home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Эпилог

Кажется, весна все-таки одержит верх. Пройден этап торчащих из грязи нарциссов, осталась позади неделя, в которую нежные цветы на деревьях трепал ветер и поливали дожди, и они гнили розово-коричневой массой на обочинах дорог. Сейчас земля на моем чахлом газоне покрылась еле заметными трещинками, а на ограде сидят едва оперившиеся воробьи, желторотые и взъерошенные. Возможно, я завела бы кошку, если бы не эти нелепые птахи, сидящие плотно, плечом к плечу, точно бусины на нитке. День за днем я слежу за тем, как они растут. На газоне стоят припаркованные мотоциклы, кто-то свалил сюда коробки из-под мебели «собери сам», поэтому травы пока мало, но ближе к лету, думаю, что-нибудь да вырастет. Солнце уже начало слегка пригревать. Я сижу, подставив лицо его лучам, как подсолнух, и начинаю верить, что скоро наступит лето.

Для меня стало облегчением то, что трудные решения были приняты за меня. Их принял Динни. Что я могла сказать Клиффорду и Мэри? Что Генри жив, но стал умственно отсталым, что в рождественские каникулы я видела его не один раз, а им ничего не сказала и понятия не имею, где он теперь? И второй вопрос снят: зачем мне теперь оставаться в усадьбе, если все уехали? Бет, Динни, Гарри. Генри. Но я уехала недалеко. Это решение, подозреваю, я приняла еще раньше. О том, чтобы вернуться в Лондон, даже речи не было. Совсем рядом с Бэрроу Стортоном сдавался коттедж. Не поражающий красотой, не старинный, но симпатичный. Типичный двухэтажный дом постройки 1950-х годов — две комнаты внизу, две спальни наверху — в конце недлинного ряда таких же коттеджей-близнецов. Две спальни, значит, Бет и Эдди смогут приехать и пожить здесь, а из окна моей спальни открывается потрясающий вид на дальний конец поселка и усадьбу. Передо мной расстилается вся долина с поселком внизу, а сквозь редкие деревья отлично виден угол усадьбы. Теперь, правда, его видно все хуже, так как деревья все гуще покрываются листвой, а дальше тянутся известняковые холмы, с курганом на самом горизонте.

Я живу здесь и чувствую себя совершенно безмятежно, естественно, словно составляю с этим местом единое целое. Здесь меня не мучают мысли о том, что что-то недоделано, я не беспокоюсь о работе, карьере, переменах. Я даже особо и не жду ничего. Я так решила — не ждать. Я преподаю в Дивайзесе, много гуляю. Время от времени приглашаю Джорджа Хетэуэя на чашку чая с печеньем. Иногда скучаю по людям, оставшимся в Лондоне, не каким-то определенным людям, а по тому множеству лиц, которые меня окружали. Иллюзия общества. Зато здесь я начала вглядываться в лица, замечать их. Люди для меня больше не часть толпы, как было раньше. Я подружилась с соседями, Сьюзен и Полом, иногда сижу с их детьми, бесплатно, потому их девчонки носят заплатанные брючки, из которых давно выросли, и родители не водят их на уроки танцев, дзюдо или верховой езды. И батута на заднем дворе у них тоже нет. На лице Сьюзен, когда я ей это предложила, подозрительность сменилась недоверием и радостью. Девочки у них симпатичные, не капризные и, как правило, слушаются меня беспрекословно. Я беру их на прогулки к холмам или вдоль берега реки, мы готовим торты из кукурузных хлопьев и какао, а Сьюзен и Пол тем временем могут сходить в паб, в кино, прошвырнуться по магазинам и просто побыть вдвоем.

Хани знает, где я поселилась, знает и Мо. Я заезжала к ним посмотреть на Хайди и дала свой новый адрес, и они побывали у меня в гостях. Я до блеска отполировала серебряный колокольчик на зубном кольце Флага и потрясла им над кроваткой, где лежала Хайди. Она ухватилась за него пухлой ручонкой и тут же потянула в рот. Это вещь твоего прадедушки, шепнула я ей. Я записала свой адрес и попросила Хани сохранить его на случай, если кто спросит. Она смерила меня проницательным взглядом, хмыкнула и подняла бровь. Но ничего не сказала. Сейчас она снова ходит в школу, а Мо иногда забегает ко мне ненадолго, с Хайди в коляске. Из Вест-Хэтча до меня она идет пешком, говорит, что свежий воздух и движение — единственное, что заставляет ребенка заснуть. Когда она добирается до самой дальней точки своего путешествия, я угощаю ее чаем. Мо ходит с палочкой, жалуется на боль в спине. Ей жарко, до меня она добирается вся распаренная, оттягивает футболку на груди и дует внутрь. Но Хайди она любит. Пока я накрываю чай, она приоткрывает одеяльце, любуется внучкой и не может сдержать счастливой улыбки.

Фотографию Кэролайн с ребенком я вставила в рамочку, и теперь она стоит у меня на подоконнике. Я так и не собралась отдать ее маме. Я до сих пор горжусь тем, что сумела разгадать, что это за ребенок, установила причину разлада между нашей семьей и Динсдейлами. Мама была изумлена, когда я все рассказала ей. Конечно, я ничего не могу доказать, но знаю, что так все и было. Мне даже нравится, что нет окончательных доказательств, что так и не удалось разобраться со всеми фактами, что я не сумела заполнить все «белые пятна» — почему Кэролайн скрывала свой первый брак, скрывала ребенка. Где был Флаг до того, как появился в поместье, а потом попал в любящие руки Динсдейлов. Кое-какие детали навсегда останутся в прошлом — потому-то оно так манит нас своими тайнами. В наши дни едва ли кто-то сможет вот так уйти в небытие — слишком уж подробно сейчас все фиксируется, любая информация заносится в память компьютера. Куда меньше шансов сделать потрясающее открытие. Оставить что-то в тайне сейчас почти невозможно, и все же такое тоже случается. Гарри — живое тому доказательство. Кстати, я обнаружила, что секреты и тайны волнуют меня гораздо меньше, если я в них посвящена.

Большой дом, наша усадьба, продан с аукциона за сумму, от которой мне стало нехорошо на целых полчаса — пока я воображала себе, куда можно поехать и что можно сделать, имея такую кучу денег. На аукцион приезжал Клиффорд, но, пока шли торги, называли все новые цифры и цена росла и росла, я от него пряталась в задней части конференц-зала отеля «Мальборо». Я смотрела на дядин застывший затылок, напряженные плечи и чувствовала, как он страдает. Думаю, он, возможно, надеялся, что никто, кроме него, не польстится на дом, что ему удастся получить его задешево. Но на аукцион явилось множество народу, и в результате усадьба досталась застройщику. Он перестроит его под элитное жилье, как предлагал в свое время Максвелл, тем более что сейчас это расстояние не считается препятствием — ездить от Пьюси до Лондона и обратно можно хоть каждый день. Не могу представить, как будет выглядеть дом после перестройки. Что окажется на месте моей маленькой спальни? Кухня со столешницами из черного гранита? Или душевая кабина, сверху донизу облицованная плиткой? Не могу этого представить и пока не знаю, пойду ли взглянуть на результат, когда все будет готово. Пока не знаю. Скорее всего, не пойду. Хочу, чтобы в моих воспоминаниях все осталось по-прежнему.

Я много размышляю о Кэролайн и Мередит. Думаю, что сказал Динни о том, что злые, холодные и агрессивные люди — все они несчастливы. Они так ведут себя потому, что им плохо. Мне трудно проникнуться симпатией и сочувствием к Мередит, слишком уж тяжелые детские воспоминания связаны с ней. Но сейчас, когда ее уже нет, я могу хотя бы попытаться. Ее жизнь была полна разочарований, а единственная попытка сбежать из холодного, лишенного любви дома окончилась крахом. Еще труднее сочувствовать Кэролайн, которую я никогда толком не знала, которая решилась бросить одного ребенка, а потом растила второго, не дав ему любви. Из этого легко было бы заключить, что она была неспособна любить. Не могла, не умела. Была слишком равнодушной, родилась с таким изъяном. Но я нашла последнее письмо, написанное ею, уже в старости, и теперь думаю о ней иначе.

Письмо долго еще лежало незамеченным в бюваре после того, как я уехала из усадьбы. Потому что Кэролайн никому его не отправила, разумеется, даже не оторвала листок от стопки писчей бумаги. Там он и оставался все это время, под самой обложкой, даже трафарет с линейками для ровных строчек письма остался подложенным под него. Тонкие, похожие на паутину каракули, шатаясь, скачут по листу. Датировано письмо 1983 годом. Ей к тому времени уже перевалило за сто лет, она слабела и знала, что умирает. Может быть, именно потому и написала это письмо. Поэтому, вероятно, она забыла, что ей некому послать его, что никто его не прочитает, пока оно не попало ко мне в руки, больше четверти века спустя.

Любимейший мой Корин!

Как же много лет прошло с тех пор, как я потеряла тебя, я уже сбилась со счета. Я стала старухой — такой старой, что мне давно пора умереть. Но что с того, ведь я ожидаю смерти с тех пор, как мы разлучились с тобой, любимый. Странно, но все долгие годы, проведенные в Англии, кажутся мне смутными, они прошли, как в тумане. Иногда я не могу вспомнить, не могу понять, что же я делала, чтобы заполнить такое долгое время, — я в самом деле не помню. Зато ясно помню каждый миг, прожитый рядом с тобой, мой любимый. Каждую секунду того драгоценного времени, когда я была твоей женой, когда мы были вместе. О, зачем ты умер? Зачем отправился на охоту в тот день? Сколько раз я вспоминала его, тот день, представляла, что все могло бы быть иначе. Я увидела бы, как ты вскакиваешь в седло, попросила бы тебя остаться, и ты не умер бы. И мне не пришлось бы провести столько мрачных, безрадостных лет без тебя. Иногда я убеждаю себя, что побежала за тобой следом, что остановила тебя, а позже испытываю настоящее потрясение, вспомнив и осознав, что ты все же меня покинул. Это невыносимо больно, но я повторяю это снова и снова.

Я совершила ужасную вещь, Корин. Непростительную. Чудовищную. Я попыталась сбежать от нее в Европу, но исправить ничего не могу. Единственное утешение мое в том, что сама я не прощаю себя, я постоянно помню об этом. Может быть, нынешняя моя жизнь — это достаточное искупление? Но нет, никакого наказания недостаточно за содеянное мной. Я молюсь, чтобы, ты никогда не узнал об этом, потому что, узнай ты об этом, ты не простил бы мне, перестал бы меня любить, а этого я не сумела бы вынести. Я молюсь, чтобы не было Бога, чтобы не было ада и рая, чтобы ты не мог смотреть оттуда сверху на нас, не увидел бы, какие преступления я совершила. И ведь я никогда не смогу соединиться с тобой на небесах, где ты, по-видимому, находишься. Моя душа, когда умру, наверняка попадет в преисподнюю. Ну, а ты, разве мог ты попасть куда-то, кроме рая, любовь моя? Ты ведь был ангелом уже здесь, на земле. Жизнь с тобой была единственным счастливым временем за все эти долгие годы. Только тогда я радовалась тому, что живу, а с тех пор все для меня — лишь прах и пепел. Как давно ты лежишь в пустынной прерии! Прошли эпохи с тех пор, как я видела тебя в последний раз. Целые миры могли родиться и снова погибнуть за века, минувшие с тех пор, как мы последний раз касались друг друга.

Ах, если бы мне хоть разок, хоть краешком глаза взглянуть на тебя, прежде чем умру. Где-то в глубине души я верю, что так было бы справедливо — что, если бы этот мир был справедливым местом, мне позволили бы на секундочку обнять тебя и утешиться после стольких лет разлуки. Утешиться, несмотря на то что я натворила в безумии и отчаянии скорби, какую ошибку совершила и еще усугубила ее позже — и усугубляла ее с тех пор постоянно, собственными руками. Но этого не произойдет. Я умру и буду забыта, как некогда умер ты. Но я никогда не забуду тебя, мой Корин, муж мой. Неважно, что еще я делала, главное — я всегда любила тебя и всегда буду тебя помнить.

Кэролайн.

Я постоянно читаю и перечитываю это письмо с тех пор, как нашла его несколько недель назад. Я уже выучила его строки наизусть, и каждое слово оставило зарубку в моем сердце. Такая глубокая тоска и скорбь способны затмить солнце в ясный день. Когда я чувствую, что оно слишком завладевает мной, я вспоминаю Бет. Ее преступление больше не висит над ней дамокловым мечом. Она освободилась от заклятия, не льет неутешных слез. Цепь разомкнута, и разорвать ее помогла я. Я вспоминаю об этом, и радуюсь, позволяю надежде заполнить мою душу. Мне никогда не узнать, что же сделала Кэролайн. Почему взяла ребенка и бежала в Англию, почему затем избавилась от него? Но без конца перечитывая письмо, я обратила внимание на одну деталь: она ни разу не упоминает о сыне. Если это ее ребенок и Корин — его отец, почему она не говорит о нем? Почему не рассказывает Корину о его сыне? Не пытается оправдаться, объяснить причины, по которым она его бросила? Возможно, это и есть то самое преступление, о котором, как она надеется, Корин никогда не узнает, хотя письмо явно указывает: речь идет о чем-то, что случилось еще в Америке, до ее бегства И то, что она бросила ребенка, кажется необъяснимым, в это просто трудно поверить, если учесть, как сильно и беззаветно она любила его отца Я вспоминаю смуглую девушку, прислуживавшую когда-то на летнем балу, — девушку, которую Кэролайн называла Сорокой. Волосы у нее были черные, как вороново крыло, как у Динни. Я никогда не узнаю этого наверняка, но недомолвки в письме намекают на настоящее преступление, и это заставляет меня усомниться в сделанных ранее выводах относительно нашего с Динни кровного родства.

Пару недель назад Бет приезжала ко мне погостить. Ей бы, по-моему, хотелось, чтобы я выбрала другой поселок, однако она уже свыкается с этой мыслью. Во всяком случае, она уже не избегает этого места, как прежде.

— Тебя не смущает, что дом постоянно мозолит глаза? — спросила она.

Выражение ее лица в последнее время постоянно меняется. Раньше мимика была бедной, словно что-то ее сковывало, но теперь это ушло. Гримаски появляются и улетают, как воздушные шарики. А что до меня… может, я и перееду, поселюсь в другом месте, со временем. Я ничего не жду, но думаю, что должна быть там, где Динни сможет меня найти. Должна дождаться следующего раза. В конце концов, у него есть причины стремиться сюда. И вовсе не только из-за меня и моего к нему влечения. У него здесь мать, сестра, племянница. Уверена, Хани обязательно даст мне знать, если он вернется.

Я так рада за Бет, что при одном взгляде на нее настроение у меня сразу повышается. Чудесного исцеления, понятное дело, не произошло, но все же она чувствует себя не в пример лучше. Она получила возможность разделить с Динни вину за происшедшее и больше не считает, что она, и только она одна виновна в том, что случилось с Генри Кэлкоттом. Теперь, когда мы знаем правду, представления о том, что правильно и неправильно в этом трагическом происшествии, оказались более размытыми. Она не отняла жизнь, только переменила ее. Появился даже намек на некую свободу маневра, оттенок серого сменил черно-белые тона — в рассуждении о том, к худу или к добру оказались эти перемены. Так что о чуде и речи нет, но сейчас она хотя бы говорит со мной, обсуждает то, что случилось, и, как только она осмелилась остановиться и оглянуться, события прошлого перестали преследовать ее по пятам, как было все эти годы. Я замечаю явные улучшения, их видит и Эдди, хотя пока он меня ни о чем не расспрашивал. Не думаю, что ему важно знать, что именно переменилось, главное, он рад.

Нужно время, чтобы изменить свое мнение о людях, особенно, если долгие годы ты видел их в определенном свете или не видел вообще. Я все равно видела перед собой Гарри, когда Динни сказал, что это Генри. И самого Динни я видела прежним, таким, как всегда, и всегда любила его. Я твержу себе, что и ему нужно время, чтобы увидеть меня другой, осознать, что я больше не ребенок, не маленькая надоеда, не младшая сестренка Бет, или как там он меня воспринимает. Возможно, пока слишком рано, время еще не пришло, но оно придет, я в это верю. Относительно участка, где издавна было позволено останавливаться Динсдейлам, разразился жестокий скандал. Застройщик был категорически против того, чтобы орда каких-то бродяг разбивала лагерь в общественном парке рядом с его новым приобретением В итоге этот участок вместе с частью леса и пастбищем был продан соседнему фермеру. Он давний знакомый и друг Динсдейлов, поэтому стоянка по-прежнему к их услугам, ждет их. Ждет его. Чудесное место, особенно летом, зеленое, укромное и отныне безопасное.

Я надеюсь, что лето будет жарким. Надеюсь на солнышко, чтобы можно было погреть косточки, надеюсь оправдать полупраздный образ жизни, который я теперь веду. Будет жарко, и на лице у Хани проступят веснушки, я буду замораживать лимонный сок и делать из него фруктовое мороженое для дочек Сьюзен и Пола. От солнца кожа Динни станет еще темнее. В жаркую погоду можно будет бегать к Росному пруду, барахтаться в нем, плавать, плескаться, прогоняя призраки прошлого. А сегодня на почту пришла маленькая посылочка для меня. Внутри оказался кусок древесной коры с выцарапанными на нем закорючками. Я не могу ничего разобрать в этих странных узорах, кроме подписи внизу — ГАРРИ, сделанной кривыми, угловатыми, почти нечитаемыми буквами. Я воспринимаю это как заявление о том, кто он теперь и кем хочет быть. И еще, эта посылка — не выраженная словами весточка от Динни, ведь это он упаковал кору и отправил ее мне. Это сигнал: он знает, где я, и думает обо мне. Пока мне этого достаточно, чтобы радоваться и даже чувствовать себя счастливой.


Наследство 1911 | Наследство | Благодарности