home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


 Вот это я написал моей матери к ее дню рождения 30 октября 1949 года. Открытка пришла вовремя, моя мать очень обрадовалась. Да, это я сам нарисовал…

вольно неплохо говорить по-русски, не как школьник, а на бытовые темы. Сейчас я уже не могу.

Это было как в Германии, где все немецкие женщины должны были работать в оружейной промышленности. Лично со мной обращались корректно, я работал вместе с русскими, и я могу назвать это настоящей дружбой. У русских доброе сердце. Я не хочу представлять, что бы было, если бы было наоборот, если бы мы выиграли войну и русские были бы в немецком плену. Нас обеспечивали согласно Женевской конвенции, мы получали 600 грамм хлеба в день, три раза по 200 грамм, три раза в день суп и kascha на обед, 70 грамм сахара. Масло, мясо и колбасу мы не видели. Мы хотели есть, но не голодали. А русские девушки не всегда получали свою норму хлеба на предприятии, поскольку, если они не выполняли норму, их наказывали точно так же, как и нас. Надо сказать, что мне очень повезло, что я всегда был в основном лагере, а не во внешних лагерях, в которых военнопленные работали в каменоломнях, на добыче торфа, строительстве дорог или лесоповале.

Я должен сказать, на тракторном заводе во Владимире я был очень удивлен, когда мы, как военнопленные, туда зашли. Я был знаком только с немецкими станками — шлифовальными, фрезерными, сверлильными и так далее. То, что я, как woennoplennyi, увидел на этом тракторном заводе, меня поразило. Там в каждом цехе стояли абсолютно новые, огромные, технически на новейшем уровне, станки из Цинцинатти, США. На всех табличках на станках было написано «Цинцинатти, made in USA». В литейном цехе было не так, как обычно, ручные литейные формы и ручное литье, там все было автоматизировано. Литейные формы двигались по конвейеру к литейной печи, и там в них разливали металл, и они двигались дальше.

Я хорошо работал. Русские даже присвоили мне звание «лучший работник», и моя фотография висела вместе с русскими на Доске почета. Когда я в ГДР это рассказывал, мне никго не верил, говорили, что я издеваюсь. Фотография была маленькая, овальная, я ее увеличил и сделал четыре штуки, и, когда нам разрешили писать домой, я послал ее моим родителям. Мои братья и сестры даже не поверили, что это я, на фотографии у меня были волосы, я выглядел довольно ухоженным, не как унтерменш или доходящий заключенный.

 —  Почему вы вообще пошли работать, вас спрашивали, хотите ли вы работать?

 —  Мы должны были работать. Десять часов в день. Сменами, мы работали днем и ночью.

 —  У вас не было мысли не признаваться противнику, что вы специалист?

 —  Нет. Мы делали то, что нам говорили делать, и мы старались это делать хорошо. Если бы я плохо работал, мне бы не присвоили звание «лучший работник». Это звание еще многие заслужили. Это как и сегодня, орден получает кто-то один, хотя тысячи его заслуживают.

В июле 1948 года в наш лагерь приехала комиссия, я думаю, что она была из GPU, они все были комиссары. Мы построились, пошли в banja, после которой голыми должны были пройти мимо комиссии с поднятой рукой. Всех, у кого была эсэсовская татуировка с группой крови, а мне ее сделали еще в Берлине, отсортировали и отправили в специальный лагерь.

 —  Когда вы оказались в лагере для эсэсовцев, вы были с людьми из вашей роты?

 —  Нет, все были незнакомые и никакой особой общности и сплоченности я не чувствовал.

Из этого специального лагеря нас отправили в Астрахань. Там мы работали на сплаве леса — вытаскивали из Волги стволы деревьев. Те, кто не умел плавать, очень об этом жалели. Эта работа, к счастью, продолжалась недолго, нас оттуда отозвали и привезли в Цимлянскую, город на канале Волга — Дон, там мы строили инфраструктуру канала Волга — Дон. Там очень многих русских, которые строили канал, переселили, и им нужны были квартиры или дома. Мы их строили, и я из слесаря по машинам стал каменщиком. Мы построили дом культуры, городской совет, вокзал, все, что относилось к инфраструктуре канала Волга — Дон. Это было до конца 1949 года. 3 января из Цимлянской меня освободили.

Перед отъездом мы строили вокзал. В России строят даже зимой, мы нагревали песок и воду, чтобы сделать бетон. В Германии так не делают, боятся, что дом упадет. Но они не падали, вероятно, они там до сих пор еще стоят. До обеда мы работали, на обед съели наш kapusta суп, kascha и хлеб, после обеда построились и замаршировали из лагеря на работу получать инструменты. Но тут появился русский с приказом и сказал: «Все woennoplennyi, nazad, nazad, dawaj, dawaj» — обратно в лагерь. И началось! Мы гадали, что еще придумали русские? Сейчас нас определенно всех отправят в Сибирь! Ничего подобного! Мы построились на плацу, пришла комиссия, лагерное начальство, переводчица и так далее, принесли список, сказали, что все, кого сейчас зачитают, выходят направо. Я был в списке, думал: «Что же сейчас будет?» Те, кто вышел направо, пошли в banja, очистка от вшей, получили новую одежду и уже ночью замаршировали к товарному поезду, до которого было километров 15–20. Товарный поезд стоял с открытыми дверями, вокруг стояла охрана с собаками, и там тщательно контролировали, кто в какой вагон заходит, чтобы никого не перепутать и чтобы никто не сбежал. Мы не знали, куда мы едем, на запад, на восток, на север или на юг. Честно говоря, мы уже особо не беспокоились, потому что слишком много пережили. Но оказалось, что мы едем домой. Удобства в вагоне были дыра в полу, к этому мы уже привыкли. Двери вагона все время были открыты, пока мы ехали через всю Россию. Когда мы проехали польскую границу, в каждом вагоне возле тормозного устройства стоял русский с «Калашниковым» или с пулеметом, наши проводники. Если бы этих русских там не было, поляки вытащили бы нас из поезда. Они знали, что бывшие эсэсовцы едут домой. Русские дали очередь над головами поляков, отогнали их. Русские нас защитили и довезли до дома в полном порядке. До Франкфурта-на-Одере мы ехали 12 дней.

Я дрался в СС и Вермахте
Я дрался в СС и Вермахте


Перевод записи — Валентин Селезнев | Я дрался в СС и Вермахте | Справка бывшего военнопленного Гюнтера Куне