home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


III

Случилось это, кажется, на пятый день его пребывания в городе — хотя в этой части его рассказ иногда допускал некоторые отклонения, — когда он наконец сделал открытие, вселившее в его сердце еще большую тревогу, едва ли не подведя его к грани резкого психического надлома. Прежде он уже замечал, что под воздействием окружающей обстановки в его характере уже начали происходить некоторые незначительные изменения, отчасти изменившие кое-какие его привычки, хотя некоторое время он упорно старался отрицать их существование. На сей же раз произошло нечто такое, что застало его врасплох и нельзя было с небрежной легкостью отвергнуть.

Даже в лучшие свои годы Везин не отличался особой активностью, предпочитая занимать позицию скорее пассивного, во многом безразличного созерцателя, хотя, когда обстоятельства того требовали, был способен также на решительные, энергичные, а подчас и весьма жесткие действия. И то открытие, которое он сейчас сделал, и которое столь сильно потрясло его, в сущности было не таким уж сложным для понимания и заключалось в том, что его внутренняя энергия, сила постепенно, но неуклонно убывала, явно превращаясь в ничто. Он внезапно обнаружил, что почти не в состоянии принять какое-либо решение. Именно на пятые сутки он впервые обратил внимание на то обстоятельство, что уже довольно долго живет в этом городе, тогда как по ряду причин, сущность которых до сих пор продолжала оставаться не вполне понятной ему, гораздо благоразумнее и безопаснее было бы как можно скорее уехать отсюда.

Но он понимал, что не может уехать!

Подобное состояние трудно выразить словами, а потому он скорее жестами и мимикой передал доктору Силянсу ту степень собственного бессилия, которую испытал в тот момент. Как он сам сказал, все это подглядывание и присматривание словно обвило его ноги невидимой сетью, недоступными взору путами, которые не позволяли ему свободно передвигаться и исключали возможность побега. Он чувствовал себя подобно мухе, угодившей в хитроумно сплетенную паутину; он был пленен и лишен возможности к бегству и спасению.

Это было поистине гнетущее открытие. Воля его словно погрузилась в пучину оцепенения, и он постепенно утратил всякую способность принимать решения. Одна лишь мысль о каком-то энергичном действии — нацеленном, разумеется, на побег, — вызывала у него состояние панического ужаса. Все течения его жизни словно повернули вспять, устремившись внутрь него самого, пытаясь вынести на поверхность нечто такое, что лежало захороненным на недосягаемой глубине, заставляя его вспомнить нечто давно забытое. Ему казалось, что где-то в пучине его естества распахнулось окно, через которое он увидел совершенно новый мир, но тот, как ни странно, отнюдь не показался ему абсолютно незнакомым. За окном же в его воображении виделся диковинный занавес, и когда он также взмыл вверх, взор его смог устремиться дальше и наконец постичь отдельные детали тайной жизни этих необыкновенных людей.

Неужели именно поэтому они следят за мной и чего-то выжидают? — спросил он себя, чувствуя, как отчаянно бьется в груди сердце. Правда ли, что они ждут того момента, когда я присоединюсь к ним — или напрочь отвергну их? Может ли быть такое, чтобы решение все еще оставалось за мной, а не за ними?

Именно в тот момент до него впервые дошел зловещий смысл всего этого приключения, отчего он почувствовал уже не смутную, а вполне явную тревогу. На карту была поставлена вся его хрупкая личность — и где-то в глубине своего сердца он внезапно превратился в труса.

Иначе с чего бы он вдруг стал передвигаться всюду крадучись, тихо, стараясь производить как можно меньше шума и постоянно оглядываясь назад? Почему он ни с того ни с сего взял за правило едва ли не на цыпочках перемещаться по коридорам этой почти пустынной гостиницы, а оказываясь за ее пределами, стремился иметь у себя за спиной надежное прикрытие? И почему, если на самом деле не было никакого страха, он вдруг с такой неожиданной ясностью осознал глубокую мудрость местной традиции с заходом солнца не выходить на улицу? В самом деле, почему?

Когда Джон Силянс принялся в мягкой форме добиваться от него ответов на все эти вопросы, он с извиняющимся видом признал, что ему абсолютно нечего сказать.

— Просто я почувствовал, что если не стану проявлять повышенную осторожность, со мной может произойти нечто очень неприятное. Мне действительно стало страшно. Это было инстинктивное чувство; такое ощущение, словно мне противостоит, на меня ополчился весь город. Я оказался всем им зачем-то нужен, и если они доберутся до меня, то я лишусь самого себя, по крайней мере той части собственной личности, которую знал все эти годы. Впрочем, я ведь не психолог, — робко добавил он, — и лучше, пожалуй, не смогу описать собственное состояние.

Следующее свое открытие Везин сделал во время прогулки по внутреннему дворику гостиницы примерно за полчаса до обеда. Зная, что у него еще остается немного времени, он решил подняться к себе наверх и, пройдя по длинному узкому коридору в свою маленькую уединенную комнату, в полной тишине хорошенько все обдумать.

Во дворике в тот момент кроме него никого не было, но в душе Везина постоянно таилась вероятность того, что в любой момент из двери может появиться та самая полная женщина, которую он определенно побаивался и которая под предлогом вязания усядется где-нибудь в укромном уголке и примется следить за ним. Это случалось уже не раз и ему было невыносимо ее присутствие. Он хорошо помнил то свое первое предчувствие, вполне бредовое по самой своей сути, что как только он повернется к ней спиной, она тут же бросится на него и в едином прыжке вцепится сзади в шею. Разумеется, это была сущая чепуха, но в те дни такая мысль постоянно преследовала его, а известно, что как только сознанием человека овладевает какая-то идея, она уже перестает быть чепухой.

Он стал тихо подниматься по лестнице. За окнами еще не сгустилась темнота и поэтому лампы в коридоре пока не горели. Проходя мимо сумрачных контуров гостиничных номеров — тех самых помещений, двери которых ему ни разу не доводилось видеть открытыми и в которых, как ему казалось, никто не жил, — он споткнулся о невидимую неровность старого пола, но все же устоял на ногах и продолжал идти дальше, ступая по укоренившейся теперь привычке — на цыпочках.

Примерно на середине последнего отрезка коридора, который вел к двери его комнаты, ему предстояло сделать резкий поворот, к которому он сейчас как раз приближался, чуть касаясь вытянутой рукой стены. Неожиданно его пальцы наткнулись на нечто такое, что определенно не могло быть стеной, поскольку объект этот двигался. На ощупь это было что-то мягкое, покрытое шерстью или мехом, источавшее неописуемо приятный запах и по высоте доходившее ему до плеча. Он сразу же подумал о пушистом, мягком, очаровательно пахнущем котенке. Но уже в следующее мгновение понял, что это нечто иное.

Вместо того, чтобы попытаться разобраться в обстановке — нервы его, как он сам выразился, и без того были напряжены до предела, — Везин лишь отпрянул назад, насколько позволяла ширина коридора, и прижался спиной к противоположной стене. Существо это, кем бы оно ни было, с негромким шелестящим звуком проскользнуло мимо него и, легко ступая по ступенькам, спустилось по лестнице и исчезло. До его ноздрей донеслось слабое дуновение теплого ароматизированного воздуха. Везин на мгновение задержал дыхание и замер на месте, по-прежнему чуть опираясь на стену, после чего почти бегом бросился дальше по коридору, заскочил к себе в комнату и поспешно затворил дверь.

Теперь его гнал отнюдь не страх — это было странное возбуждение, странное и одновременно сладостное. Нервы его действительно были напряжены, а по всему телу разлился упоительный, приятный жар. Сознание его подобно яркой вспышке озарила мысль: точно такое же чувство он испытал двадцать пять лет назад, когда еще мальчишкой впервые влюбился. Его захлестнули и подхватили теплые течения жизни, которые затем вздыбились, взметнулись к самому мозгу и закружились там в плавном чувственном водовороте. Он неожиданно испытал прилив нежности, трепетной трогательности, любви…

В комнате было довольно темно и он натолкнулся на стоявший рядом с окном диван, ни на мгновение не переставая мучить себя вопросом, что же случилось с ним и что все это значило? Однако в тот момент ему было ясно лишь одно: в нем самом произошла стремительная, волшебная перемена и ему уже не хотелось никуда уезжать; не требовалось даже уговаривать его остаться в этом городе. Встреча в коридоре все поменяла местами. Его продолжал окутывать странный, пьянящий сердце и дурманящий разум аромат. Теперь он определенно знал, что мимо него проскользнула какая-то девушка, и пальцы его в темноте скользнули по ее лицу. И еще он каким-то сверхъестественным образом почувствовал, что она поцеловала его — поцеловала в губы.

Дрожа всем телом, он опустился на диван и попытался собраться с мыслями. Ему было совершенно непонятно, каким образом одно лишь появление девушки в том узком коридоре смогло подобно электрическому току пронзить все его существо, после которого он до сих пор продолжал ощущать столь сладостное упоение. Но именно так оно и было!

Он понял, что бессмысленно отрицать это, равно как и пытаться подвергнуть сухому анализу пережитое чувство. Его жилы наполнились каким-то древним огнем и пламя сейчас подпалило всю наполнявшую тело кровь, а то, что ему было сорок пять лет, а отнюдь не двадцать, не имело ровным счетом никакого значения. Из всего этого внутреннего смятения и крайнего замешательства следовал один не поддающийся сомнению вывод о том, что сама атмосфера, одно лишь случайное прикосновение этой девушки, совершенно незнакомой ему и невидимой в темноте, оказалось достаточным, чтобы разворошить доселе спящий в его сердце костер, заставить все его естество очнуться из безвольной спячки и окунуться в пучину безудержного возбуждения.

Чуть позже, однако, прожитые годы все же начали давать о себе знать, он несколько успокоился, а когда снаружи постучали и голос слуги известил его о том, что обед подходит к концу, он заставил себя подняться и медленно побрел в сторону столовой.

При его появлении все находившиеся там люди подняли головы, поскольку он сильно запоздал, однако Везин спокойно занял свое привычное место в дальнем углу и приступил к трапезе. Нервы его продолжали хранить остатки волнения, однако уже то, что он миновал внутренний дворик и холл, так нигде и не повстречав знакомую тучную женщину, отчасти успокоило его. Он стал с такой стремительностью поглощать пищу, что почти наверстал упущенное время — и в этот самый момент его внимание привлекло неожиданно поднявшееся всеобщее оживление.

Стул его стоял так, что входная дверь и большая часть помещения оставались у него за спиной. Однако ему не было необходимости оборачиваться, чтобы понять, что тот самый человек, который проскользнул мимо него в темном коридоре, теперь зашел в столовую. Он почувствовал его появление задолго до того как увидел или услышал. Затем до него дошло, что пожилые господа, которые помимо него самого являлись единственными постояльцами гостиницы, стали один за другим подниматься со своих стульев и обмениваться приветствиями с кем-то, кто проходил сейчас между столиками.

Наконец он также обернулся, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце, и увидел молоденькую девушку, которая изящной и гибкой походкой шла через центр зала, явно направляясь к его угловому столику. Двигалась она с чарующей, изящной грациозностью, чем-то похожая на молодую пантеру, и ее появление наполнило его сердце столь сладостным смятением, что он поначалу даже не обратил внимание на ее лицо и не уловил других деталей внешности этого существа, вновь переполнившего его ощущением трепетного восторга.

— Ah, Ma'amselle est de retour! [1]— донесся до него возбужденный шепот старого официанта и он понял, что она являлась дочерью хозяйки гостиницы. И в тот же миг он услышал ее голос — девушка стояла рядом с ним и обращалась именно к нему.

Перед его взором чуть зашевелились алые губы, промелькнули поблескивающие, смеющиеся зубы, на висках заколыхались локоны чудесных темных волос. Все остальное походило на сновидение, в котором его собственные эмоции восставали перед глазами подобно густым облакам, взор его мгновенно туманился и он толком не понимал, что делает. Везин лишь догадывался, что она приветствует его очаровательным легким поклоном; что ее красивые большие глаза пристально всматриваются в его лицо; что ноздри ему щекочет тот же аромат, который он впервые ощутил в темном извилистом коридоре, и что вся она чуть подалась вперед, слегка опираясь рукой о краешек его стола. Она стояла совсем близко от него — в этом он не сомневался — и объясняла, что хотела бы узнать, как живется в гостинице гостям ее матери, и что сейчас ей захотелось бы лично представиться также и ему как самому запоздалому постояльцу.

— Месье живет у нас уже несколько дней, — услышал он голос официанта, на что девушка проговорила сладким, поющим голоском:

— Но я надеюсь, месье не собирается пока нас покидать? Моя матушка слишком стара, чтобы создать гостям должный комфорт, но коль скоро я опять здесь, думаю, все будет в порядке. — Она радостно рассмеялась. — Я сама позабочусь об этом месье.

Преодолевая внезапный наплыв эмоций и желая проявить учтивость, Везин приподнялся в ответ на столь милые речи и что-то пробормотал, и в этот миг пальцы его случайно дотронулись до ее руки, по-прежнему касавшейся края стола. Он снова почувствовал, что его словно пронзило ударом электрического тока, в груди что-то задрожало, заколыхалось. Он перехватил взгляд девушки, пристально всматривавшейся в его лицо, и в следующее мгновение осознал, что снова опустился на свой стул, что девушка уже удаляется от него, и что сам он пытается есть салат при помощи десертной ложки и ножа.

Стремясь поскорее вернуться к себе в комнату и одновременно страшась этого, он поспешно проглотил остатки обеда и сразу после этого покинул столовую. Ему было необходимо побыть наедине с собственными мыслями. На сей раз коридор был освещен и он не столкнулся ни с какими непредвиденными препятствиями. И все же изогнутый проход был наполнен тенями, а последний отрезок пути после поворота к двери комнаты показался ему намного длиннее, чем прежде.

Он шел по коридору словно по извилистой тропе, вилявшей по горному склону, и, ступая по ней на цыпочках, почему-то чувствовал, что сейчас она выведет его за пределы дома и он окажется в густом лесу. В душе его звучала мягкая музыка, мозг был переполнен диковинными образами. Наконец добравшись до своей комнаты, он не стал зажигать свечи, а просто сел у распахнутого окна, надолго погрузившись в думы, которые непрошенной волной нахлынули на него со всех сторон.

Эту часть своего повествования Везин изложил доктору Силянсу почти без каких бы то ни было уговоров с его стороны, хотя временами и испытывал некоторое смущение и замешательство. По его словам, он и понятия не имел, каким образом этой девушке удалось оказать на него столь сильное воздействие, причем еще до того как он поднял на нее свой взгляд. Одной лишь близости ее в том темном коридоре оказалось достаточно, чтобы он мгновенно вспыхнул огнем. Везин в жизни не увлекался проблемой колдовства и на протяжении долгих лет всячески стеснялся всего того, что могло хоть как-то походить на нежные взаимоотношения с противоположным полом, ибо всегда отличался застенчивостью и слишком хорошо осознавал свои недостатки. И вот это чарующее милое существо подошло к нему, причем сделало это вполне осознанно. И в дальнейшем ее манеры оставались безупречными, хотя она явно искала любой возможности, чтобы встретиться с ним. Ее поведение отличалось подчеркнутым целомудрием, мягкостью, хотя в нем определенно присутствовали завлекающие компоненты. Одним словом, можно было сказать, что она целиком покорила его одним лишь первым взглядом своих сияющих глаз, даже если и не смогла достичь этого одним лишь волшебством своего присутствия в темном гостиничном коридоре.

— Вам показалось, что она излучает добродетель и тепло? — поинтересовался доктор Силянс. — И у вас не возникло никакого другого ощущения? Например, тревоги?

Везин резко поднял на него свой взгляд, сопровождаемый все той же застенчивой улыбкой, но ответил не сразу. При воспоминании об этом приключении он неизменно покрывался краской смущения, а его карие глаза надолго устремляли свой взор в пол.

— Пожалуй, я бы так не сказал, — наконец вымолвил он. — Сидя у себя в комнате, я действительно начал было испытывать некоторые сомнения. Во мне стала назревать убежденность, что было в ней что-то… как бы это получше выразиться… нечестивое, что ли. Нет-нет, я не имею в виду ничего постыдного — ни физическое, ни интеллектуальное, — но все же нечто такое, от чего у меня почему-то мороз начинал пробирать по коже. Я тянулся к ней и одновременно опасался ее, словно она чем-то отталкивала меня, даже больше того…

Он заколебался, еще больше покраснел и так и не завершил фразу.

— Прежде мне никогда не доводилось испытывать ничего подобного, — с некоторым смущением продолжал он. — Пожалуй, это действительно походило на некое колдовство. Как бы то ни было, но чувство это оказалось настолько сильным, что я начинал подозревать, что останусь в этом городе на долгие года, если, конечно, буду каждый день видеть ее, слышать ее голос, наблюдать за тем, как грациозно она передвигается, а иногда, возможно, и ощущать прикосновение ее руки.

— А скажите, что, по-вашему, было источником, причиной ее власти над вами? — спросил доктор Силянс, умышленно не глядя в глаза рассказчику.

— Странно, что именно вы задали мне подобный вопрос, — в голосе Везина прозвучал легкий, но, похоже, максимально возможный для него намек на чувство собственного достоинства. — Пожалуй, ни один мужчина не в состоянии убедительно рассказать о том, в чем заключена магия воздействия покорившей его женщины. Я, во всяком случае, на это неспособен. Могу лишь сказать, что эта девушка действительно околдовала меня, и при одной лишь мысли о том, что она живет и спит в одном со мною доме, я сразу же начинал испытывать неописуемый восторг.

— Но должен заметить вам одно обстоятельство, — продолжал он и теперь глаза его ярко заблестели. — Дело в том, что она словно синтезировала, аккумулировала в себе все те странные, неведомые мне силы, которые столь загадочным образом манипулировали и самим городом, и его обитателями. Двигалась она гладко, бархатно, повторяю, как пантера, неслышно перемещаясь из стороны в сторону, в точности повторяя присущую окружавшим меня людям манеру все делать исподволь, словно косвенно, скрывая свои потаенные цели — те самые цели, которые предусматривали именно меня в качестве своего главного объекта.

К моему ужасу и одновременно восторгу она держала меня под неустанным и пристальным наблюдением, но при этом вела себя настолько беззаботно и в целом безупречно, что любой другой, менее чувствительный, если мне позволительно будет так выразиться, и не столь подготовленный с точки зрения происшедшего ранее человек мог бы вообще ничего не заметить. Она всегда оставалась спокойной, умиротворенной и, казалось, одновременно пребывала в самых различных местах, а потому мне ни разу не удавалось скрыться от нее. Я всюду сталкивался со взглядом и смехом ее больших глаз — в любом углу моей комнаты, в коридорах, она безмятежно взирала на меня через окна домов или наблюдала за мною в самых оживленных местах городских улиц.

После той первой встречи, столь сильно поколебавшей душевное равновесие нашего маленького господина, их отношения стремительно становились все более близкими. По природе своей Везин был довольно чопорным человеком, а мир подобных людей обычно имеет столь узкие рамки, что любое мало-мальски необычное потрясение буквально выбивает их из привычной колеи, а потому они инстинктивно побаиваются любой оригинальности. Однако довольно скоро он стал забывать про свою былую сдержанность. Поведение девушки неизменно отличалось скромностью, а будучи в некотором роде представительницей своей матери, она, естественно, постоянно находилась с гостями. В подобной ситуации между людьми легко устанавливаются взаимоотношения своеобразного товарищества. Кроме того, она была молода, чарующе мила, она была француженкой и… он ей определенно нравился.

В то же время было во всем этом нечто, крайне трудно поддающееся описанию — некая неуловимая атмосфера иного места и другого времени, — которая заставляла его быть постоянно на чеку, а иногда даже вздрагивать от неожиданно нахлынувшего смутного ощущения опасности. Все это скорее походило на горячечный сон, полупьянящий, полутревожный; подчас он и сам толком не понимал, что говорит или делает, будто им двигали загадочные импульсы, в которых он лишь слабо угадывал собственные желания.

И хотя мысль об отъезде вновь и вновь вспыхивала в его сознании, она с каждым разом заметно слабела, и потому шли дни, а он так и не уезжал, становясь с каждым из них все более неотделимым от убаюкивающей жизни этого сонного города, и все последовательнее теряя черты своей личности. Он чувствовал, что совсем скоро занавес внутри него устрашающим рывком окончательно взмоет вверх и он неожиданно для себя окажется лицом к лицу с тайной сущностью окружающей и пока сокрытой от него жизни. Только к тому времени он уже успеет преобразиться в какое-то совершенно другое существо.

Между тем он продолжал подмечать различные признаки того, как кто-то искусно пытается увлечь его идеей подольше пожить в этом городе: цветы на столике в спальне, новое, более удобное кресло в углу комнаты, даже некоторые дополнительные блюда к его обеденному столу. Его беседы с «мадемуазель Ильзой» также становились все более регулярными и приятными, и хотя они редко выходили за рамки разговоров о погоде или городских достопримечательностей, он подмечал, что девушка всякий раз стремилась их продолжить, а иногда ухитрялась вставить в них какую-нибудь странную фразу, смысла которой он никогда до конца не понимал, но которая неизменно казалась ему значительной и важной.

Именно эти случайные ремарки, полные неведомого ему содержания, непостижимым образом указывали на ту самую скрытую цель, которую преследовала она сама, и при мысли об этом ему всякий раз становилось как-то не по себе. Теперь у него не оставалось сомнений в том, что и жители города, и она сама старались сделать так, чтобы он остался навечно.

— Неужели месье до сих пор так и не принял своего решения? — мягко проговаривала она ему на ухо, когда они в предобеденный час сидели рядышком в залитом солнцем внутреннем дворике — знакомство их развивалось все убыстряющими темпами. — Если это так трудно, мы все должны помочь ему совершить этот шаг!

Вопрос этот поразил его, поскольку в точности соответствовал ходу его собственных мыслей. Задан он был с легким смехом, а на щеку девушки упал со лба темный локон, когда она повернулась и чуть плутовато заглянула ему в глаза. Возможно, он не вполне понял сокрытый в вопросе сугубо французский подтекст, поскольку от ее близкого присутствия он всякий раз еще больше путался в и без того непростых фразах, произносимых на этом языке. Но и сами эти слова, и та манера, в которой она их произнесла, и что-то еще, что оставалось скрытым за всем этим в ее сознании, попросту испугало его. У него сложилось убежденность в том, что весь город ждет от него, когда же он примет решение по какому-то крайне важному вопросу.

Вместе с тем ее голос и то обстоятельство, что она сидела так близко от него, облаченная в свое мягкое темное платье, оказывали на него поистине ошеломляющее, возбуждающее воздействие.

— Мне и в самом деле непросто отсюда уехать, — пробормотал он, захлебываясь в волнах ее бездонных глаз, — особенно теперь, когда мадемуазель Ильза снова с нами.

Его самого удивила удачность этой фразы и прозвучавшая в ней маленькая восторженная галантность. Но уже через секунду он прикусил язык и даже пожалел о том, что произнес ее.

— Таким образом, можно сказать, что вам понравился наш город, или вы все же собираетесь покинуть нас? — спросила она, словно не замечая комплимента.

— Он обворожил меня, но еще больше меня обворожили вы, — пролепетал он, чувствуя, что язык словно перестал подчиняться. Он был уже готов сказать нечто совершенно иное, как по содержанию, так и по тональности, но в этот момент девушка легко вскочила со своего стула и устремилась вперед.

— Сегодня у нас на обед луковый суп! — закричала она и, обернувшись, радостно засмеялась, глядя в его сторону, — и мне надо посмотреть, как там у них на кухне идут дела. Ведь если месье не понравится обед, он может покинуть нас!

Везин видел, как она пересекла внутренний дворик, передвигаясь с легкостью и грациозностью, присущей кошачьей породе, а простое черное платье облегало ее словно мех на теле какого-то гибкого животного. У застекленных дверей крыльца она еще раз обернулась и посмотрела на него, а затем на несколько секунд задержалась у входа, чтобы обменяться парой слов со своей матерью, которая, как и обычно, сидела неподалеку с вязальными спицами в руках.

Но как получилось, что в тот самый миг, когда его взгляд упал на эту неуклюжую, обрюзгшую женщину, обе они странным образом изменились, буквально преобразились? Откуда появилось в них это подчеркнутое, почти надменное достоинство и ощущение власти, которое словно по мановению волшебной палочки окутало обеих женщин? Что изменилось в этой грузной даме, отчего она внезапно приобрела осанистость королевской особы, и что вознесло ее на трон, словно в некой темной и страшной пьесе, в которой она размахивает своим скипетром над багровым пламенем загадочной, бурной оргии? И почему эта юная особа, почти подросток, гибкая как тростинка и грациозная как молодая пантера, столь стремительно обрела странную, зловещую величавость и стала передвигаться так, словно вокруг ее головы кружатся пламя и дым, а под ногами простирается ночная темень?

Затаив дыхание, Везин продолжал сидеть, словно прикованный к своему месту. Затем это необычное видение столь же внезапно, как и появилось, бесследно исчезло, и солнечный свет вновь озарил их. Девушка со смехом заговорила с матерью о луковом супе и с улыбкой глянула в его сторону поверх своего узенького изящного плеча, что навело его на мысль о розе, тронутой поцелуем росы и чуть склонившейся под тяжестью летнего воздуха.

И действительно, луковый суп в тот день был особенно хорош, поскольку он заметил на своем столике еще один прибор и с замиранием сердца услышал негромкое пояснение официанта насчет того, что «мадемуазель Ильза сегодня удостоит его чести отобедать вместе с ним, как того требует традиция в заведении ее матери».

И действительно, на протяжении всего этого восхитительного обеда она сидела напротив, спокойно щебеча на своем милом французском и проявляла заботу о том, чтобы его как следует обслуживали, добавляя к салату приправу и даже помогая ему накладывать то или иное блюдо. В тот же день, но чуть позже, когда он покуривал, сидя во внутреннем дворике и мечтая лишь о том, чтобы поскорее снова увидеть девушку, уже свободную от дел, она вновь вышла к нему. Когда он поднялся навстречу, она, остановившись, выдержала застенчивую мимолетную паузу, а затем произнесла:

— Моя мама говорит, что вам надо получше ознакомиться с достопримечательностями нашего городка, и я тоже так думаю. Возможно, месье не откажется, если я стану его гидом? Я могу показать ему абсолютно все, поскольку наша семья живет здесь на протяжении уже многих поколений.

Прежде, чем он успел подыскать хотя бы единственное слово, чтобы выразить свое удовольствие от этого предложения, она взяла его за руку и повела на улицу — сопротивляться он даже и не думал, — причем все ее манеры при этом, как и прежде, отличались подкупающей непосредственностью, в которой не было и намека на резкость или нескромность. Лицо ее также светилось радостью и откровенной заинтересованностью, а в своем коротком платье и с ниспадающими волосами она скорее походила на очаровательного семнадцатилетнего ребенка — невинного и игривого, гордящегося родным городом и совсем уже по-взрослому восторгающегося его древней красотой.

Так вместе они и шли и она показывала ему то, что, как ей казалось, заслуживало особого внимания: покосившийся старый дом, в котором некогда жили ее предки; мрачный, аристократического вида особняк, в котором на протяжении столетий проживала семья ее матери; старинная рыночная площадь, на которой несколько веков назад целыми дюжинами сжигали заживо ведьм. Она ни на секунду не переставала оживленно комментировать увиденное, хотя он не понимал и десятой доли из всего сказанного ею, продолжая тащиться рядом, проклиная свои сорок пять лет и всем сердцем ощущая игривое преимущество ее беззаботной юности. Она говорила и ему казалось, что и Сурбитон, и вся Англия остались где-то далеко позади, почтив другой эпохе мировой истории. Голос ее ласкал в его душе нечто безмерно старое, то что дремало где-то в глубине его естества, убаюкивал поверхностные слои его сознания. Также заставляя их погрузиться в сон и одновременно взывая к пробуждению нечто гораздо более древнее. Подобно городу со всей его тщательно отработанной и выверенной претензией на современную активную жизнь, верхние пласты его разума постепенно размягчались, немели, теряли былую чувствительность, зато все более давало о себе знать то, что доселе пребывало в глубоком сне. Громадный Занавес покачивался из стороны в сторону и был готов в любое мгновение взмыть ввысь.

Наконец он стал лучше понимать суть происходящего. В нем оживало понимание духа и настроения всего этого города, и девушка эта, несомненно, являлась верховной жрицей происходящего. Именно она определяла судьбу того, чему суждено было свершиться. В мозгу его проплывали новые мысли и возникали их свежие толкования, а он все шел рядом с ней и никогда еще этот живописный, чуть покосившийся городок, мягко раскрашенный лучами предзакатного солнца, не казался ему столь прекрасным и манящим.

Правда, его несколько встревожил и озадачил один непонятный случай — сам по себе совершенно незначительный, но оттого еще более необъяснимый, вызвавший у сопровождавшей его девушки приступ откровенного ужаса и сорвавший с ее губ пронзительный крик. Везин всего лишь указал рукой в сторону завитков сизого дыма, курившегося над кучами опавших листьев и замысловато извивавшегося на фоне красных крыш, после чего побежал к стене, жестами призывая ее последовать за ним, чтобы вместе полюбоваться прорывающимися сквозь бурую массу язычков пламени. Однако, едва взглянув на тлеющие листья, девушка вздрогнула словно от неожиданности, выражение ее лица разительно изменилось, она повернулась и опрометью бросилась бежать, успев прокричать лишь какие-то разрозненные слова, из которых ему удалось уловить лишь то, что ей страшно и хочется как можно скорее покинуть это место, а заодно увести и его самого.

Однако, уже через пять минут она была, как и прежде, совершенно спокойна и счастлива, словно не случилось ничего такого, что могло бы потревожить или смутить ее, так что вскоре они оба забыли про этот досадный случай.

Потом они любовались зрелищем развалин крепостной стены, вслушиваясь в звуки причудливого городского оркестра, который он слышал в день своего приезда. Как и прежде, он испытал трепетное волнение, что, возможно, отчасти помогло ему мобилизовать свой неуклюжий французский язык. Стоя рядом с ним, девушка также чуть подалась вперед. Здесь они были совершенно одни. Движимый безотчетным, не знающим раскаяния импульсом, он принялся что-то лепетать, толком не понимая, что именно — о его странном восхищении ею. Уже при первых его словах она легонько спрыгнула со стены, приблизилась к нему и с улыбкой на губах остановилась, едва не касаясь его коленей. Шляпку она никогда не носила и теперь солнце слегка ласкало ее волосы, щеку и краешек шеи.

— О, я так рада! — воскликнула она, мягко хлопнув в ладоши перед его лицом. — Так рада! Ведь раз вам понравилась я, то вам не может не понравиться то, что я делаю, и то, чему я принадлежу.

Он уже начал сожалеть о том, что столь неожиданно утратил контроль над собой. Что-то в ее словах вызвало у него очередной приступ безотчетного страха, как у моряка, пускающегося в плавание по неизведанному и опасному морю.

— Я хочу сказать, что и вы поучаствуете в нашей настоящей жизни, — мягко добавила она, словно заметив его смятение и желая теперь задобрить своего спутника. — Вы вернетесь к нам.

Невинное дитя давно уже целиком подчинило его себе; он чувствовал, как его все больше захлестывают волны ее власти; от нее исходило нечто такое, что попросту лишало его способности что-либо воспринимать и вселяло глубокое осознание силы ее личности. Он не сомневался в том, что вся эта изящная грация таила в себе внушительную, величавую, неизведанную им доселе мощь.

Он снова увидел ее, словно идущую сквозь дым и пламя, в окружении разбушевавшейся, неукротимой стихии, и вновь рядом с ней была ее ужасная мать. Все это едва уловимо проскользнуло в ее улыбке, во всем облике чарующей невинности.

— Я знаю, что так оно и будет, — повторила она, удерживая его магией своих глаз.

Кроме них на старинном крепостном валу не было ни души, и осознание того, что она подчиняет его себе, наполнило его кровь сладостным, чувственным упоением.

Сдержанная небрежность и простота ее манер вызвали в нем новый взрыв безудержного очарования, и все, что еще оставалось от былого мужского естества, резко восстало наперекор этому жутковатому слиянию, заставив вспомнить о себе со всей яростью давно забытой юности. И все же в груди продолжало зреть жгучее желание взмолиться перед ней, молить ее забрать все то, что еще оставалось от его ничтожной личности и продолжало отчаянно биться за спасение собственного «я».

Девушка снова остановилась и, встав рядом с ним, облокотилась о край стены; она глядела на темнеющую вдали равнину, застывшая недвижимо, словно каменная статуя. Он же обеими руками цеплялся за остатки собственной смелости.

— Скажите, Ильза, — произнес Везин, бессознательно подражая мурлыкающей мягкости ее голоса, хотя и понимая, что говорит вполне искренне, — в чем состоит смысл этого города, — и что это за настоящая жизнь, о которой вы тогда сказали? И почему люди день и ночь подсматривают за мной? Скажите, что все это значит? Объясните, наконец, — добавил он чуть более поспешно, с некоторой страстностью в голосе, — что вы на самом деле такое — вы сами?

Она повернула голову и посмотрела на него из-под полуопущенных век; слабый румянец, тенью скользнувший по ее лицу, выдавал нараставшее напряжение.

— Мне кажется… — пробормотал он, смущенно заикаясь под ее пристальным взглядом, — что у меня есть право знать это…

Внезапно она широко раскрыла глаза.

— Значит, вы меня любите? — мягко спросила девушка.

— Клянусь вам, — порывисто воскликнул он, одновременно чувствуя, что его тело вздымается силой невидимого прилива, — что я никогда прежде не испытывал… я никогда не встречал девушку, которая бы…

— В таком случае, у вас действительно есть право знать, — спокойно прервала она его сбивчивое признание, — ибо любовь объединяет все секреты.

Она сделала паузу и Везин почувствовал, будто его пронзило обжигающее потрясение. Слова девушки словно приподняли его над землей, он испытал прилив лучезарного счастья, за которым сразу же, как по некоему чудовищному контрасту, пришла мысль о смерти. Он знал, что она в упор смотрит на него, и тут же услышал ее голос.

— Настоящая жизнь, о которой я говорю, — прошептала она, — это старая, очень старая жизнь наших душ, жизнь, которая протекала давным-давно и к которой вы также принадлежите, как принадлежали до сих пор.

В глубине его сознания колыхнулась слабая волна воспоминания. Слыша ее слова, он инстинктивно осознавал, что она говорит сущую правду, хотя пока и не вполне улавливал ее истинный смысл. Он слушал ее и его нынешняя жизнь словно утекала куда-то вдаль, оставляя ему ту личность, которая была намного старше и громаднее его, нынешнего. Именно это ощущение потери, безнадежной утраты его сегодняшнего «я», наводило на мысли о смерти.

— Вы прибыли сюда, — продолжала девушка, — с целью отыскать ее, и люди почувствовали ваше присутствие. Они ждут, каким же будет ваше решение — покинете вы их, так и не найдя ее, или же…

Она неотрывно смотрела ему в глаза, хотя лицо ее начало постепенно меняться, словно увеличиваясь в размере и темнея от числа прожитых лет.

— Их мысли постоянно бередят вашу душу, отчего вам кажется, что они наблюдают за вами, хотя глаза их здесь абсолютно ни при чем. Намерения и устремления их внутренней жизни взывают к вам, домогаются вас. Когда-то, давным-давно, вы тоже были частью единой с ними жизни, и сейчас они хотят, чтобы вы снова вернулись к ним.

Везин слушал эти слова и его робкое сердце захлестывали волны накатывающегося страха; но глаза девушки удерживали его в тенетах радостного упоения, а потому он не испытывал ни малейшего желания спасаться бегством. Она завораживала его, причем воздействие ее почти не затрагивало его нынешнего естества.

— В одиночку эти люди, разумеется, не смогли бы поймать и удержать вас, — продолжала девушка. — Движущий мотив недостаточно силен — минувшие годы заметно ослабили его. Но я, — она на мгновение умолкла и устремила на него доверчивый взгляд своих восхитительных глаз, — я обладаю магией, которая способна покорить и задержать вас. Чарами своей любви. Я могу вернуть вас в прошлое и сделать так, что вы станете жить со мной в былой жизни, ибо сила древних уз, если я вознамерюсь воспользоваться ею, неодолима. И я воспользуюсь ею. Я по-прежнему хочу вас. И вы, столь бесценная душа моего смутного, далекого прошлого, — она прижалась к нему, так, что теперь ее дыхание касалось его глаз, а голос обратился в сладостное пение, — будете моим, поскольку любите меня и целиком находитесь в моей власти.

Везин слышал и одновременно не понимал сказанных ею слов; его охватил безумный восторг. Весь мир распростерся у его ног, сотканный из музыки и цветов, а он летал где-то высоко над ним, пронзая своим телом солнечное сияние чистого, неизведанного ранее наслаждения. Он не находил в себе сил, чтобы сделать хотя бы один-единственный вдох, от ее чудесных слов отчаянно кружилась голова. Они опьяняли его.

И все же где-то вдали, за чертой всех этих сладостных ощущений продолжал существовать страх, витали ужасающие мысли о смерти. Сквозь голос девушки наружу прорывались языки пламени и клубы черного дыма, лизавшие и обжигавшие его душу.

У него было такое ощущение, будто они общаются друг с другом телепатически, поскольку его французский никогда не смог бы ухватить всего ею сказанного. И все же она прекрасно понимала его, а то, что говорила сама, походило на многократное повторение давно забытых стихов. И эта смесь сладости и боли, долетавшая до него вместе со звуками ее голоса, была слишком велика, чтобы вместиться в его малую душу.

— Но я же оказался здесь совершенно случайно… — услышал он собственные слова.

— Нет! — страстно воскликнула девушка, — вы оказались здесь, потому что я позвала вас! Долгие годы я звала вас, и вы пришли, потому что всегда принадлежали мне, и я заполучу вас.

Она снова встала, подошла ближе, глядя на него уже с некоторым дерзким вызовом во взоре — это была дерзость власти.

Солнце скрылось за башнями старого собора, а со стороны равнины поднялась и окутала их густая темень. Стихла музыка городского оркестра. Недвижимо висели листья платанов; Везин почувствовал слабую дрожь. Вокруг не было слышно ни звука — лишь их тихие голоса да мягкий шорох платья девушки. В его ушах шумел стремительный поток собственной крови, а сам он почти не осознавал, где находится и что делает. Некая ужасная магия воображения ввергла его в самую пучину гробницы собственного бытия и несмолкаемым голосом продолжала вещать, что слова ее заслоняют от него реальную правду. Он и сам видел, что эта вроде бы простая, юная французская девушка, со странной неопровержимостью в голосе произносящая все эти слова, удивительно преображается в совершенно иное существо. Он вслушивался в ее речи и в мозгу его вырастала и оживала картина, которая непостижимым образом становилась неподдельной реальностью, не принять которую он просто не мог. Как и прежде, он увидел ее, высокую и величавую, передвигавшуюся по дикой, изломанной гуще лесов и горных пещер, позади ее головы извивались языки пламени, а у ног вихрились клубы дыма. Темные листья обрамляли ее волосы, легко и плавно взметаясь в порывах ветра, и члены ее проступали под жалкими лохмотьями диковинного одеяния. Там были и другие, и их глаза со всех сторон устремляли на нее алчущие взгляды, хотя ее собственный взор неизменно оставался прикованным лишь к Одному — тому, кого она вела за руку.

Она исполняла заглавную партию в какой-то буйной оргии под аккомпанемент музыки напевных голосов, и танец, которым она управляла, окольцовывал громадную и ужасную фигуру, восседавшую на троне и задумчиво взиравшую сквозь зловещие испарения на происходящее, покуда бесчисленные дикие лица и силуэты теснились вокруг нее в безумном хороводе. Но тот, кого она вела за руку, на самом деле был он сам, а чудовищный образ, застывший на троне, как он также понимал, была ни кто иная как ее мать…

Видение это возникало перед его внутренним взором, обрушившись с высоты долгих, похороненных в прошлом лет, и громко взывая к нему голосом пробуждающегося воспоминания. А затем оно стало словно растворяться в дымке, и он опять увидел ясные округлые очертания глаз девушки, неотрывно глядевших на него, и она вновь превратилась в очаровательную молоденькую дочь хозяйки гостиницы, а к нему самому наконец-то вернулся дар речи.

— А вы, — трепетно прошептал он, — вы, дитя видений и колдовского воображения, как получилось, что вы очаровали меня, заставили полюбить вас еще до того как увидел?

С оттенком редкостного достоинства в каждом движении она чуть приблизилась к нему.

— Зов Прошлого, — сказала девушка и с гордостью добавила, — и потом, в реальной жизни я ведь принцесса…

— Принцесса?! — воскликнул он.

— …а моя мать — королева!

При этих словах Везин окончательно потерял голову. Восторг разрывал его сердце, повергая в неведомый доселе экстаз. Слышать этот сладостный, поющий голос, видеть эти пленительные маленькие губы, говорящие подобные вещи — все это полностью лишило его способности контролировать себя. Он заключил ее в объятия и принялся покрывать несопротивляющиеся губы бесчисленными поцелуями.

И все же, пока он делал это, объятый жарким пламенем страсти, он не мог отделаться от осознания омерзительной мягкости, порочной податливости ее тела, ощущал, что ее ответные поцелуи грязнят его душу… Когда же она наконец высвободилась и скрылась в темноте, он продолжал все также стоять, ошеломленный, прислонясь к каменной стене, содрогаясь от ужаса, пронзившего его при прикосновении ее уступчивого тела и внутренне проклиная ту слабость, которая, как он уже смутно осознавал, сулит ему неминуемую погибель.

А из тени старинных зданий, в которой она скрылась, в неподвижное молчание ночи прорвался жуткий, протяжный крик, который он поначалу принял за смех, но в котором затем с уверенностью распознал почти человеческий кошачий вопль.

Бойся Кошек


предыдущая глава | Бойся Кошек | cледующая глава