговаривалось — подъезжали с обеих сторон к кругу и останавливались так, чтобы создать полукруг с обеих сторон. За машинами укрывались бойцы, а снайперы отходили еще дальше и залегали, вместе с русистами обеспечивая честность обмена. Дальше — из машин выходи высокие договаривающиеся стороны, они сходились на центре круга. Шахады на кизлярском круге не было, потому что тогда договаривались с русистами, а русистам наплевать на шахаду. Если речь шла о совсем уж острых вопросах, или между высокими договаривающимися сторонами была кровная месть — то с собой обычно брали старейшин из близлежащих сел, потому что при старейшинах устраивать перестрелку как-то не комильфо. Впрочем, некоторых не останавливало и это.

Переговоры длились иногда несколько минут, иногда несколько часов. После того, как высокие договаривающиеся стороны приходили к соглашению, начинался обмен. Если пеняли заложника на заложника или нас арестованного в Русне боевика — то обмениваемых выпускали из машин, и они шли навстречу друг другу, стараясь не побежать — сцена напоминала те, которые разыгрывались на «мосту, по которому не возвращаются»[62] — если бы чеченцы знали, что это такое, то непременно нашли бы сходство. И гордились бы этим.

Если заложника обменивали на деньги — то наступал этап пересчета денег. На русском блок-посту всегда хранили машинку для счета денег и детектор подлинности, высокие договаривающие6ся стороны брали их в аренду и считали. Часто проверяли каждую пачку — в Ичкерии в ходу были иранские подделки доллара, очень качественные, выявить их было очень сложно. Иногда — деньги считали русские солдаты, потому что чеченцы не доверяли никому и ничему.

Потом — разъезжались. Это был самый опасный момент, особенно если была кровная месть — сохранялся соблазн ударить из всех стволов в последний момент, потому что намус[63] — стоит намного дороже денег. Снайперы покидали свои лежки в самый последний момент.

И здесь, в Новой земле, где хватало места с лихвой и всем — ничего не изменилось. Совершенно — ничего…


Несколько машин, поднимая за собой столбы пыли, катились по направлению к Гумсе. Первым шел американский Hummer H2 — гражданская машина — но здесь она была переделана в военную и за самодельной турелью с пулеметом ПКМБ — сидел пулеметчик в черной маске с зеленой повязкой на лбу, которая подтверждала его принадлежность к тем, кто даже здесь идет по пути Аллаха. Следом шел роскошный, черный G500, уляпанный грязью по самую крышу, но не вооруженный. Третьим в колонне шел пикап Лэнд Ровер Дефендер 130, и в кузове его — торчал пулеметчик за ДШК — Дегтярева-Шпагина крупнокалиберный, один из самых популярных здесь видов вооружения. ЛэндРовер чеченцы купили у ненавистных им британцев — американские пикапы, популярные севернее, здесь застревали в грязи всерьез и надолго, а Дефендер — обладал проходимостью не хуже привычного УАЗа. Замыкал колонну еще один Дефендер, только сто десятый и не пикап, а универсал. Окна были выбиты — и из салона торчали стволы автоматов и пулеметов.

Машины шли грамотно — долгие годы войны научили чеченцев осторожности даже в том случае, когда опасности не предвидится. Дистанция между машинами — метров тридцать чтобы не влететь в засаду всем разом и не подорваться на одном фугасе. Между машинами была установлена радиосвязь и наблюдатель в Хаммере, вырвавшемся вперед метров на двести — докладывал обстановку на остальные машины конвоя. Радиосвязь между машинами была, и если впереди было бы что-то подозрительное или опасное — джихадисты готовы были дать бой или развернуться — и гнать до ближайшего поселения, где они, несомненно, нашли б помощь.

Но у джихадистов — не было ни тепловизоров, ни предварительной разведки маршрута — и выявить действительно серьезное наблюдение — они не смогли бы. Да если бы даже и было, это несильно бы им помогло, потому что наблюдением за дорогой занимались действительно квалифицированные люди.

Группа, которая занималась наблюдением за дорогой, а при необходимости вполне способна была ее перекрыть, подстраховав основную группу — состояла из пяти человек. Она была смешанной — трое русских из РА, русской армии, набравшей здесь большую силу и двое из особой группы снайперов Королевской морской пехоты. Сама операция, которая носила кодовое название «Подкова» — так же была смешанной, ее проводила совместно Русская Армия и Британская Империя, при удачном ее окончании можно было ослабить напряжение как на севере, так и на юге региона, заставив джихадистов сцепиться между собой. Операция носила статус «альфа» — то есть особой важности по британской классификации и эта группа была одной из многих, заброшенных на враждебную территорию.

Из пяти человек в группе двое были британцами и трое — русскими. Точнее так — один британец, один американец и трое русских. Американец — снайпер, стафф-сержант двадцать второго экспедиционного отряда Корпуса морской пехоты США Александр Декслер залег со своим здоровенным Барретт М107 с редким здесь термооптическим прицелом, примерно в тысяче двухстах метрах от дороги, на покрытом лесом холме. Его задачей было — снайперским огнем остановить машины или машину, если что-то пойдет не так. Его корректировщик, бывший горец[64] Тимоти МакНилан прикрывал американца и сам был готов вступить в игру со своей L96. Они же отвечали за станцию связи — близко к дороге станцию развернуть было нельзя, и поэтому русские передавали информацию по маломощной рации на базовую станцию — а та уже отправляла сигнал дальше, на развернутый на вражеской территории пункт сбора, иначе — гнездо. Рация была хорошей, британской, работала в автоматическом режиме, только требовала подзарядки. Чем и занимался в свободное время МакНилан, сжимая что-то похожее на эспандер — ручная станция подзарядки, хоть и маломощная, а все-таки.

Русские — расположились намного ближе, примерно в двухстах метрах от дороги, замаскировавшись на открытом пространстве. Их было трое и они не раскрывали своих имен даже британцам. Их звали Волк, Филин и Тень и эти клички были не хуже, чем любые другие — а потому британцы не проявляли любопытства и не интересовались их именами.

Русские подобрались так близко — потому что они интересовались тем, что было в машинах и при возможности — не преминули бы удовлетворить любопытство. Все они были примерно одного возраста, одного роста и даже выглядели примерно одинаково — если и не как близнецы, то как дальние родственники. Филин был вооружен автоматом HK416 с коллиматорным прицелом EOTech с увеличителем 3Х и глушителем, Волк исполнял роль «хэвиганнера» и был вооружен пулеметом М240L, Тень был вооружен еще одним пулеметом — Minimi Para. Это не было их штатное оружие, его им одолжили британцы при подготовке операции. По некоторым причинам — русским в этой операции светиться никак не стоило, а если бы тот же Филин взял свой штатный АС Вал — участие русских стало бы очевидным. Такое оружие русские не продавали, берегли для себя — и с недавних пор открыто участвовать в некоторых острых акциях — для русских было чревато.

Первым — натужное гудение двигателей услышали не русские — а МакНилан, у которого, как и у любого горца был превосходный слух. Он хлопнул своего первого номера по плечу и показал два пальца — контакт, примерно две мили. Потом — взял лежащую рядом рацию и один раз нажал на тон — сигнал русским затаиться. Местность здесь была лесистая, переходящая в лесостепную, примерно как в Чечне — и дорога далеко не просматривалась. Только через пару минут — звук работающих двигателей услышали и остальные…

— Четыре… — одними губами произнес МакНилан, хотя с такого расстояния его никак не могли услышать — ветер два влево. Дистанция точка восемьсот одиннадцать[65].

Декслер, не отвлекаясь, сопровождал стволом своей винтовки головную машину. Если русских обнаружат — первым выстрелом он разнесет ко всем чертям двигатель головного Хаммера, вторым — сшибет пулеметчика. По договоренности — русские брали на себя замыкающую машину, их подстрахует Мак — хотя с его винтовкой сделать это будет не так то просто. Дальше — свободная охота, по возможности, они поддержат русских, хотя у них два пулемета, могут и сами справиться. В том, что он справится — Декслер не сомневался, два тура в провинцию Урузган с миссиями по всему Афганистану — отучили его сомневаться навсегда. Отучили они его и от мыслей о том, что эти — тоже люди. После Афгана — он их за людей не считал.

Где-то там, посреди высохшей травы — русские проводили взглядами проехавшие мимо них машины. Потом — выждав немного, один из них переключил рацию, поднес ее к губам. Чехов нельзя недооценивать — в последнее время среди них все больше и больше профи, появляется невесть откуда и хорошая аппаратура. И если саму передачу они вряд ли засекут — для этого надо знать частоту — то радиовсплеск — запросто могут. И сделают выводы…

— Первый, я пятый, контакт, повторяю — контакт.

— Пятый, я первый, продолжайте.

— Первый, наблюдаю групповую цель, вероятно особо важный объект. Четыре коробочки, один крупняк, не меньше двух красавчиков, до двадцати духов. Идут по направлению к муравейнику.[66] Вторая коробочка по описанию соответствует, номеров нет, как понял?

— Пятый, вас понял. Держать позицию, до команды никаких действий не предпринимать.

— Первый, принято, отбой.

Русский переключил рацию обратно на прием. Второй — просто лежал рядом со своим новеньким укороченным пулеметом. Третий — прихватил губами трубочку Кэмелбэка, сделал пару глотков. Это была и вода и пища, двухлитровый резиновый мешок на спине, там какая-то дрянь с солью, белками и витаминами — но которая заменяет нормальную еду на пару-тройку дней — если выпивать в день литра полтора этой бурды. Никто не знал — когда пойдет колонна, в каком составе, данные были очень ненадежные. Два дня они пролежали без движения — но если машины все-таки прошли, то миссия их скоро закончится…


Пройдя еще с пару миль от места засады — машины въехали в селение Гумсе. Оно располагалось на ровном месте, в своеобразной долине, окруженной полями, на которых трудились рабы и невысокими, покрытыми лесом холмами. Несмотря на то, что по местным меркам это был город — Гумсе выглядело как село, просто разросшееся. Красный кирпич заборов роскошных вилл, дувалы из глины у тех, кто победнее, минареты мечетей, пронзающие острыми шпилями небо и дети. Здесь было очень много детей — так много, как нигде на севере.

Рано или поздно — это должно было помочь им победить.

Сопровождаемые любопытными пацанами и озлобленными, исподлобья взглядами рабов, трудившихся у некоторых домов по хозяйству — маленький караван машин проехал почти до самого центра села. Свернул в заранее открытые, железные, крашенные зеленой краской ворота одного из особняков в самом центре селения. Судя по виду — почти гектар земли, огороженный кирпичным забором в три кирпича, множество надворных построен, похожая на замок вилла того же красного кирпича, крытая европейской черепицей — хозяин этого поместья был совсем не бедным.

Въехав во двор — машины остановились. Одетый в грязную, но не порванную одежду и обутый в ботинки раб поспешно закрывал ворота. У здания, под легким, крытым кровельным железом навесом стояли несколько автомобилей, в том числе и Hummer H1 в гражданском варианте, дорогая, но популярная машина. На некоторых машинах — видны были турели с пулеметами. Выделялся белый Тойота Ланд Круизер-200 — машина, стоящая чуть в сторонке и явно не принадлежащая хозяину этого дома.

Из въехавших по двор машин — вышли гости. Один из них — выделялся черной, кожаной курткой — бомбером, короткой, с проседью бородой и тяжелой, прихрамывающей походкой, из которой наблюдательный человек мог заключить, что одной ноги нет. Не было не ноги — не было ступни, которую заменил хороший, немецкий протез.

Навстречу ему — шагнул полноватый, с круглыми, жесткими, совиными глазами и длинной бородой человек примерно того — же возраста — лет пятьдесят. За ним тоже была охрана — человек двадцать, вооруженных до зубов.

— Салам, Аслан… — первым поздоровался гость — да пребудет достаток в этом доме, а с тобой и с твоими детьми — благословение Аллаха!

— Салам, Шамиль — ответил ему хозяин — да пребудет с тобой Аллах в делах твоих, и да дарует он победу твоему оружию, да унизит он русистов и других неверных и возвысит праведных.

— Аллаху Акбар! — сказали все хором, совершив вуду — символическое омовение.

Показное радушие, с которым хозяин принимал одноногого гостя — никого не должно было вводить в заблуждение — и никого не вводило. Гость этого дома — когда его перебросили сюда, он назвался просто Шамиль[67], но новую жизнь вести не хотел — всем телом ощущал прикосновение к пояснице пояса шахида, который он постоянно носил с собой. Семьсот граммов пластида и вдвое больше гаек, запаянные в пластик с двойным механизмом инициации. Это не было каким-то символом — это было суровой необходимостью. Русская армия знала о его присутствии здесь, многие из ее состава прошли или первую или вторую Чеченские, а то и обе сразу, помнили про Буденновск. Власти тут, как таковой не было, сводить счеты можно было запросто — и трудно даже представить, что с ним сделали бы русисты, попадись он им в плен живым. Поэтому — он носил на себе пояс шахида, не снимая его ни днем ни ночью — и твердо решил живым не сдаваться. Если выхода не будет — он нажмет кнопку и заберет с собой нескольких поганых свиноедов. Ему — в рай, им — в ад, где шайтан будет терзать их огнем в поддерживаемой растопкой канаве до скончания времен[68].

Но и хозяин дома предпринял меры предосторожности. Один из его сыновей лежал в кузове пикапа, в том самом, где на турели стоял пулемет ДШК с заправленной лентой. Вскочить, схватиться на рукоятки, направить на гостей и нажать на спуск — несколько секунд. С такого расстояния — пуля крупнокалиберного пулемета разрывает пополам, пробивает насквозь любую машину. Но это — тоже на самый крайний случай. Он не любил Шамиля, не уважал его и его методы, несмотря на показное радушие при встрече — но он жил здесь, на территории Ичкерийского Джамаата и вынужден был считаться с господствующими здесь настроениями.

— Гость в дом, Аллах в дом…

Раздался хрип, потом бульканье — по едва уловимому знаку хозяина один из его дальних родственников, приглашенный в дом «для массовости» — перерезал горло барашку…

— Прошу, дорогие гости. Сейчас стол накроем, хаш кушать будем, жижиг галныш кушать будем, шашлык два дня уже маринуется. В дом, в дом!


Расположились не в самом доме — как и было принято у чеченцев, прошли на летнюю кухню — увитый каким-то местным, похожим на плющ растением. Шамиль нервно огляделся — кухня была с кирпичными стенами, но примерно по пояс — дальше только эта зеленая дрянь, через которую ничего не видно. Потеряешь бдительность — и воткнут в затылок длинную, заточенную спицу, а то и выстрелят из бесшумного пистолета. И на то и на другое хозяин дома был большой мастак — недаром девятнадцать лет стажа[69]. Хотя и он тоже — не пальцем деланный. Как это говорится… только стань бараном, а тут и волки встреч[70].

Гость имел право выбирать себе место — поэтому, он сел там, где массивную крышу кухни поддерживала толстенная, кирпичной кладки подпора. Это хоть немного обезопасило его — хоть и не до конца. Пальцы нервно нащупали в кармане пластиковую коробочку детонатора…

За столом — когда они уже пришли — был еще один человек, и то, что он там уже сидел и даже не встал, чтобы поприветствовать пришедших — по чеченским меркам говорило о том, что он считает себя главнее и хозяина дома и гостя. Происходи это в Дышне-Ведено году в девяносто седьмом — он бы украл этого человека, если бы дело происходило в его доме, и ехидно намекнул бы хозяину — если в чужом. Но это был не Дышне-Ведено, это был Гумсе, расположенный в месте, относительно которого Шамиль и сам не был уверен, что это такое. Одно он знал точно — сидящий за столом человек был из тех, с кем стоило считаться. И украсть его — было нельзя.

Человек этот был на вид молодым — между тридцатью и сорока, но скорее ближе к нижней границе, чем к верхней. Короткая, аккуратная прическа, белая, свежая рубашка, пиджака нет, равно как и галстука. Выбритые до синевы щеки, серые, пронзительно серые, невыразительные как весеннее небо глаза. Шамилю он напомнил русистов, с которыми он имел дело в девяносто втором, отстаивал их интересы, пока они не предали его…

Тогда он стал отстаивать интересы других людей.

— Маршалла ду шуга[71] — поздоровался Шамиль, глядя на «русиста».

— Де дика хулда — без заминки ответил человек — я знаю ваш язык, господин Шамиль, хотя и не так хорошо, чтобы свободно говорить на нем. Поэтому, будет лучше, если мы перейдем на русский язык, который знают все присутствующие.

— По-русски говорить, все равно, что ругаться!

Хозяин дома постучал пальцем по столешнице — она была сделала целиком из среза пня какого-то огромного местного дерева.

— Ты не прав, Шамиль… — негромко сказал он — этот человек мой гость, и он заслуживает уважения. Что же касается языка, то язык это всего лишь язык — до тех пор, пока не приходит пора его отрезать…

Шамиль подумал, что сидящий за столом человек все-таки глуповат. Если ты что-то можешь, показывай, что не можешь, а если что-то не можешь — показывай, что ты можешь. В свое время они совершили большую ошибку, обсуждая на чеченском, что надо убрать одного русиста, в его присутствии. Предполагалось, что русист не знает чеченского — но оказалось, что он был агентом ФСБ и язык знал. Эта история стоила жизни одному из братьев по джихаду и чуть не стоила жизни ему самому.

Но вслух, конечно же — Шамиль все это не сказал. Вместо этого — он.

— Хьо кинт еравакха лайа сунна[72] — сказал он, приложив ладонь к груди и пристально смотря на гостя — я простой человек и порой допускаю грубость в отношении других людей. Прошу меня простить…

Гость кивнул.

— Дерриге а дикду. Иза дага а ма дайталла.[73]

И хозяин и гости вынуждены были прервать эту невидимую пикировку — как и в любой звериной стае чеченцы, встречая друг друга или представителя другого народа — первым делом должны выяснить вопрос о старшинстве. Равенство — им неведомо.

Женщина в чадре и никабе, длинном, черном мусульманском одеянии до пят — подала только что сваренный хаш. По дворику — плыл вкусный запах жарящегося мяса — готовили шашлык.

— Я пригласил тебя в свой дом, Шамиль… — неспешно и с достоинством начал хозяин, погружая ложку с глиняную пиалу с горячим, жирным супом — потому что ты был и остаешься одним из лучших воинов, каких только знала наша многострадальная земля. И оттого, что волей Аллаха ты переселился сюда — это не изменилось. Просто здесь много хороших воинов и среди других народов.

— И среди русистов, что ли? — ощерился как волк Шамиль. Зубы у него были истинно волчьи — белые, крепкие, как у молодого.

— И среди русистов… — спокойно подтвердил хозяин дома — только за последний месяц, если я не ошибаюсь, пятеро твоих стали шахидами. А в прошлом месяце — шахидом чуть не стал ты сам. Но это неважно. Как ты думаешь, почему так происходит, Шамиль?

— Так происходит, потому что мы разобщены! — не задумываясь, ответил Шамиль — горе, горе нам, ибо Аллах наказывает нас за асабию[74], а мы не извлекаем уроков и страшимся не единого лишь Аллаха, а тагута, и у него ищем правосудия! Разве не сказано — Не из нас тот, кто призывает к асабийе! Не из нас тот, кто сражается ради асабийи! И не из нас тот, кто проявляет гнев из-за асабийи.[75] Всех вместе нас — в несколько раз больше, чем проклятых свиноедов, но вместо того, чтобы объединиться, и принести Халифат заблудшим словом или мечом — мы грыземся как собаки из-за брошенной в кость пыли!

Хозяин дома — неодобрительно покачал головой.

— Горе нам, ибо мы повторяем ошибки раз за разом, вместо того, что извлечь из них уроки, и говорим, что все поняли — хотя мы подобны слепцам, блуждающим без поводыря. Сколько раз это все говорилось в том мире? Бесчисленное множество раз. Но каждый раз как выходили[76] — вспоминали о том, кто какого рода-племени еще до того, как видели врага.

— И что ты предлагаешь? — спросил довольно мирным голосом Шамиль — осчастливь нас своей мудростью.

— Я предлагаю перестать быть зверьми. Я предлагаю перестать прятаться в горах и пещерах. Какой хизб[77] ты даешь людям?

— Я даю людям хизб честности, жертвенности и веры — сказал Шамиль, начиная заводиться — а вот какой хизб даешь здесь ты? Я живу в пещере, а ты — в доме, где поместится и сотня человек. Сколько израсходовал ты имущества на пути Аллаха? И не боишься ли ты, что когда настанет Час — твои прегрешения перевесят твои несомненные добродетели и тебя ждет пламя?

— Я говорю о том, что хизб важнее джихада — спокойно ответил Аслан — пусть ты и не согласишься, но это так. Сплачивают людей, прежде всего слова, и только потом — совместно пролитая кровь. А ты всегда ставишь кровь на первое место.

— Это так. И только поэтому я жив.

Подали жижиг — галынш — эта перемена потребовала намного большего времени. Перед каждым едоком поставили тарелочки с самим жижиг-галынш из теста и курятины, небольшую пиалу с чесночным соусом и отдельно — пиалу с чесночным бульоном. Было вкусно…

— Для чего ты меня пригласил? — спросил Шамиль, поедая свою порцию — уж не хочешь ли ты отговорить меня делать джихад? Это тебе не удастся сделать, ибо в моей груди сердце льва, а не шакала…

— О нет… — сказал хозяин дома — я и не думал об этом. Ибо сказано — даже если делать зикр двадцать четыре часа в сутки, или читать фатиху, то и тогда ты даже на десятую долю не сравнишься с тем, кто вышел на пути Аллаха. Джон — будем называть его так — предлагает нусру[78] нашей умме. Взамен на то, что мы поможем убрать кое-кого, кто сильно мешает…

— Чье время истекло, так будет правильнее… — поправил гость хозяина дома, опять-таки довольно бесцеремонно — эти люди нам не мешают. Просто их время давно истекло…

— Русисты? — поинтересовался Шамиль.

— И не только.

Гость достал откуда-то миниатюрный — Шамиль никогда такого не видел, раза в два меньше обычного — ноутбук, пощелкал клавишами. Найдя требуемое, передвинул магнитофон так, чтобы Шамиль мог его видеть — фотографии нужных людей менялись раз в десять секунд.

Шамиль всмотрелся.

— Шайтан, это же правоверные!

— Но они не раз убивали вас, похищали ваших людей… — заметил гость.

Шамиль досадливо покачал головой.

— Это совсем другое. Это вам все равно, против кого воевать, для нас же — каждый из нас всего лишь правоверный, и только потом — араб или нохчилла. Многие мои люди не поймут этого и не выполнят приказ. А мне — вовсе даже не хочется вешать себе на шею кровников.

— А если все будут думать не на вас, а на других?

Аслан наклонился вперед.

— Послушай, Шамиль, послушай хотя бы потому, что я тебя старше. Не гожусь в отцы, но клянусь Аллахом, я тебя старше, а адаты[79] требуют уважать старших и прислушиваться к их словам. На нас смотрят как на зверей все более-менее цивилизованные люди, и это плохо. Только такие люди как Майкл — он впервые назвал имя своего гостя, хотя, вероятно и фальшивое — еще дают нам возможность существовать как нация и иметь землю, где мы можем жить, как хотим. Нет, нет! — властным жестом руки он остановил вскинувшегося было Шамиля — не впадай в грех гордыни, и не поминай сейчас не к месту Всевышнего. Много нам помог Всевышний, когда русисты пошли в атаку и уничтожили Ичкерию, а? А много ли нам помогли Братья-Мусульмане — которые вступили в сговор с ФСБ и выдали эмира Хаттаба… да и тебя пытались выдать? Только от того, как мы будем жить — по уму или нет — зависит, где мы будем жить, и будем ли жить вообще. Майкл обратился к тебе с деловым предложением, а ты — отверг его.

Шамиль — на сей раз не стал возражать, ибо чувствовал правоту собеседника. Дело в том, что он родился и вырос в СССР. Если бы он родился и вырос в Саудовской Аравии, где отец запросто может утопить загулявшую дочь в бассейне по приказу религиозной полиции мутавы — он бы думал по-другому.[80] Но он родился в СССР, получил образование в советской школе, там же он получил и изрядную дозу атеизма, цинизма и неверия. Ислам — был для него удобной ширмой, набором малопонятных слов, которые надо было произносить и действий, которые надо было совершать в определенное время. Он твердо усвоил, что ислам — это люди, которые придут тебе на помощь как родному — в то время как русисты не только не придут — но и кинутся друг на друга, будь такая возможность. Ислам — это беспредельно преданные тебе люди, которых можно оставить на смерть, прикрывая отрыв от сидящей на хвосте группы спецназа. Ислам — это шейхи, у которых столько денег, что они не могут их даже сосчитать — и они готовы будут поделиться ими с тобой, если ты одной с ними веры и делаешь джихад. Это был ислам Шамиля — не больше и не меньше. Если бы остался СССР — он, наверное, продвинулся бы по комсомольской или партийной линии и возможно даже стал бы первым секретарем обкома партии — место второго традиционно было зарезервировано за русским, который и должен был работать. Если бы это давало какую-то выгоду — он бы молился на телевизор.

— Я ничего не отвергал. Просто это трудноосуществимо — сказал Шамиль — и очень опасно в плане возможных последствий. В Мекку и вообще — на землю Халифата — относительно просто попасть, можно сделать свое дело — но почти невозможно уйти живыми.

— Варианты могут быть разные… — сказал Майкл — вас могут сбросить с парашютом с высоты несколько тысяч метров. Или после дела — забрать самолетом, вертолетом или с моря. Вам могут обеспечить любую легенду, какая только возможна… почти любую. У нас есть друзья в Мекке. Мы предлагаем вам несколько иной… уровень деятельности.

— А что с этого получу я? — в лоб спросил Шамиль.

Вместо ответа — гость положил на стол тяжело, солидно звякнувший мешочек.

— Это задаток. Вне зависимости от того, согласитесь вы или нет. Можно сказать — на джихад. У вас есть друзья, эфенди… Там, где вы даже и подозреваете…


Поспел шашлык. Томившееся два дня в смеси кислого молока и уксуса баранье мясо размякло, его нанизали на шампуры и поджарили над мангалом, в который нагребли углей из костра, который поддерживали рабы. Белый, вкусный дым мангала невесомо витал в воздухе подобно джиннам, привлеченным сборищем. К шашлыку подали водку, русскую водку — и она пошла на ура, пришлось даже выносить новый ящик. Наиболее богобоязненные успокоили себя двумя обстоятельствами. Первое — в хадисах говорится, что правоверным запрещено употреблять опьяняющие напитки из плодов хлебного дерева — а водка была сделана из ячменя. Второе — уже стемнело, и можно было считать, что Аллах не видит сего непотребства. Кто-то уже и вмазался — про наркотики в хадисах[81] тем более не сказано, а наркотики в этом доме водились в оптовых количествах. Женщин не было — но кое-кто уже похотливо поглядывал на бачей и рабов, ибо в отсутствие женщин на джихаде — правоверному разрешено (халяль) совокупиться с животным, с ребенком любого пола, с пленным или даже с таким же как он сам воином Аллаха. Только присутствие самого Шамиля да опасения оскорбить хозяина этого дома — отрежут голову и закопают как собаку — удерживали от более решительных действий.

Для Шамиля — из дома вынесли стол, в костер подбросили дров и плеснули бензина, чтобы ярче горел. Кто еще держался на ногах — не держащиеся валялись у заборов и машин — встали на зикр, вперемешку гости дома и родственники хозяина. Из магнитофона гремел «Город мой, ты в огне» Тимура Муцураева, то один, то другой джигит вливался в зикр и рысил по кругу, подбадривая себя воинственными криками и стрельбой в воздух…

Сам же хозяин — стоял с гостем там, где потемнее — у стоящей крайней в ряду машин под навесом бронированной Тойоты. Нечленораздельные крики — доносились сюда, но не так громко, и можно было разговаривать.

— Зверье… — скривился Майкл — просто не могу понять, Аслан-эфенди, что у вас общего с этими животными. Вы же цивилизованный человек.

Хозяин дома дружески положил гостю руку на плечо.

— Общего мало, согласен. Но есть. Мой отец одно время был главным инженером Грознефти, потом работал в Министерстве нефтяной промышленности в самой Москве… пока все не повалилось к шайтану. А его отец ахархо… крестьянин. Но все мы — нохчилла, чеченцы… тебе сложно это понять. Знаешь… у нас в горах всегда было мало нормальной земли. А скот надо было кормить зимой, потому что зимой снег и скот не накормишь снегом. Тогда мужчины, связавшись между собой веревкой, как альпинисты, шли на крутой склон и начинали косить траву. Косить траву сложно, ты должен делать взмахи косой и можешь запросто упасть в пропасть. Все зависит от того, удержат ли тебя остальные. Иногда падали все вместе. Но никогда — поодиночке. Вот что такое нохчилла.

— Мне показалось, он не согласился.

— И это не так. Завтра он согласится. После того, как выслушает стариков с годекана[82] и еще раз поговорит со мной. Уже без вас. Это я беру на себя.

— Это хорошо.

Хозяин дома не убирал руку с плеча гостя. Рука была теплой и тяжелой.

— Но вы должны помнить одно, Майкл. Мы можем сыграть в игру с ним. Мне наплевать, будет он жив после того, как волей Аллаха мы победим и унизим русистов или нет… лучше даже если не будет, не придется делиться куском. Но не вздумайте играть в игры со мной.

— Что за глупости — нервно дернулся Майкл — ваша доля в месторождениях уже оговорена. Пост вице-президента и главного инженера по эксплуатации — оговорен на самом высоком уровне. Какие еще гарантии вам нужны?

— Никаких. Этих — достаточно. Просто — еще раз напомнить будет не лишним. И учтите, друг мой, отговорки типа «так решило руководство, я здесь не при чем» — со мной не прокатывают.

— Это оговорено много раз!

Хозяин дома, наконец, убрал руку с плеча.

— Да, оговорено. Давайте, со всем остальным. У меня пока триста.

— Хорошо. Деньги получите обычным путем. Цена обычная. Давайте, грузить.

— Может, останетесь до утра? Ночные дороги небезопасны.

— Меня заберут. Давайте, начнем грузить, не будем терять времени.

Пожав плечами. Аслан позвал своего сына — перед даздаром[83] он строго настрого приказал ему ни капли в рот. И втроем — они принялись переносить из огромного сейфа дома и грузить в багажник бронированной Тойоты десятикилограммовые, двойной толстой пленки мешки с белым кристаллическим веществом внутри. Это было то, зачем Ордену нужен был Аслан. Это было то, зачем Аслану нужен был Орден.

Но не только…

Даздар продолжался…


Проникнуть в чеченское поселение незаметно и так же незаметно из него уйти — намного сложнее, чем проникнуть незамеченным… скажем, в арабское поселение в Ираке. Русские это знали, британцы это узнали, потеряв несколько человек. Все не так просто.

Прежде всего — чеченские села обычно небольшие, все друг друга знают, а война — заставила быть настороже и предпринимать меры предосторожности. Мало ли… кто-то из леса пришел жену проведать, постираться, домашнего покушать. Деньги, опять таки отдать, купить лекарства и провизию для отряда. Не раз и не два — русский спецназ за некоторое время до начала зачистки занимал позиции по утру вокруг села и отстреливал из бесшумных снайперских винтовок тех, кто драпал огородами. Бывало и по-другому… всякое бывало.

Отсюда вытекают и меры предосторожности. Подросток, старик-пастух, с рацией, с сотовым телефоном, а то и с просто отполированной стальной пластинкой. Где бы тебя не заметили — о тебе обязательно сообщат, потому что русисты — враг общий, при появлении русистов забывается вся кровная вражда, вся междоусобица…

В отличие от арабских — в чеченских селениях есть собаки. Пастушеские занятия, советское атеистическое прошлое вкупе со сложной криминогенной обстановкой дает о себе знать — знают о том, что укушенный собакой в рай не попадает, но собак тем не менее держат. Причем — в чеченских селениях бывают такие собаки… что всем собакам — собаки. Не редкость — кавказцы, а то и алабаи, по шестьдесят, по восемьдесят килограммов весом… иногда такие злобные, что сами хозяева кормят их с лопаты. Великолепный нюх, неукротимая злоба, верность хозяину… хорошо только то, что такие собаки почти никогда не лают… иная шавка такой бы хай подняла. Но проблемы, которые могут возникнуть при скрытном проникновении из-за собак — не поддаются описанию…

Шесть человек — двое британцев и четверо русских — пролежали целый день на окраине села, метрах и пятистах, укрывшись накидками и ведя наблюдение. Ближе продвинуться было нельзя — бегали дети, которых было превеликое множество. Были и рабы… они работали на огородах, ходили на родник и носили чистую воду… мало ли дел у раба. Женщины на улице почти не появлялись, предпочитая посылать по делам рабов — а мужчины и вовсе… мужчине-чеченцу работать западло, труд для него не просто в тягость, он ему в унижении. Мужчин было не так уж много — кто по делам в Джохар-галлы уехал, кто на плантации опиумного мака или еще где. Много кто на джихаде или в набеге…

Когда стемнело — они осторожно, прикрывая друг друга, начали продвигаться вперед, к селению. Каждый из них располагал пистолетом-пулеметом МР5SD3 с лазерным прицелом, шестнадцатью снаряженными магазинами к нему и набором гранат. Каждый из них — помимо этого нес до трех килограммов взрывчатки, заранее расфасованной и снабженной детонаторами, а также по несколько полосок Блейд — специальных взрывных средств для проделывания отверстий в металле или даже в кирпичной стене. Планировали все сделать тихо… но если потребуется, в паре километров отсюда развернут миномет, готовый работать по их целеуказаниям. Под прикрытием минометного обстрела — и уйдут.

Но желательно — сделать все тихо.

После того, как стемнело — людей с улиц, как вымело. На окраинах — тишина, кромешная темень — освещения уличного нет, все окна закрыты ставнями. Народ здесь темный… и темнота их подкрепляется тем, что не раз и не два находили на улицах разорванных, растерзанных собак, а то и людей, а охотники — приносили застреленных чудовищ, некоторые из которых даже имели отдаленное сходство с людьми… или с обезьянами. Рычали собаки, чуя чужих… заборы у тех, кто не мог позволить себе кирпичный, были сделаны из столбов и натянутой сетки-рабицы… но желающих высунуться и проверить, на кого это рычит верный пес не было. Здесь — как и везде: хвалили Аллаха за прожитый день и молили дать дожить до утра.

Ноги оскальзывались в грязи. Казалось, что поселок вымер и они идут по царству мертвых.

Пользуясь монокулярами, они прошли нищие районы и вышли в самый центр. Проводник — один из русских, который уже был здесь — подал сигнал опасности, показал на машину, стоящую на углу. В машине были двое…

Способов утихомирить охрану нападающие знали множество — но здесь, подходили только два из них. Первый — назывался блоуджектор. Длинная, сантиметров сорок трубка, внутри — тефлоновое покрытие. Пукля представляет собой небольшой макет шершня… примерно тридцать шестого калибра, в брюшке у него игла с быстродействующим снотворным, иногда и с ядом. Здесь — с этим было намного проще, в местной Амазонии существовал паук, яд которого давал эффект. Как будто человек пьяный. Побольше дозировка — падает и спит как убитый. Вот только проблема — их надо было как-то выманить из закрытой машины.

Второй метод — простой и примитивный. По паре пуль в башку и все на этом. На слэнге — «еще парочку». Вот только если кто-то поедет, увидит машину — на этом операция и закончится.

Решили делать по первому варианту. В группе был парень, который два месяца учился у родезийцев, его звали Джо. По сигналу командира — Джо достал большую рогатку, с которой можно было охотиться на птиц или забрасывать наверх дерева антенну дальней связи. Двое приготовили блоуджекторы, еще двое — пистолеты-пулеметы. Шестой и последний — прикрыл тыл.

Камешек хлестко, со звонким звуком ударил по машине…

Открылась дверь, выгрузился боевик. Постоял, держась за дверь, чтобы не упасть — даже отсюда было видно, как плывет, растворяясь в ночном, свежем воздухе конопляный дымок. Конопля здесь почти бесплатная, курят ее все… почти все.

Он постоял, тупо глядя вдоль улицы, потом спросил.

— Хьюн ву схъядилла?[84]

Потом он хлопнул рукой себе по бычьей, богатырской шее — и медленно и величественно повалился в грязь.

Во второго — не пришлось даже стрелять, он обкурился до полной отключки, лежал на сидении и пытался петь какую-то песню — но получалось плохо. Его кольнули тем же самым снадобьем и оставили на месте. Капитан Песцов — большой шутник — напоследок сунул под водительское сидение гранату в стеклянном стакане. Этакая визитная карточка…

Разобравшись с охраной «спецмероприятия» — двинулись дальше.

Нужный дом они нашли легко — даздар был в полном разгаре. Муцураев теперь пел «Иерусалим», ему подпевали множество нетрезвых, взбодренных алкоголем глоток. Стреляли в воздух…что облегчало задачу, но в то же время ее и усложняло. У всех в руках оружие — но если кто-то и начнет пальбу — поначалу в селе никто не подумает дурного…

Командир группы показал — двое справа, двое слева. Еще один — осмотрел забор и осторожно закинул на него секцию легкой, но прочной израильской лестницы, какую израильтяне использовали при антитеррористических мероприятиях. Затем — он сложил руки в замок и помог командиру группы забраться на лестницу…

На ней он пробыл недолго — спрыгнул, сдавленным шепотом выругался.

— Зикр делают, твари…

— Что есть зикр? — поинтересовался англичанин.

— Лучше не знать. Общий сбор.

Собрались — эта традиция была у британского САС, китайский парламент — прямо у забора, развернули стволы, прикрывая улицу с обеих сторон. В темноте, да в тени забора — их было совершенно не видно.

— Значит так… — сказал командир группы, майор Свириденко — в адресе до сорока духов, у половины стволы или в руках, или под рукой. Все бухие, обдолбанные, постов нет — веселятся все, твари.

— Что есть, бухие?

— Водки выпили. И наркотики приняли.

— О, уодка…

Водка — была здесь напитком интернациональным. Гонится легко, стресс снимает хорошо — что еще надо…

— Дальше. У дома несколько тачек под навесом, не видать — но не меньше шести. Как минимум на двух — пулеметы. И копошатся у них…

— Вот нам и транспорт, все ногами не идти… — обрадовался старший прапорщик Косинец, в свое время служивший в Марьиной горке.

— Погоди радоваться, Бульбаш. Дом — настоящая крепость, сколько там еще духов — Аллах ведает. Останется кто — добежать до пулемета не проблема. А нас всего шестеро, поднимется село — порвут нас на…

Майор хотел сказать «на британский флаг», но делать этого не стал.

— Сэр, я так полагаю, что если там праздник, то в нем принимают участие все… — сказал капрал Андерсон по-русски.

— По всякому бывает. Как делаем?

— Забросим через забор пару гранат… — предложил старшина Овсюк из ПДСС[85] Черноморского флота. Одновременно — подрываем дверь, входим…

— Шумно — возразил капитан Волк из Ростовского СОБРа, хвативший лиха и в то и в другой, а теперь и в третьей Чечне — взрывами весь юрт[86] поднимем…

— Пробьемся. Две тачанки.

— До них еще добраться…

— Еще один вариант… — предложил Волк, рубивший в чеченском — постучаться в двери, попросить открыть.

— Так тебе и открыли.

— Зависит от того, что скажешь. Мне — откроют. Там же одни бухие и нарики вмазанные.

— А если не откроют?

— Тогда — твой вариант.

Жизнь, как это часто и бывает — решила за них. В нескольких метрах от них — громко лязгнула задвижка на двери. За забором — взревел двигатель.

— Лежать… — прошипел Свириденко — стрелять после меня…

Все замерли у забора — где и как были…

Яркий, дальний свет фар прорезал ночь — из ворот выползла белая Тойота. Начала неуклюже разворачиваться, стараясь не угодить в промоину и как можно быстрее начать движение. Следом показался нос еще одной.

— За мной!

Свириденко понял одно — сейчас или никогда. Ворота открыты, те, кто на воротах — потеряли бдительность, их волей-неволей отвлекает машина. К тому же — если во дворе яркое освещение — то сейчас они почти слепы, потому что открыли ворота и смотрят в темноту.

— Бульбаш, Волк, машины! Остальные — за мной!


Никто из чеченцев, ни те, кто был на дверях, ни те, кто делал зикр — не успели даже опомниться…

Те двое, кто открывали ворота — умерли сразу. Один из них был вообще раб, а другой — молодой нохча по имени Салман. В отличие от раба у него был автомат — но он и не подумал взять его в руки, потому что воротина была тяжеленной, петли несмазанными, а внизу воротины был еще и резиновый фартук, загребавший грязь.

И когда перед ним как из-под земли вырос бородач со странным, непохожим на привычный Калашников автоматом и черной повязкой на голове — он почему то подумал, что это человек Шамиля. И все, на что его хватило, это удивленно спросить…

— Хьо мила ву?[87]

— Со руси спецназ ву…

Прежде чем кто-то успел что-то понять — спецназовцы ворвались внутрь.

То, что последовало далее — было не боем, а, скорее бойней, из всех шестерых спецназовцев ни один никогда до этого и никогда после не имел возможности убивать так легко и так много. Спиртное, косяк, и общее ощущение безопасности сыграло с боевиками очень злую шутку — они считали, что уж на границе Исламского халифата до них точно не доберутся. Еще несколько секунд — спецназовцы выиграли тем, что были бородаты и носили платки с шахадами, как самые объявленные из непримиримых. Затуманенные алкоголем мозги боевиков просто вовремя не смогли понять, что вот эти бородачи будут их сейчас убивать. А когда дошло — было уже поздно.

За несколько секунд — пятеро спецназовцев — высадили по лежащим, сидящим, стоящим, делающим зикр боевикам сто пятьдесят патронов короткими, плотными очередями. Германские пистолеты-пулеметы имеют режим огня по три выстрела — поэтому можно было просто жать на спуск и тут же переносить огонь дальше. Никто не успел выстрелить в ответ, никто не успел оказать никакого сопротивления. За эти несколько секунд — они выполнили впятером выполнили квартальную норму по отстрелу непримиримых, не получив в ответ ни единого выстрела…

Одним из первых — погиб Шамиль, он не успел даже вскочить — короткая очередь размозжила ему голову, две из трех пуль попали точно в цель. Он опрокинулся назад, и кровь вперемешку с мозгами хлынула на землю…

Ни одного выстрела не прозвучало из дома. Бесшумное оружие сделало свое дело, там просто не поняли, что произошло.

Почти синхронно упали на землю опорожненные магазины.

— Гусь — машины! Остальные — за мной!

Прежде, чем кто-то успел что-то предпринять — две пары спецназовцев, русская и британская оказались у двери. Гусь бросился выбирать машину, по пути пристрелив кого-то, кто еще подавал признаки жизни…

Небольшое взрывное устройство направленного действия, сделанное из полоски Блейда и гранатного детонатора легло на дверь, в районе замка.

— Бойся!

Вспышка — звука взрыва почти нет, только хлопок и тише, чем выстрел. Удар по двери.

— Аллаху Акбар!

Это крикнул майор Свириденко — группа на том и специализировалась. Действия под чужим флагом, саботаж, диверсии, подрыв сопротивления…

Ход, который они выбрали — вел на кухню, по размерам — сделавшую бы честь и небольшому ресторану. Было темно, на стуле — богатырски храпел боевик, издавая затейливые рулады носом, на коленях лежал новенький «черный» Калашников. Так и не проснувшись, он отправился к Аллаху, напоследок украсив стену затейливой инсталляцией из собственных мозгов.

Спецназовцы — опустили на глаза монокуляры, двинулись дальше — темнота давала им преимущество, и они были намерены использовать его на все сто.

В холле — вилла была построена по цивилизованному архитектурному проекту — их ждало еще более занимательное зрелище. Прямо там, на полу — какой-то из духов, богатырски ухая, кого-то сношал. Ему тоже было — не до отражения нападения.

Автоматная очередь снесла и его, вместе с половым партнером — и тут произошло первое столкновение штурмующих с реальной опасностью. Лестница вела вверх, на второй этаж, там и появился боевик — по пояс голый, но с автоматом Калашникова, эффектно задранным стволом в потолок.

— Ваха? Ху…

Очередь — и боевик катится по роскошному ковру, по ступенькам, заливая их кровью.

— Кабинет!

Никто не думал, что удастся так тихо и так чисто проникнуть внутрь периметра, рассчитывали на бой, пусть короткий. Русские вообще — ни за что в жизни не пошли бы в центр ичкерийского села, теми более такого рассадника экстремизма как Гумсе. Типичным почерком русских была засада — группа духов идет по ведомой только их амиру горной тропе и тут на них обрушивается град пуль из бесшумок. Немало пострадав от такой тактики и в Чечне и в Афганистане, русские взяли ее на вооружение и довели до возможного совершенства, став настоящими мастерами засад. За счет более высокого уровня общевойсковой и стрелковой подготовки и лучшего вооружения — проводимые русскими засады чаще всего заканчивались гибелью всего джамаата.[88] И только настоятельная просьба британцев, желавших ознакомиться с документами и ноутбуком, какие удастся найти в квартире Аслана Пашаева, эмира Гумсе — заставили пойти на такой риск.

Прикрывая друг друга — русская пара поднялась на площадку второго этажа, откуда простреливался и холл, и коридор второго этажа до поворота. О том, чтобы зачищать дом — не могло идти и речи — их было слишком мало. Оставалось только выбрать наиболее удачную позицию и удерживать ее, пока британцы шмонают находящийся на первом этаже кабинет. Что они и сделали.

— Гром — от Гуся — раздалось в наушниках.

— На приеме.

— Машины сделал. К отходу готов.

— Принял. Держи двор. Бульбаша наблюдаешь?

— Окей.

Что-то все слишком чисто…

Кто-то высунулся в коридор, Ник, прикрывающий — дал очередь. Падение — как мешок на пол. Крики, визг…

— Командир…

— Сиди. Том — две минуты!

— Есть…

Группа была двухязычной, русские знали английский, как общепринятый здесь, а британцы знали русский — потому и работали с русскими. Это было плюсом.

— Грому — Бульбаш.

— На приеме.

— Движняк нездоровый. Окна засветились.

— Полторы минуты. Если не удержишься — во двор, за пулемет.

— Есть!

В коридоре появилась… похоже женщина. Что-то в руках… грохнуло, ответная очередь повалила ее… на мужа, видимо.

Твари… Похоже, кто-то с мобилы знакомым позвонил — та же баба, из дома. Или — кто-то в комнате втихаря сидит и пробивает номер за номером.

— Том!

— Выхожу!

Британец появился в холле, в руках ноутбук, мешок из-под мусора, полный. Хватало все, что под руку попадет и сваливали, мало ли что попадется. В штабе разберутся. Вторым — Ник — то же самое, аж лыбится, зубами сверкает…

— Уходим!

Командир группы — достал небольшой термитный заряд, детонатор на тридцать секунд установлен. Бросил и побежал вниз.

На ходу — удалось увидеть, кого это так усердно сношал преждевременно отбывший в райские кущи в связи со смертью шахида боевик. Лучше бы не видел — это был мальчик…

— Гром — Бульбаш, на улице неспокойно!

— Отходи к машинам. Мы выходим!

Во дворе — заткнувшийся магнитофон, усердно до этого вещавший про шахидов, жертвенность, честь и рай под тенью сабель, кисловатый запашок бойни. Прямо на выезде — пикап Тойота, четыре двери и пулемет ДШК с заправленной лентой. Как нельзя лучше. Гусь — за рулем, держит автомат направленным на дверь. Эх, хорошо чехи строят — один вход-выход и стена такая, что можно как в Брестской крепости оборону два месяца держать. В Гумсе — и в самом деле движняк, взлетают трассеры — зашевелилась помойка…

— Гусь, которая?!

— Деф! Крайняя! Песочная!

Гусь — в одиночку две машины вывести и поставить на выезд не мог, взял одну — Тойоту, прежде всего из-за ДШК, солидная и лакомая добыча. Но присмотрел еще одну — Лэнд Ровер Дефендер, он вооружен таким же ДШК. Одну машину брать нельзя — если первую остановят огнем или подрывом — можно прорваться на второй. Деф — не такой кусок, как Тойота — но британцы возьмут за милую душу, это стандарт. А русским — Тойота достанется, лишней не будет — вон, какая богатая машина, просто так в кузов не запрыгнешь, высокая. Здесь вся война на самоокупаемости: «у нас все есть, только с…дить, да принесть»…

Но и так неплохо…

Майор — перевалился в кузов. По идее не его дело, ему как белому человеку в кабине ехать надо — но с ДШК мало кто умеет, как он обращаться. А сейчас — это понадобится как никогда, без крупняков — не вырваться…

Это оказался не чистокровный Деф, но это было еще лучше. Переделка для польской армии с дополнительной осью и военным дизелем от Мерседеса — самое то. Что-то среднее между джипом и легким грузовиком, высокие борта, а ДШК — вообще подарок судьбы. Если не китайский.

— Пошли, пошли!

Машина тяжело ворочается во дворе. Майор — поспешно проверяет пулемет — заряжен, лента на пятьдесят, не взведен. Рукоятка для взведения ДШК — внизу, надо тащить на себя. Майор так и делает — в этот момент Деф резко, едва не с пробуксовкой трогается. Впереди — кто-то заваливается в Тойоту, наскоро…

— На борту!

— Бульбаш, давай с ходу!

Тойота — резко останавливается, выехав на улицу и на ходу свернув в сторону таранным бампером изрешеченный белый пикап. Деф — выходит за ней, майор привычно разворачивает «дашку». И вовремя — красные просверки, через всю улицу, боевики уже поднялись, бьют трассерами, правда неточно. В ответ — начинают колотить оба ДШК, отдача в них жесткая, как от отбойного молотка и все на руки. Но сейчас две Дашки — как дар небес, если они не помогут вырваться из села — ни хрена не поможет.

Кто-то сваливается ему в кузов, чуть ли не под ноги. Англичанин.

— Трое в головной!

Волчара за рулем, еще один из англичан — и он за пулеметом — двое. Итого — шесть душ, все на месте. Просто не верится…

— Гром — всем, отходим! По плану, Овес, стукани прикрытию, пусть начинают…

— Есть!

Целое гнездо раздолбили без потерь — не бывает такого…

Деф резко принимает с места, устремляясь за Тойотой, мчится по неровной дороге. Во многих местах уже горит свет, мечутся фонари, взлетают трассеры. Два «Дегтярева-Шпагина модернизированных» лупят на каждое движение, иначе нельзя — не выйти.

Где-то впереди — вспышка, едва заметный в темноте серый дым.

— РПГ справа!

Машины маневрируют так, что большая часть больших, с палец толщиной пуль идет куда-угодно, только не в цель. Но и гранатометчик — промахивается.

Немного очухавшийся англичанин — включается в работу, начинает долбить из автомата, с кузова. Более разворотистый автомат в его руках — полезнее даже пулемета…

Нарастающий тонкий свист, слышимый даже через надсадный рев мотором и грохот выстрелов — и за дувалами, на улицах — начинают вставать черные кусты минометных разрывов. У группы прикрытия — было сорок восемь минометных мин и никакого желания везти назад хотя бы одну из них…


— Пятьсот килограммов, как в аптеке — гордо сказал Аслан-эфенди.

— Это хорошо. Химически чистый?

— Обижаете… Чище, чем халифатовские «три девятки», я же химик. А там… из чего попало делают, в грязной бочке мешают лопатой… я бы за такое…

— Сопроводите?

— Да, конечно…

Правила были такими: продавец, то есть хозяин этого дома — не просто продавал героин, но и сопровождал перевозчика до первого патруля Ордена. Чаще всего — все Гумсе и плюс еще пара километров за окраину. Делалось это потому, что лихих людей, что в Гумсе, что во всей Ичкерии хватало с лихвой, часто лихость сопровождалась неумением предвидеть и просчитывать последствия. Да и — какое к чертям предвидение и просчитывание последствий может быть, если сам Имам Шамиль сказал: тот не мужчина, кто думает о последствиях.[89] После того, как груз встретит усиленный патруль Ордена — Аслан-эфенди пересаживался в едущий следом пикап и возвращался домой. За рулем пикапа всегда был его сын — потому что посвящать в столь щекотливые дела постороннего, даже раба — не стоило.

Аслан-эфенди привычно забрался на высокое, чистое, кожаное сидение Тойоты. В машине было чисто, все на местах, приятно пахло каким-то ароматизатором — а не травкой, приторно и противно. Пришла в голову мысль — может переехать, жить как человеку, а не как свинье, если даже и в золотом хлеву с подстилкой из долларов и ЭКЮ Ордена.

Дверь захлопнулась с глухим, солидным хлопком.

— Хорошая машина — как бы в шутку сказал Аслан-эфенди.

— Хорошая — согласился Майкл — следующий раз, сюда приедут две таких машины. Одна из них будет подарком для вас.

Аслан-эфенди засмеялся.

— А вы становитесь горцем, Майкл. Настоящим горцем…

Но Майкл не смеялся. Он был серьезен и суров, как старый судья из суда Королевской Скамьи. Суровое, всегда серьезное выражение лица, застегнутая на все пуговицы рубашка, костюм без единой складки — как некая функция, только чьей-то волей помещенная в человеческое тело.

— Вы ошибаетесь, господин Пашаев. Мы длительное время работаем с вами. Прибыль, которую мы получаем в рамках нашего сотрудничества, вполне позволяет нам сделать вам небольшой подарок. В конце концов — эта машина бронированная, а мы заинтересованы в том, чтобы с вами ничего не случилось.

Пашаев понял, что его только что поставили на место. Но обижаться он не стал — не время и не место.

— Я буду рад такому подарку. Майкл. Очень рад.

Они развернулись и немного сдвинулись к воротам, чтобы дать возможность развернуться и пикапу.


Все произошло внезапно и быстро. Во дворе — все был какой-то свет от костра и от света, зажженного на первом этаже дома. А вот на улице — света не было совсем, тьма кромешная. Раб и кто-то из охраны открыли ворота, они двинулись в темноту — и тут в дверь рядом с Пашаевым кто-то стукнул несколько раз, довольно сильно. Аслан-эфенди подумал, что он что-то забыл или машина сзади заглохла и сын хочет предупредить, или это кто-то из чеченцев. Но, повернувшись, он увидел расходящиеся в стороны от нескольких белых кругляшек развода на боковом стекле, как раз на уровне своей головы — и понял, что в него стреляли.

Еще один кружок. Еще…

— Holy shit!

Майкл не растерялся — газанул, вывернув руль. Еще одна очередь простучала по стеклам, по борту машины — но пробить ничего не смогла.

— Шайтан! Шайтан!

Что-то громыхнуло — и в этот момент, ЛэндКруизер полностью повернул, встал на дорогу. Посланец ордена нажал на газ.

Чеченец рванул на себя ручку двери — раз, другой. Она не поддавалась — центральный замок, блокировка.

— Стой! Там Хамид!

Посланец Ордена, не обращая внимания, жал на газ. Машина все ускорялась, выбрасывая фонтаны грязи из-под колес.

Аслан-эфенди выхватил пистолет — еще с той стороны он привык к Макарову и здесь своей привычке не изменял. Ткнул стволом в шею водителю.

— Стой, убью! Разворачивай машину!

— Стреляй… — процедил посланец Ордена, обнаружив необычное хладнокровие — стреляй, там все равно смерть.

Аслан-эфенди, человек авторитетный, не привыкший, чтобы ему хоть в чем-то перечили, внезапно — понял, что он и в самом деле не сможет остановить эту машину, просто ткнув в водителя пистолетом. Если даже он пристрелит этого скользкого ублюдка — ничего не изменится, за исключением того, что Орден объявит на него охоту, пошлет исполнителей. Скорее всего — кого-то из Халифата, они обожают стравливать. И счастье тому, кого просто пристрелят — упаси Аллах попасть им в руки живым…

Надо по-другому.

— О, Аллах, сворачивай! Сворачивай влево! Там мой родственник, у него бронетранспортер!

— Бронетранспортер!?

— Бронетранспортер, клянусь Аллахом.

По правилам — если грузу угрожает опасность, он обязан предпринять все меры к его спасению. То, что лежит в его машине — это десять тысяч ЭКЮ только ему лично, только за одну ночь, а сколько это будет стоить на той стороне — известно лишь Богу. Или Аллаху, какая разница.

Но бронетранспортер…

— Здесь!!!

Сам не зная зачем — он резко вывернул руль. В лучах фар — метнулась кирпичная стена, машина тяжело, едва не опрокинувшись, разворачивалась. Потом — мощный луч света осветил их и короткая пулеметная очередь подняла фонтаны земли чуть ли не перед капотом.

Майкл замер за рулем. Пятидесятый калибр — машина точно бы не выдержала, тем более — стекло.

— Открой дверь — приходя в себя, сказал Пашаев — открой, я поговорю с ними.

Посланец Ордена нажал на какую-то кнопку на панели. Дверь щелкнула — и Аслан Пашаев толкнул ее коленом. Выходя из машины, поднял руки.

— Вова мила гумм?[90] — громыхнул мегафон.

— Со Аслан Пашаев! — крикнул в ответ Пашаев.

Пашаев солгал — человек, который жил здесь — не был его родственником. Скорее — конкурентом в некоторых вопросах. Зуга Дикаев даже не был чеченцем, хотя имя у него было чеченское. Он родился в семье, которую переселили из Дагестана в Чечню, после того, как чеченцев оттуда выселили. Потом, когда чеченцы вернулись — дагестанские семьи ушли и заложили новое село, на самой административной границе Дагестана и Чечни, которая тогда не имела никакого значения. Сам Зуга приехал в Ичкерию поступать в институт, когда началось то, что началось — это был девяносто первый год. Он передумал поступать в институт, раздобыл себе автомат и влился в состав незаконных вооруженных формирований. Воевал в Абхазии, познакомился там с Басаевым, который возглавлял воюющий не стороне абхазов батальон Конфедерации горских народов Кавказа. Когда на чеченскую землю пришли русисты — он был уже командиром небольшого отряда, который состоял преимущественно из дагестанских парней. Потеряв почти всех при штурме Грозного и понимая, что возвращаться в родную республику нельзя — он примкнул к Басаеву, когда тот формировал специальную группу, которую называли НОРДОС — Независимый отдельный разведывательно-диверсионный отряд смертников. Первая же акция НОРДОСа прогремела на весь мир — захват больницы в Буденовске, переговоры с председателем правительства России, безнаказанный отход в Ичкерию, унижение Русни. За этот рейд — ему присвоили звание «полковника», дали орден «честь нации» и отправили в соседний Дагестан поднимать правоверных на борьбу с Русней за создание кавказского халифата. Планировалось — что поднимутся Карамахи и Чабанмахи, опорные базы, к ним присоединятся братья в Кизляре, начнется поход на Махачкалу. Но в девяносто девятом Басаев и Хаттаб все испортили: неожиданно для всех вторглись в Дагестан и дагестанцы подняли оружие уже не против русистов — а против чеченцев. Уже находясь здесь, в Новой Земле Зуга Дикаев узнал, что это была провокация русистов, на которую Басаев повелся как последний баран. Но это не помешало уже здесь — назвать своего сына Баса, в честь Басаева…

Здесь Зуга Дикаев занимался примерно тем же, чем он занимался в Ичкерии до первого нападения русистов, за исключением того, что поездов тут не было, не пограбишь и трубы, из которой можно было качать нефть — тоже не было. У него был отряд, не такой как у Пашаева, но тоже серьезный. Даже бронетранспортер на базаре купил, старенький — но движок исправный и пулемет исправный, а что еще надо? В маленьком мирке Гумсе — Зуга Дикаев был тоже амером, но не первым, как Пашаев. Все дело в том, что он был дагестанцем и все это знали. Это как в мафии — ты можешь сотрудничать, ты можешь быть неприкосновенной персоной, ты можешь зарабатывать миллионы — но не будучи итальянцем, членом Семьи тебе уже не стать. Людей Зуги Дикаева нанимали для разборок с Халифатом, с русистами, они охраняли машины, колонны рабов, собирали на джихад среди своих же дагестанцев.

Но ни Пашаеву, ни кому-либо другому Дикаев ничем не был обязан. Это как палка — о двух концах. Если ты считаешь другого человека чужим — то и ты сам будешь чужим для него.

Дикаев как раз совершил последний намаз и ложился спать, когда услышал стрельбу. Негромкую — но услышал. Слава Аллаху, он еще не успел сбросить одежду, ему оставалось только влезть в ботинки и захватить с собой автомат. С автоматом и каской он сошел во двор — там уже заводили БТР.

— Что происходит? — спросил он по-русски у одного из своих людей. Дагестанцы в отличие от чеченцев почти всегда говорили по-русски, потому что Чечня моноэтнична, а Дагестан состоит из племенных территорий более чем тридцати национальных групп, каждая — со своим языком. Для должного понимания, и чтобы не оскорблять себя, говоря на языке собеседника — говорили на нейтральном русском.

— У нохчей стреляют, Зуга-эфенди — отозвался бородач.

— Где?

— В центре. Ильяс говорит — туда машина белая прошла.

— Когда?

— По свету. До магриба.[91]

Дети гор, они имели часы, но предпочитали измерять временные промежутки количеством времени до того и ли иного намаза.

— А потом?

— Потом ничего, эфенди. Аллах знает…

Дикаев подавил гнев. Не время.

— Грейте бэтр. Занять оборону. Без команды не стрелять.

— Машина! — крикнул кто-то, и тут же — бабахнул крупнокалиберный…

Все бросились по местам. Дикаев — как и все занял позицию за забором, но подальше от ворот. Он знал одного афганца, тот посоветовал ему делать что-то вроде земляного вала за забором, высотой так, чтобы забор мог служить укрытие для стрелка, чтобы когда он встает в полный рост — забор прикрывал его примерно по грудь. Афганцы — шли по пути джихада больше двух десятков лет и знали, что говорят. Поэтому — Зуга так и сделал.

— Не стрелять!

— Не стрелять — пошло по цепочке.

Под прицелами — из машины вылез человек, подняв руки. В свете прожектора — Зуга едва узнал его.

Это был Пашаев. А машина — была белой.

Зуга подумал о том, что это может быть разборка между чеченцами и Орденом. Он знал о том, что Пашаев часто говорит чужим языком,[92] имеет большие деньги — настолько большие, что все старейшины вот уже четвертый год выбирают его эмиром Гумсе. Если он поссорился с Орденом или чеченцы поссорились с Орденом — то стоит его пристрелить, и преподнести его голову в подарок Ордену, там это оценит. Дагестанцев на Новой Земле было уже достаточно, но чеченцы появились здесь раньше, раньше наладили отношения с Орденом, поэтому ичкерийский имамат здесь был, а дагестанского не было.

Но если ты ошибешься в расчетах — ценой ошибки будет твоя голова. А Зуга — еще хотел пожить. Поэтому, он решил пойти и поговорит с Пашаевым… если он поймет, что Пашаев уже не имеет силы, то просто убьет его или еще лучше — украдет и продаст ордену. Если же Пашаев в силе — он окажет ему услугу.

— Не стрелять — повторил Дикаев — только если я подниму левую руку!

Сам он — легко, как волк перемахнул через забор и пошел навстречу Пашаеву. Его правая рука — была в кармане на револьвере, автомат — на груди.

— Салам, Аслан-эфенди.

— Салам, Зуга-эфенди — Пашаев впервые прибавил это, признавая дагестанца равным себе — русисты напади на мой дом! Надо спешить!

— Русисты? Откуда здесь русисты, эфенди? — деланно удивился Дикаев.

Пашаев был в такой ярости, что при других обстоятельствах он приказал бы пристрелить этого дагестанского ублюдка как собаку. Сам Пашаев — не слишком то соблюдал ни законы шариата, ни законы горской взаимопомощи и взаимовыручки, да и совершал положенное по шариату больше напоказ. Но, как и все чрезмерно хитрые люди — он считал, что в отличие от него другие — должны верить искренне.

Аслан-эфенди погасил свой гнев. Не время и не место. Как ни мерзко — сейчас он зависит от этого дага…

— Послушай! — сказал он — клянусь Аллахом, в моем доме на первом этаже есть сейф, когда я уходил из дома — в нем был один миллион ЭКЮ золотом. Если ты поможешь мне отбить дом у русистов, то можешь забрать все это золото себе. А если русисты вскрыли сейф…

Нарастающий тонкий свист — полоснул по нервам.

— Ложись!

Двое авторитетов, чеченский и дагестанский, повалились на землю. Мины упали где-то в стороне, ближе к центру, громыхнули разрывами…

— Шайтан вах кале…

— Если догонишь русистов и приведешь их мне живыми, возьмешь все, что при них — и я дам тебе столько же — закончил Пашаев.

Дикаев вскочил на ноги.

— Ильяс, Гаджи — по машинам! Хрхли! Хрхли![93]


— Опознание! Гусь, давай! Волчара!

Машины быстро замигали светом. С темного, поросшего низким лесом склона ответили правильно…

Тойота и Дефендер остановились. Трое выскочили из темноты, у одного была Лавина — шестизарядный болгарский гранатомет, который здесь использовала русская армия.

— Где Сармат? — резко спросил майор.

Фонарь высветил его — и тут же погас. Майор резко отшатнулся — от вспышки перед глазами мелькали разноцветные мошки.

— Твою мать, охренел совсем?!

Ночного зрения больше не существовало — чтобы оно восстановилось, должно было пройти как минимум четверть часа.

— Прошу простить, тащ майор. Тачки трофейные, мало ли… Валим?

Со стороны селения Гумсе — мелькнул отсвет мощных фар.

— Фугас на месте?

— Так точно.

— Занимаем позиции. Давай за пулемет!


Скошенным носом — бронетранспортер ударил стоящий посреди дороги расстрелянный пикап, сбивая его в сторону. В доме — уже что-то горело. В самом доме не стреляли — только продолжали рваться по округе мины, да палили по улице всполохнутые перестрелкой нохчи — впустую…

Пашаев — выскочил из кузова идущего следом за БТР джипа, бросился к расстрелянному у ворот пикапу.

— Шайтан! В мясо! В мясо! — обезумев, он кричал по-русски.

Дикаев показал рукой — несколько его людей метнулись во внутренний дворик особняка, держа наготове оружие.

Мина рванула прямо на улице, завизжали осколки. Пашаев — открыл дверь пикапа и вытащил убитого сына.

Решив, что снаряд дважды в одну воронку не попадает, Дикаев выскочил из внедорожника, подбежал к Пашаеву. Тот, не обращая ни на что внимание — стоял на коленях, прямо в грязи, окровавленными руками гладя голову убитого сына.

— Сожалею, Аслан-эфенди… — сказал Зуга Дикаев.

— Догони их! — сказал Пашаев.

— Аслан-эфенди, погоня ночью опасна…

— Догони их и получишь два лимона, клянусь Аллахом…

Очередная мина — шлепнулась дальше по дороге, за дувалом. Послышались крики, проклятья на русском и чеченском.

— Погоня ночью…

Их высветило фарами, с северной части села шли, одна за другой три машины. Из окон торчали автоматы, из головной машины — зеленый флаг Ичкерии. Дикаев вскинул автомат, но тут же опустил его.

Низенький, кривоногий, бородатый чеченец подбежал к ним.

— Вах… только и сумел сказать он, увидев произошедшее.

— Догоните их!!! — заорал как раненый зверь Пашаев — лимон всем, кто будет участвовать, если приведете этих ко мне! Догоните!

Иса Дахадаев, еще один родовитый чеченец с небольшим собственным отрядом — побежал к машинам.

— Ильяс! — крикнул Дикаев — езжай за ними.

БТР тяжело, с шипением и рокотом тронулся за колонной из двух чеченских машин.


Фугас был знатным.

Тащить его было сложнее всего — но лишним в таких обстоятельствах он точно не будет — восемь килограммов в тротиловом эквиваленте, да еще и направленного действия. Это тебе не самоделки, какие чехи в своих кишлаках клепают — фирма! Рванет — костей не соберешь.

Бойцы разбежались, занимая позиции на горном склоне, машины — прогнали вперед так далеко, как только смогли. Два ДШК, два красавчика,[94] Лавина и несколько автоматов — для знатной засады более чем достаточно.

Со стороны селения — послышался звук моторов. Шли на скорости, моторы выли с надрывом…

— Бэтр — сказал один из участников засады на слух — семидесятка, два движка. У нас в ВВ был такой.

— Заткнуться всем!

То ли в предвкушении лимона, который на этой земле стоил даже больше, чем на той, то ли еще почему — чехи потеряли осторожность. Им бы перед поворотом спешить, частично высадить десант и двинуть пешком по горному склону, прикрывая технику. Но так русистов, конечно же, не догонишь.

Бэтр ввалился в поворот с шумом и ревом изношенных движков, на башне у него был нештатный прожектор, с мощью как у зенитного — на близком расстоянии он не высвечивал, а слепил. Бронетранспортер выправился, луч света смотрел вбок, как и пулеметная спарка — на склон. Покатил дальше — не видя стоящую впереди машину с ДШК. Следом, не соблюдая дистанцию катились три внедорожника, набитые боевиками — и из-за БТР они не могли видеть то, что творится впереди.

Сапер — умышленно пропустил БТР за фугас, рассчитывая, что о нем позаботится пулеметчик на ДШК.

Подрыв!

Желто-белая, моментально гаснущая вспышка у обочины, выворачивающий душу визг стальных роликов. Одну из машин боевиков, которая была как раз напротив фугаса — отбросило и аж перевернуло на крышу. Досталось и другим…

— Огонь!

БТР умер сразу и молча, пулеметчик ожидал нападения со стороны опасного горного склона — они не раз сами так делали — и проморгал засаду впереди, почти что открыто стоящий внедорожник с крупнокалиберным пулеметом.

Сармат, «чеченец», уволенный на той стороне из ВС РФ за дискредитацию — навел ствол на прущий на него бронетранспортер и нажал на спусковые крючки. На всякий случай под рукой у него был американский АТ-4, и точно такой же АТ-4 был у вставшего чуть в стороне на колено Волчары — но нет, чужой пулемет сработал как нельзя лучше. С полуметровым факелом из ствола, Дегтярев-Шпагин выбросил короткую очередь, и вся она пришлась в лоб старого советского бронетранспортера. Бронетранспортер прокатился вперед еще немного и остановился. Сармат на всякий случай бабахнул еще раз короткой — но пулеметная спарка не повернулась, не ответила, мертво уставившись на склон.

— Есть! — крикнул Волчара. У него был ПНВ, и ему лучше было видно.

— На ж…е шерсть — нецензурно ответил Сармат — давай за руль…


Особого сопротивления чеченцы не оказали — так и умерли от минно-взрывных, те кто уцелел — были добиты автоматным и снайперским огнем с холма. Лавина и красавчики даже не работали — оставшихся в живых добрали снайперы и те из бойцов, у которых были ночные прицелы.

Диковинный трехосный Дефендер сдал назад, Сармат по-прежнему был на уже проверенном ДШК, Волчара остался за рулем, еще один боец с красавчиком залег у обочины — на случай второй части Мерлезонского балета в исполнении нохчей. Остальные — наскоро, в пять минут ошмонали колонну. Взяли два РПГ, четыре оставшихся в рабочем состоянии АК, красавчика и две винтовки: Тигр и бельгийскую FN FAL, переделанную в снайперскую уже здесь. Сунулись в БТР — вытащили оттуда два короба с 14,5, дорогие они тут, несколько коробов с 7,62 и самое ценное, что только можно было найти — неповрежденный новенький АГС-17, как потом оказалось — болгарского производства и с двумя снаряженными коробами к нему. Еще взяли три рации, все три новенькие, американские, с гарнитурами и даже один прибор ночного видения — было еще, но в нерабочем состоянии. Пока бойцы сноровисто шмонали машины на предмет поживиться — саперы установили на обочине МОН-50, нацелив ее на дорогу и натянув леску и заминировали бэтр. С собой бы утащить — но сам бэтр старый, да и скорость продвижения отряда он замедлит сильно, если на буксир брать. А им надо было к рассвету быть на точке возврата. Так что — не съем, так понадкусываю.

Заскочив в трофейные машины, разобрав сектора обстрела — бойцы тронулись с места засады, не потеряв в ней ни одного человека. Через километр с небольшим — их ждал замаскированный грузовик с отработавшими по Гумсе минометчиками…


Дикаев вдруг сообразил, что Пашаев остался без людей — всех перебили. Конечно… наймет, рабов купит, деньги то остались…

Рука скользнула в карман, где до поры лежал верный, пристрелянный курносый револьвер.

Пристрелить? Или из автомата — и сказать, что потом это сделали русисты? Дахадаев видел… но скажет ли Дахадаев, ведь если не Пашаев — то именно он станет амером. Ему выгодно будет держать язык за зубами.

Нет, все-таки не стоит. Не время…

Эмир дагестанцев в Гумсе Зуга Дикаев посмотрел, как посреди разгромленного двора в голос, как женщина плачет Пашаев — и достал руку из кармана. Без оружия. Вспомнил только, что ему шепотом, на ухо сказали — Пашаев сын не собственного отца, мать нагуляла его с каким-то, может даже русистом. Если так — понятно, почему он ведет себя как женщина.

Тьфу!


— Первый, я Пятый, выйдите на связь, повторяю — выйдите на связь.

— На приеме. Пятый, я первый, продолжайте.

— Первый, я Пятый. Наблюдаю беспорядочную стрельбу, вспышки разрывов по направлению муравейника, как понял?

— Пятый я Первый, ожидайте. Связь на прием.

— Вас понял.

Декслер — переместил винтовку так, чтобы попытаться увидеть, что творится в муравейнике.

— Минометы садят — прошептал он — неплохо…

— Приказано ожидать.

— Это приказывают в девяноста процентах случаев. Сообщи русским.

— Есть…

Декслер — снова переместил винтовку так, чтобы простреливать дорогу…

Они пролежали без движения еще минут двадцать. Услышали — далеко, но слышно было отчетливо — очереди ДШК, короткую и длинную. Это значит — какие-то проблемы. ДШК в группе — не было.

— Русские предлагают запросить Центр — спросил МакНилан после обмена.

— Пусть заткнутся — проворчал Декслер.

Центр вышел на связь сам — рация замигала огоньком передачи.

— Пятый, на приеме.

— Всем группам — флагшток, флагшток, флагшток. Отходить к точкам вывода.

— Первый, я Пятый, подтвердите флагшток.

Флагшток — был одним из тех слов, которые и в русском и в английском языках звучат одинаково. Сейчас — это был сигнал к завершению операции и немедленному отходу.

— Флагшток подтверждаю. Всем двигаться к точкам вывода. Отбой.

Есть.

— Дали флагшток. Надо отходить.

— Передай русским, пусть отходят. Я прикрою отсюда.

Поле рядом с дорогой — зашевелилось, три человека, более похожие на странной формы, вытянутые копенки сена — прикрывая друг друга, побежали по направлению к лесу…


Белый бронированный внедорожник — прошел по дороге примерно через час после того, как штаб приказал всем отходить, снимая, в том числе и эту позицию на дороге…


— Неслабо возбудились, ублюдки…

— Да…

Они залегли на гребне холма, недалеко от точки вывода. Примерно в двух километрах южнее — было село, точнее — кишлак или муравейник, как всего его называли. В прибор наблюдения было видно, как возле мечети, на незамощенной, только утоптанной тысячами ног сельской площади толпится народ с автоматами, с зелеными и черными флагами. Человек двадцать — образовав круг, рысили друг за дружкой, толпа подбадривала их воинственными криками.

— Дай, гляну… — один из русских бесцеремонно отобрал у МакНиллана прибор, приложился — черти, масть их…

— Надо работать. Вон там — Декслер указал на площадку на террасе холма. Там — вся трава была утоптана, полно помета каких-то животных (вероятно, овец) и стоял небольшой, сложенный из грубо обтесанного камня домик, даже не домик — а покрытая лапником местных деревьев хижина…

МакНилан посмотрел на предлагаемую посадочную площадку через прибор наблюдения.

— В обрез, но пойдет — дал заключение он.

— Стоять… — Декслер залег, выставил винтовку на сошки, включил прицел, и тут же резко сказал — контакт! Два объекта в хижине.

Солнце еще не взошло, не жарило в полную силу, стены хижины остыли за ночь — и два силуэта были хорошо видны в термооптическом прицеле.

— Волк, Тень — за мной — скомандовал один из русских — делаем тихо.

Закинув тяжелое оружие за спину, и достав пистолеты с глушителями, русские короткими перебежками, прячась за деревьями, двинулись по направлению к хижине…

— Прикрывай тыл — сказал Декслер МакНиллану, оставаясь у винтовки.

— Есть — МакНиллан залег — эти засранцы русские, на ходу портянки рвут. Что-то они мне не нравятся.

— Можно подумать, что все эти хаджи лучше. Русские те еще засранцы, но лучше они, чем хаджи или этот ублюдочный Орден. Ладно, заткнулись…


Русские — стараясь не шуметь и не светиться, под прикрытием снайпера перебегали от дерева к дереву, умело прячась за ними. Двое держали наготове пистолеты с глушителями, похожие на НК USP со спуском от Глока, третий прикрывал их с винтовкой и шел последним…

Это была не Хеклер-Кох 416, как можно было подумать. Винтовка, похожая на нее практически один в один называлась Tara TR-4, стоила на треть дешевле и производилась государственным предприятием TARA в Монтенегро. Большая часть оружия, производимая этим активно работающим предприятием — направлялась в неизвестном направлении, что послужило основанием для того, чтобы Госдепартамент США в одну из программ санкций и запретил любым компаниям, находящимся в американской юрисдикции иметь какие-либо отношения с этим предприятием. Но расположенное в Монтенегро современное оборонное предприятие, производящее пистолеты, винтовки, глушители — это не слишком то впечатлило. Винтовки TARA позволяли использовать весь набор SOPMOD, и были рассчитаны на русские патроны. Это было немаловажно в местных условиях, где других почти и не было. Точно так же — TARA производила пистолеты TP-9, которые в основном шли сюда.

— Контроль — сказал Филин, когда штурмовая пара достигла края деревьев. До хижины — около ста метров по голому полю, заваленному овечьим дерьмом.

— Чисто — ответил Декслер — держу хижину.

Только Декслер с его термооптикой мог точно сказать — чехи все еще лежат, или поджидают с автоматами русистов у окон хижины, сильно смахивающих на бойницы.

— Позицию занял, держу подходы. По сигналу вперед.

Снайпер добрался до края леса, залег с винтовкой, держа на прицеле подходы к хижине со стороны населенного пункта. Штурмовая пара — ползла вперед, подбираясь к хижине.

Странное дело, кстати. Хижина явно пастушья, овец нет — а люди в ней есть. Наблюдательный пост? Неужели — ракетчики?


Волк подобрался к хижине слева, Тень — справа. Возня и стоны, которые были слышны и отсюда — подсказали, что там происходит…

Твою мать… Бордель на овечьем дерьме.

Подбираясь к цели, они вымазались в овечьем дерьме с головы до ног и не были этому рады.

Волк достал самодельный шокер — на стандартном аккумуляторе, он не причинял боль — а вырубал капитально, минуты на три как минимум. У них был и яд сонного паука — но он вырубал капитально, на несколько часов как минимум, а после шокера последствия минут на пять. Тень, держа пистолет наготове — начал считать…

На счет «три» — Волк вломился внутрь, саданул ногой и тут же ткнул электрошокером. Сухо треснул разряд, кто-то вскрикнул. Вломившийся следом Тень особо не раздумывая пробил ногой как футболист, так что даму аж отбросило.

Твою мать…

И Волк и Тень были привычны ко всякому — а Тень даже служил в спецназе УИН до того как попасть сюда — но сейчас их чуть не стошнило от омерзения. Чех трахал не женщину — мальчика лет двенадцати, который сейчас пытался встать. От вони и от этого зрелища — тошнота подступала к горлу…

— Твою мать… — сдавленно проговорил Волк.

— Аллах Акбар!

Русский язык, видимо, был пацану знаком — он метнулся за автоматом, прислоненным к каменной стене хижины. Тень врезал ему ногой, хорошо врезал, пацан снова отлетел, бросился уже на русского, лязгая зубами как бешеный. Тень был вынужден ударить его еще раз, на сей раз прикладом и совсем не по-детски. Попал — пацан потерял сознание. Волк — достал пластиковую полоску наручников, с треском затянул на запястьях чеха.

Выйдя, Тень показал жестом — общий сбор.


Филин все же не сдержался — увидев такое, отбежал за хижину, держась за стену, вывалил себе под ноги съеденный утром сухпай. Подурнело бы любому…

— Что здесь — подойдя, спросил МакНиллан.

— Сам глянь — огрызнулся один из русских.

МакНиллан зашел в хижину — и тут же вышел, сбледнувший с лица.

— Они что…

— Вот именно.

— Ну и мерзость… Пресвятой Боже, что за мерзость…

Вот как раз в таких ситуациях и понимаешь — против чего воюешь. Это долбанные правозащитники считают, что война идет против арабов, которые всего лишь хотят жить в своих государствах и молиться своему богу. На самом деле — уже давно идет война цивилизации против дикости. Отмороженной, хорошо вооруженной дикости. Они воюют за то — чтобы не было ублюдков, ставящих фугасы на дорогах, содержащих рабов, похищающих людей, трахающих мальчиков и халяльных животных. Если они не будут воевать с этим — эти ублюдки завоюют весь мир, превратив ее в кровавую клоаку под завывание мулл с минаретов.

Подошел глянуть и Декслер, обычно держащийся на небольшом удалении, рядом с позицией, которую он определил как наилучшую для снайпера. Закинув за спину тяжеленную винтовку, он зашел в хижину, пробыл там с пару минут, вышел и сплюнул.

— Я знаю этого урода… — сказал он.

— Откуда? — заинтересовался Волк.

— Помню. На той стороне ублюдок был в розыске. Кто он?

Волк пожал плечами.

— Откуда я знаю? Чех какой-то.

— Он был в розыске, точно говорю. Это оперативник Аль-Каиды…

— Да какая сейчас разница — спросил Волк, бросая в рот мятную конфетку, чтобы немного прийти в себя.

— Большая — не согласился Филин — надо взять его с собой.


Вертолеты прибыли вовремя. Это были маленькие МН-6 «Лоуч», их списывали в последнее время в больших количествах и продавали сюда, на новую землю. Один из них был переделан в АН-6, атакующий вертолет уже здесь, в Новой земле. Вот только вместо обычного для этого вертолета вооружения, здесь вооружение было смешанное — пулемет Браунинг М3 на самодельном кронштейне с одной стороны и переделанный под вертолетный вариант АГС-17 с другой. К обычным для той стороны Миниганам здесь было много претензий — щелкают патроны как семечки, довольно капризны и сложны в обслуживании, требуют запитки электричеством. К тому же — АГС-17 у русских существовал в вертолетном варианте и как нельзя лучше подходил для рассеивания конных, моторизованных банд в степи и работы по площадям в горах и лесных массивах, когда цель точно не видна.

Первый вертолет завис над склоном, прикрывая их — но без стрельбы. В муравейнике[95] — активизировались чехи, открыли огонь, в том числе и пулеметный — но расстояние было слишком велико. Второй вертолет — он был переделан в обычный, транспортный вариант со скамейками по бортам — приземлился на склоне, там, куда был брошен файер. Маленький, верткий, первоначально сделанный как «летающий джип» — он мог приземлиться где угодно, даже на городской улице.

Прикрывая друг друга, спецы побежали к вертолету, один из них тащил вырубленного ядом «сонного паука» чеченца — любителя мальчиков. Пилот, увидев, что придется везти шестерых, а не пятерых — протестующе замахал руками.

— Вы что, охренели? Топлива и так в обрез!

— Важный груз! — крикнул в ответ один из русских, пристраивая на сидении чеченца.

— Какого хрена?! Топливо по литрам рассчитано!

— Ништяк! Если что — сядем в поле, запросим помощь!

— Ссаживайте этого ублюдка нахрен!

Опытный, не раз «катавшийся» таким образом Декслер — молча ткнул пилота кулаком, показал рукой, куда надо смотреть. От муравейника — скакали всадники, стреляя на ходу и ехали две машины с пулеметами в кузовах.

— А… мать их! Все на борту?

Бывший морпех показал большой палец. По другому борту — пилот и сам мог видеть.

— Взлетаем!

Маленький, казавшийся игрушечным, вертолет неожиданно легко оторвался от земли, пошел с набором высоты, чтобы перевалить за гребень и выти из-под обстрела. Следом, дав напоследок пулеметную очередь в сторону приближающихся всадников, и даже в кого-то попав — направился и канонерский вертолет. Когда вертолеты перевалили за гребень — на склоне ухнуло и из дверей и окон пастушьей кошары сверкнуло пламя, сменившееся тяжелым, черным дымом. Оставлять следы и свидетелей — в этих местах не стоило.


Чужая земля Дорога День второй | Чужая земля | Примерно то же самое время Иттихад-е-Ислам Мекка День второй