home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Год бродячей собаки

Дежнев Николай Борисович

Год бродячей собаки

— Слышь, Андрюха, ты свое мнение не выпячивай! При себе держи — целее будет!

А он и не выпячивал. Разве что вставил словечко по ходу пустяшного, лишенного смысла разговора, про который в народе скажут, мол, трендят о буях и пряниках. Да и спорили как-то вяло, без огонька — так, перебрасывались словами, чтобы скоротать едва ползущее время. Мырло придерживался мнения, что за день больше ста бутылок по электричкам никак не собрать, в то время как Павлик клялся здоровьем бросившей его в раннем детстве мамаши, будто бы сам, самолично, набирал до двух сотен. При этом в качестве основного аргумента юноша полагался на силу слова, по большей части, непечатного.

Андрей слушал перебранку вполуха и на окрик Мырло вовсе даже не обиделся. Да и что было обижаться, если тот сидел нахохлившись, весь дерганый, как от электричества. А сказать Андрей хотел, что грешно в такой день ругаться, что жизнь прекрасна и хорошо ему так вот нежиться, как коту, на припеке, вдыхая дразнящий запах молодой, пробивающейся травки. Небо над головой открывалось бесконечное, налетавший ветерок ласково трепал нежную листву, и сам этот яркий весенний день только еще начинался, обещая счастье и радости простого животного бытия. Странное томление владело всем его длинным, жилистым телом, и чудилось Андрею, что парит он в пронизанном солнечными лучами пространстве, купается в волнах света и тепла. В этой благостной бездумности и отрешенности от мира и состояла для него непередаваемая прелесть праздничного майского утра.

Где-то совсем близко коротко и тревожно прокричала электричка. Андрей повернулся на бок и, приподнявшись на локте, принялся смотреть, как блестят полированным металлом нитки рельс, уходящих по широкой дуге к Белорусскому вокзалу. С высокого, тянувшегося вдоль железнодорожного полотна пригорка хорошо были видны отдыхавшие на запасных путях электрички, их лобовые стекла сверкали в лучах солнца. Место было тихое, от чужого взгляда потаенное, отгороженное от мира жавшимися один к другому бетонными гаражами. Если кто и забредал сюда, так только местные собачники, да еще шебутные компании, вроде той что расселась теперь в полном безделии на окруженной кустами, залитой солнцем лужайке. После бесконечно долгой зимы и сменившей ее промозглой весны так славно было купаться в обнимающем тепле по-летнему жаркого дня.

А все-таки удивительно, — думал Андрей, смежив веки и постепенно погружаясь в дремоту, — почему никто не хочет замечать, что я все еще живу на белом свете?.. Если в кой веки раз удастся вставить в разговоре словцо, и то обязательно перебьют или, того хуже, просто не услышат, как будто знают наперед, что ничего толкового сказать не могу. И на улице никто никогда не подходит, не предлагает от фирмы подарок, а если уж очередь, то пересекают ее именно там, где я стою. Незаметный какой-то я человек, и с этим, наверное, уже ничего не поделать… — Андрей зевнул, подтянул к груди колени, готовый провалиться в сон. — Впрочем, я привык, может поэтому и жизнь такая нескладная, что никому до меня нет дела, никому я не нужен. — Он потащил на себя край ватника. — Ну и ладно, ну и пусть…

Глаза Андрея закрылись, и благостный, дарящий забвение сон укутал его своим лоскутным одеялом. На грани сладкого небытия ему мерещилось, что, будто малую частицу, несет его через время и пространство поток жизни, рождая в душе легкую, щемящую радость бытия…

Правда, далеко не все разделяли овладевшее Андреем щенячье чувство довольства собственной жизнью. Обычно энергичный и нервный, Мырло как-то заметно сник и теперь с большим вниманием созерцал свои худые, с синими узлами вен, руки. Несмотря на желчность, он редко бывал по-настоящему мрачен, поэтому Павлик посматривал на своего неразлучного друга с опаской. У двух забулдыг общего но жизни не было ни на грош, и, возможно, именно это и заставляло их лепиться друг к другу. Шаман, правда, над такой дружбой потешался, шутил грубо и грязно, на что Павлик лишь наивно улыбался, а Мырло выходок главаря просто не замечал. Он вообще много чего в этой жизни повидал и закончил ее доцентом кафедры марксизма-ленинизма в университете. Закончил — потому что теперешнее свое существование жизнью не считал. С тех, сравнительно недавних, времен, когда Мырло с холодной улыбкой на строгом лице восходил на трибуну, у него осталась лишь привычка носить темный костюм да еще данная ему студентами кличка, ведущая свое происхождение от детского анекдота про бородатого автора «Капитала». Но если кличка приросла намертво, то поношенный костюм висел теперь на апологете научного марксизма, как на вешалке. Из застегнутого на верхнюю пуговку потертого воротничка рубашки, которую философ принципиально носил без галстука, одинокой былинкой торчала морщинистая цыплячья шея. Впрочем, запил Мырло не вдруг и не сразу. Взращенный в лучших традициях боевого пролетариата, он поначалу боролся, ходил с такими же, как он сам, под красными флагами на демонстрации и непрерывно от кого-то чего-то требовал. Однако, худые исступленные лица и воспаленные справедливым гневом глаза ничего, кроме жалости, не вызывали. Что ж до власти, то она эти домогательства и вовсе игнорировала. С ним лично и с его поколением новые времена обошлись на удивление круто. Такое трудно было пережить и уже совершенно невозможно понять, но порой в смирившемся с жизнью ветеране загорался какой-то неукротимый огонь, и тогда Мырло начинал всем дерзить и активно нарываться на неприятности. Столь агрессивное поведение пугало Павлика, не подозревавшего о глубоких революционных традициях, и он старался своего друга унять, частенько и физически.

Полный тезка пионера-стукача, без колебаний заложившего своего кулацкого папашку, Павлик Морозов отличался норовом смирным и был по-детски привязан к спившемуся философу-марксисту. В этой дружбе с его стороны была, тем не менее, и некоторая меркантильность. Поскольку дома Мырло все еще принимали и обихаживали, часть человеческого тепла перепадала и его юному другу. Павлика понемногу подкармливали, а иногда пускали помыться и переночевать в кухне на матрасе. Русской женщине нет надобности входить в горящую избу и останавливать на скаку коня — достаточно бесконечного бабьего терпения, чтобы попасть в книжонку Гиннесса, если бы таковая смогла ее муку вместить. Правда, тезка пионера-героя гостеприимством не злоупотреблял и посему частенько ночевал где придется, что пока еще не сказывалось на неукротимом здоровье и большой физической силе бегающего от армии начинающего алкоголика. Поскольку временем Павлик располагал, для него не составляло труда наскрести деньжат на бутылку-другую, что, впрочем, в России особого ума не требует. Теперь же юный Морозов пребывал в растерянности, не зная, что предпринять и как вывести своего впавшего в задумчивость друга из состояния депрессии.

По-видимому, резкое снижение содержания алкоголя в крови отрицательно сказывается на жизненном тонусе пьющего индивидуума. Доказательством тому могла служить Любка, сидевшая на капоте брошенного и давно уже разворованного на запчасти автомобиля. Забубенная, веселая характером, она в задумчивости грызла травинку. Зеленые с поволокой глаза единственной в компании женщины были устремлены в пространство. Несмотря на палящее солнце, на ее плечи было накинуто манто с довольно еще приличным песцовым воротником. Откуда оно у Любки взялось, оставалось загадкой, поскольку еще вчера его не было и в помине. Впрочем, как в любом высшем обществе, такие вопросы задавать было не принято, да к тому же еще и опасно, поскольку прошлявшийся где-то всю ночь Шаман явно пребывал не в духе. Он сидел на земле, по-турецки сложив кривые ноги, и хмуро поглядывал на окружающих. Шутки с ним были плохи, так что никто из компании об обнове не заикнулся и происхождением шубейки не поинтересовался. В их замкнутом обществе Шаман держался особняком — этакий некоронованный король своих немногочисленных подданных — и Андрею сложившуюся расстановку сил дали понять незамедлительно. Как новичок и пришлый, он должен был точно знать свое место. Королевой же, естественно, была Любка. Не успев окончательно спиться, эта женщина еще не потеряла своей былой красоты и привлекательности, но время и водка брали свое, и некогда румяные, пухлые щечки уже тронула отечная синюшность, делающая похожими всех алкоголичек. Сразу это в глаза не бросалось, но, если приглядеться, ее можно было заметить, также, как и желтизну под левым глазом, упорно проступающую даже сквозь по-торгашески грубый макияж. Если же не приглядываться, то обильно омываемая спиртным жизнь все еще оставалась бездумно легкой и радостной. Никто не знал, как и почему эта женщина с высот собственной красоты спустилась на московское дно. Вполне возможно, что судьба и была к ней справедливой, но доброй она к Любке не была.

Тем временем от платформы «Беговая», набирая ход, стартовала электричка, загромыхала колесами на стыках рельс. Андрей протер кулаками глаза. Любка все так же сидела на капоте старой рухляди и, обхватив руками круглое колено, тихо раскачивалась. Манто она сбросила, подставив солнечным лучам выпиравшее из короткого платьишка белое тело. В ее позе, в закинутой назад голове сквозила неприкрытая чувственность. Рыжая стерва, как звал ее Шаман, прекрасно знала силу своего воздействия на утомленную худосочными барышнями мужскую фантазию.

Работать надо сангиной, прикидывал Андрей, не в силах оторвать от Любки взгляда. Бумагу взять плотную, английскую, цвета нежного, палевого… Контур закинутой головы и, главное, обхватывающие колено руки выделить резко, контрастно, потом, будто бы с ленцой, пройтись в растушевочку, чтобы передать объем тела… Он уже чувствовал в пальцах тревожащую гладкость сангинового карандаша, видел как тот касается бумаги. А впрочем, можно попробовать и маслом!.. Мощный скипидарный запах масляных красок ударил в голову, наполнил грудь так, что стало больно дышать. Андрей застонал. Только вчера по дикой, граничащей с мазохизмом прихоти он продал какому-то ханыге отличный этюдник. Продал вместе с кистями и красками, с натянутым на подрамник холстом. Зачем?.. Неужели он думал, что так просто, разом, можно сжечь мосты, лишить себя прошлого? Боль навалилась с новой силой. Воспоминание о бессмысленном и постыдном обожгло раскаленным железом. Жажда забыться — немедленно, сейчас же, влить в себя стакан, а лучше два, водки комом подкатила к горлу. Андрей завалился на спину, закрыл глаза, но поздно: услужливая память уже вызвала к жизни воспоминание. По длинному проходу между мольбертами к нему шел старик-профессор. Остановился за спиной, долго молча наблюдал.

— Кое-что можешь! — руки профессора автоматически вытирали тряпицей кисть. В его устах эти слова звучали высшей похвалой…

Андрей стиснул зубы, резко сел, вытряхнул из пачки сигарету. Нет, рисовать Любку нужно грубо, чтобы все как в жизни, рисовать жирной пастелью, без нюансов и проработки деталей. Кому они нужны, эти детали?! Он чиркнул спичкой, прикурил из сложенных лодочкой ладоней. Крупинки табака лезли в рот. Человека, вообще, лучше разглядывать издалека, а если уж допускать к себе, то только в гомеопатических дозах! Тогда, возможно, еще останется прозрачная, как акварель, надежда, останется иллюзия существа тонкого и прекрасного. Разве может быть в жизни что-то лучшее, чем неведение!..

Сидевший под чахлым топольком Шаман улыбался, щурил и без того узкие, раскосые глаза, пощипывал корявыми пальцами редкие кустики усов.

Не меняя картинной позы, Любка медленно повернула голову, бросила томный взгляд на сидевших на лужайке мужчин.

— Павлик! — позвала она, голос переливался, звучал игриво. — Я сейчас подумала: женить тебя надо, вот что! И чем раньше, тем лучше, а то совсем уже по-истаскался, такого тебя не каждая возьмет…

Тезка пионера-предателя густо покраснел. Любка выплюнула свою травинку, сползла с капота рыдвана. Платьишко ее задралось, обнажив дебелое бедро. Легким движением Любка одернула тонкую материю, грациозно ступая по земле, направилась к смотревшему на нее во все глаза Морозову.

— А правда, Павлик, посватайся ко мне! — женщина погладила парня по растрепанным русым волосам. — Бросим с тобой пить, ты станешь работать, возьмешь меня на содержание. А я пойду — почему бы не пойти! Ну а Шаман?.. Шаман будет посаженым отцом, или лучше посаженным?.. — Любка перенесла ударение на второй слог, засмеялась. — Ладно, Морозов, не переживай, шучу!

Она со вздохом повернулась к Мырло.

— Ну а ты, философ хренов, ты-то что зенки вылупил? Сидишь набычившись. А ведь это нам надо горюниться — не тебе. Ты с дружками, стойкими марксистами, свое дело сделал — загнал всех нас в задницу, так что одни уши наружу торчат. Да и на те лапшу вешаете… Радетели народные, вашу мать! Ты же нас уму-разуму учил, значит, наперед знал, как все обойдется. Ну, что молчишь, троцкист недобитый? А, между прочим, как водку жрать, — тут ты первый! Лакаешь в два горла и все норовишь задарма…

Глаза женщины недобро сверкнули. Мырло криво улыбнулся, сделал вид, что слова ее касательства к нему не имеют.

— Умная ты, Любка, баба, слов много знаешь, а вот расставить их правильно не умеешь. — Благостно сложив на худом животе руки, доцент склонил голову набок. — А ведь жизнь, Любаша, она шире всяческих схем. Угнетение и закабаление трудящихся женщин в капиталистических странах есть проявление звериного оскала империализма, в то время как мы — и ты, Люба, тому пример — вырастили жизнеспособное поколение борцов за светлое будущее…

Любка не дослушала, безнадежно махнула рукой.

— Замочить его, что ли? — Шаман выжидательно посмотрел на Мырло, будто прикидывал, как сподручнее осуществить свое намерение.

— Не, Шам, не стоит, пусть себе трендит, — вступилась за философа-ленинца женщина. — С прибаутками веселее жить, а то от ваших постных рож про-сто-таки тянет в петлю. Ну, Мырло, загни нам что-нибудь эдакое, чтобы чертям в аду жарко стало!

— Как скажешь, — Шаман пожал широкими плечами, поднес к толстым губам коротенькую сигаретку. Его плоское лицо выражало полнейшее равнодушие.

От такого поворота событий Мырло оживился, потер одну о другую костлявые руки.

— Вот и славненько… КПСС! Нам, друзья мои, казарменный коммунизм ни к чему, мы с культом личности покончили еще на двадцатом съезде…

На всякий случай философ поднялся с земли, пересел поближе к Морозову и уже оттуда продолжал свою речь.

— Как учил нас вождь мирового пролетариата, — он выкинул руку ладонью вперед, — вчера было рано, завтра будет поздно, так что не послать ли нам Павлика за бутылкой? И никаких компромиссов с соглашателями!

При слове «бутылка» тезка пионера-героя встрепенулся. Ему и без майских тезисов Мырло было непонятно, чего, собственно, все ждут. Теперь же, когда предложение прозвучало, Павлик совсем растерялся от охватившей его собупыльников пассивности. Всем своим бодрым, энергичным видом юноша демонстрировал, что не сочтет за труд слетать на «Беговую», где во всю длину платформы теснятся водочные ларьки; однако, никто из присутствующих не выражал готовности разделить с ним предстоящую радость. А как было бы славно, как упоительно хорошо взять сейчас сосисочку с горчичкой, налить в стакан прозрачную, как слеза, и замереть на выдохе, превратившись в предвкушение!.. Однофамилец пионера-героя тяжело сглотнул, облизал по-детски полные губы. Впрочем, если так уж хреново с финансами, можно и без сосисочки, можно и черной горбушечкой занюхать…

Павлик ладонью утер мокрый рот и попытался выразить владевшее им чувство словами. Их оказалось четыре:

— Ну, это, как его… — он обвел взглядом сотоварищей. — Может, я того, а?..

Народ безмолвствовал. Закончив изучать собственные руки, Мырло перешел к детальному рассмотрению потертостей висевшего на нем пиджака. Занятие это настолько увлекало, что он не счел возможным прерваться, чтобы встретить пытливый взгляд юноши. Восседавший под деревом Шаман лениво покуривал, как если бы все происходившее перед его блестящими глазами было чистейшей воды иллюзией, и не имело к нему ровно никакого отношения. Любка, у которой деньги отродясь не водились, лишь недоуменно пожала плечами, с загадочной улыбкой поистаскавшейся Джоконды потерла большой палец об указательный. Оставался Андрей, но и он отсутствующе смотрел в железнодорожную даль, не проявляя желания прийти на помощь доискивающемуся правды жизни Морозову.

Смешные они, думал меж тем Андрей, притворяясь, что не видит замершего в недоумении Павлика, смешные и трогательные. Даже Шаман, и тот какой-то неприкаянный, все у него выходит картинно, будто играет роль татаро-монгольского властителя. Такое чувство, что вот-вот из-за угла гаража высунется режиссер и крикнет: снято! — и артисты вздохнут с облегчением и весело разойдутся по домам. Одна только беда — дома нет, да и от себя не уйти, а жаль! Андрей улыбнулся, представил, как все обрадуются, как засуетятся, загомонят, когда узнают, что у него заначены на выпивку деньги. А еще утверждают, что радость не купишь! — усмехнулся он. Купишь, еще как купишь! Хотелось быть великодушным, быть щедрым, быть Богом… Но нет, еще рано, не сейчас — счастье надо выстрадать, иначе оно ничего не стоит.

Павлик, тем временем, продолжал от нетерпения бить копытом. Такой прекрасный, созданный для праздника день пропадал, в жизни ровным счетом ничего не менялось, и замаячившая было на горизонте радость истончилась до физической неосязаемости.

— Не понял! — мотнул кудлатой головой тезка борца за колхозное крестьянство. — Так мне бечь или не бечь?

— Видишь ли, друг мой! — взял на себя тяжелую миссию просветительства Мырло. — Боюсь, твой вопрос носит чисто риторический характер, а риторика, как тебе, конечно же, известно, — это искусство забалтывать простые вещи до полной неузнаваемости. Все зло, Павлик, в деньгах, а точнее в их отсутствии — и это прискорбно. — Философ печально покивал лысой головой. — Последнее время я много думаю о происходящих в стране политических процессах и пришел к выводу, что только водка может принести в Россию истинную демократию. Только она действительно уравнивает всех в правах и приводит в состояние повышенной человечности, только она несет согласие с собой, пусть и нетрезвым, и любовь к ближнему, — впрочем, тоже пьяному Если же, Павлик, тебе заблагорассудится взглянуть на проблему с высот философии, ты без труда заметишь, что обычные российские пьянчужки и забулдыги по степени отрешенности от мира приходятся родными братьями буддистам Индии и Тибета. Поэтому, Павлуша, не заставляй краснеть достойных людей и признаваться в собственной нищете и несостоятельности…

За путями на звоннице церкви, что на Ваганьковском кладбище, ударил колокол. Откуда-то со стороны Белорусского ветер принес горьковатый запах тонкой вокзальной гари. Внизу путевые обходчики везли по рельсам тележку с приборами. Прошло всего три дня с тех пор, как он присоединился к пьющей братии, а Андрею казалось, что пролетела вечность. Впрочем, это ведь именно то, чего я добивался, — думал он, поглядывая на обходчиков. Только превратив свою жизнь в полнейшую бессмыслицу, можно затормозить безумный бег времени. В этом замкнутом мирке, как в капле воды, отражается океан человеческих страстей, однако вся прелесть в том, что здесь никогда ничего не происходит…

К действительности Андрея вернул истошный крик Мырло. По-видимому, просветительская деятельность философа-марксиста не принесла результата, и конфликт отцов и детей вошел в совершенно новую фазу.

— Ты, дурилка картонная, — брызгал слюной Мырло, — неужели трудно понять, что денег физически нету! Последние мозги пропил, клизмоид!

По всему чувствовалось, что уровень алкоголя в крови собеседников упал ниже критической отметки. Мини-социальный взрыв назревал на глазах, и дело явно шло к рукоприкладству. Доцента несло по кочкам, и это было чревато.

— Да знаете ли вы все, — кричал Мырло со слезами в голосе, — что наше занюханное поколение уже никогда не будет жить при коммунизме! И вовсе не мы рождены, чтоб сказку сделать былью!..

Андрей сел на ватнике, подергал обличителя коммунистической идеи за длинный пиджак.

— Чего ты орешь? В чем дело?

Мырло, дернувшись, вырвал полу из его руки. Павлик стоял тут же, набычившись, тяжело опустив широкие плечи.

— Ты что, еще здесь? — с деланным удивлением обратился к нему Андрей.

— Да пошел ты! — огрызнулся Морозов, но Андрей не унимался:

— Ну нет, пойдешь все-таки ты! А, вернее, побежишь… — Царским жестом он достал из кармана вырученные за этюдник деньги и небрежно протянул их пособнику коллективизации. — На все!

Молчание наступило полнейшее, почище чем в последней сцене «Ревизора». Собравшийся было что-то возразить Павлик задохнулся и, как рыба, начал хватать распахнутым ртом воздух. Успевшая вернуться к остову автомобиля Любка напряглась, и только Шаман все так же равнодушно взирал на суету окружавшего его мира. Что ж до Мырло, выражение ссохшегося лица философа постоянно менялось, как если бы он был не в состоянии выбрать между охватившей его радостью и привычным недоверием.

— На все? — переспросил удивленно Павлик, предварительно захлопнув рот. Ум его напряженно работал, простенькое, рябоватое лицо озарялось сполохами дремавшего интеллекта. — Так… так тут же на четыре бутылки!.. Нет, на пять! — он поднял на новоявленного мецената полные сыновней любви глаза. — И на закуску остается…

Морозов собрал банкноты в тоненькую пачечку, аккуратно разгладил их на согнутом колене. Было заметно, что, смирившись с судьбой лишенца-трезвенника, он все еще не может отойти от шока негаданной радости. Ситуация граничила со сказкой, которых в долгом и трудном детстве ему никто никогда не читал. Мырло прослезился. Утерев глаза не первой свежести носовым платком, он повернулся к Андрею и прочувствованно произнес:

— Андрюха, прости гада! Я-то думал, ты пирог ни с чем, ренегат Каутский, а ты, Андрюха, человек! Ты звучишь гордо! Учись, Павлик!.. И не забудь купить колбаски, — напутствовал философ гонца уже совершенно другим, деловым тоном. — Хоть какой. Революционный пролетариат обязан идти на жертвы, так что ты уж, Павлуша, расстарайся…

Однако, по части проявления чувств всех перещеголяла Любка. Нет сомнения, что женщина эта была рождена повелевать и только злой рок спьяну, или, может быть, в шутку забросил ее в немытую, зачуханную Россию. И даже в этом случае, попади она лет пятнадцать назад в хорошие, профессиональные руки — отечественная сцена узнала бы новую Яблочкову или Пашенную…. но увы! Грациозно прошествовав через лужайку, Любка опустилась перед Андреем на колено и молча, как Родина-мать, поцеловала героя в лоб.

— Андрюша, — молвила несостоявшаяся Книппер-Чехова зычным голосом Кабанихи из «Грозы», — вы были неподражаемы!

И только наблюдавший за происходившим Шаман постановку мизансцены не оценил. Грязно выругавшись, он резко вскочил с земли, откатился на своих кривых ногах в сторону, где и замер в позе оскорбленной добродетели. Впрочем, такой поворот событий Любку нисколько не смутил. Все так же не спеша, женщина присоединилась к страдающему королю и, обняв Шамана за плечи, принялась что-то нашептывать ему на ухо. Время от времени она бросала быстрый взгляд своих русалочьих глаз в сторону Андрея и незаметно ему подмигивала. Шаман слушал, сложив на груди мощные руки. Плоского лица его Андрей не видел, но можно было заметить, как окаменевшую было фигуру отпускает напряжение.

Мырло подошел, попросил:

— Слышь, Андрюх, дай в зубы, чтобы дым пошел.

Из протянутой пачки философ-материалист вытащил сразу две сигареты. Одну, про запас, сунул в верхний карманчик пиджака, вторую начал сосредоточенно разминать в худых, узловатых пальцах. Отрываясь иногда от своего занятия, он сбоку посматривал на Андрея и чему-то хмурился. В его напряженных глазах появилось новое, печальное выражение.

— Вот что, парень, уходи-ка ты отсюда. Добром это не кончится.

— Ты о чем, Мырло? — Андрей с удивлением посмотрел на философа.

— Ты знаешь о чем, — Мырло постучал желтым ногтем по концу сигареты, запихивая обратно вылезший табак, прикурил от поднесенной спички. — Вообще-то, меня при жизни Иваном Петровичем величали…

— Извини, Иван Петрович! — осекся Андрей. Поколебавшись, спросил: — Думаешь, Шаман?..

— А что тут думать! — хмыкнул философ. — Может, ты считаешь, он эти твои взгляды не замечает? Да и Любка хороша, ну да какой с нее спрос: оторва, она и есть оторва. Только она его оторва — не твоя! Обращал, наверное, внимание, когда бродячие собаки сбиваются в стаю, сучка всегда при вожаке. В таком раскладе мы с Павликом не в счет — он пионер, я пенсионер, — а вот ты, Андрюха, в нашей колоде лишним будешь. Да и к чему тебе это? — он сделал несколько быстрых, энергичных затяжек и щелчком отбросил окурок к бетонной стене гаража. — Все люди, Андрюха, делятся на тех, кто спивается долго, со вкусом, и на таких, как ты, кто сгорает, как свеча. Душа у тебя мягкая, податливая, жалостливый ты, а такие в нашей помойке долго не протянут. Настоящего, заслуженного алкоголика видно издалека. Посмотри на меня! Кожа да кости, непонятно, в чем жизнь держится, а небо копчу и еще долго коптить буду. Спиваться, Андрюха, надобно умеючи. Ты станешь смеяться, а это тоже искусство. Сейчас тебе кажется, что все хорошо и прекрасно и жизнь весела, но, поверь мне, это очень скоро пройдет. От себя в пьяный рай еще никто не убегал, и ты не убежишь! — Иван Петрович хмыкнул, полез в карман за второй сигаретой. — Уходи, Андрей, пока цел, ей-Богу уходи! Если тебя Шаман на «перо» не подцепит, станешь таким же, как Чмо. Другого пути нет.

Мырло повернулся, посмотрел в сторону маячившей поодаль одинокой фигуры. Сидевшее на пеньке существо — пол его определению не поддавался — было одето в серый бесформенный балахон и такого же цвета шапку с торчащим из нее клоком то ли меха, то ли ваты. За пьющей компанией оно следовало на расстоянии, и, если ненароком приближалось, его тут же гнали по причине невыносимого, тошнотворно-сладкого запаха месяцами не мытого тела. Но водки на дне бутылки ему все же оставляли. Сначала Андрей недоумевал — почему? Потом понял: для этого было достаточно встретиться с Чмо взглядом. В огромных, сухо горящих глазах стояла такая боль, что вынести это было невозможно. Возникало острое чувство собственной вины за то, что жизнь сделала с человеком. От человеческого страдания, чтобы не видеть его и не знать, водкой и откупались.

Андрей слабо улыбнулся.

— Скажешь тоже, Иван Петрович! Я ж на Любку смотрю, как художник. Мне важно понять, как ее рисовать!..

— Во-во, — затряс головой Мырло, — именно! Ты еще только пристраиваешься, а, с позволения сказать, рисует ее Шаман и второго… — тут он хмыкнул, — художника рядом не потерпит. Уходи, Андрей, прямо сейчас и уходи! Я и Павлику это говорил, но он слабенький, малохольный. Если не к нам, пристанет к кому-нибудь похлеще, а попадет за решетку — там ему и конец.

Андрей помолчал, наклонился, потушил сигарету о каблук.

— Ну а сам-то что?..

— Сам-то? — Мырло едва заметно покачал головой. — Я человек конченный — все, цугцванг! Да и не человек вовсе, а воспоминание о человеке — этакий ходячий мавзолей. А что ерничаю и чушь несу, так это чтобы веселее жилось. Надо же над кем-то смеяться. Ну и стаканчик поднесут, — добавил он после паузы. — Нам с Карлом Марксом ничто человеческое не чуждо!

Обнаружив, что все это время крутит в пальцах сигарету, Мырло чиркнул спичкой, затоптал в траве отскочивший кусочек серы.

— Всюду жизнь, Андрюха, всюду жизнь…

Иван Петрович не договорил, обернулся. К ним, таща за собой под ручку Шамана, приближалась Любка. Тот шел неохотно, ни на кого не глядел, но шел.

— Сейчас выпьем водочки, все и пройдет, — приговаривала женщина нараспев, будто убаюкивала раскапризничавшегося малыша. — Павлик умница: он и сигареток прикупит, и закусочки принесет, — жизнь, глядишь, и наладится. Шубку, подарочек твой, обмоем…

Через четверть часа, когда взмыленный Морозов появился с бутылками из придорожных кустов, все четверо мирно сидели на лужайке вокруг расстеленной газеты и слушали Мырло.

— Да вы его знаете, — говорил тот, показывая рукой в сторону «Беговой», — сухонький такой, маленький, ну, просто божий одуванчик, все время трется у ларьков. Я ему когда-то налил, старичок мне и рассказал. В Отечественную, под Курском, он своего приятеля шлепнул. Того, видно, контузило, бедалага винтовку бросил и побрел в сторону немцев. Стрелять-то по приказу должен был ротный — мальчишка еще совсем, лейтенантик, — но он не смог, рука не поднялась. А этот ничего, выстрелил! Рассказывает мне, а сам глазами буравит, может еще налью. А когда понял, что не светит, стал про геморрой говорить и про моченедержание. Сволочь. Гнида старая. Как его земля носит…

Мырло хотел еще что-то сказать, но его уже не слушали. Появление груженного выпивкой и снедью Павлика вызвало приятное оживление. Все заговорили разом, начали расставлять на газете бутылки, раскладывать хлеб и накромсанную большими кусками дешевую колбасу. В предвкушении длинного дня пить начали понемногу. «Экономика должна быть экономной!» — приговаривал Мырло, разливая по стаканам первую бутылку и делая вид, что выжимает из нее последние драгоценные капли. Вторую допили не до конца: оставшуюся на дне водку Павлик вприпрыжку отнес и поставил перед Чмо. Успевший уже почувствовать хмель, Андрей от пьяного умиления едва не прослезился, незаметно утер повлажневшие глаза рукавом. Все происходившее с ним он теперь видел как бы со стороны, и это было смешно и почему-то грустно. Казалось, он достиг того, чего хотел: растворился в простоте обыденной жизни, но чего-то важного недоставало. Задним умом он понимал, что Мырло прав и все это для него лишь игра и не более того. И от этой своей раздвоенности и внутреннего раздрая Андрей упорствовал, требовал на правах хозяина еще водки и тостов.

— Поскольку за Андрюху и новую Любкину шубу мы уже пили, — орал все никак не хмелевший Мырло, — я предлагаю выпить за Павлика! Вы, я вижу, не знаете, кем он станет, — продолжал стойкий марксист, хитро поглядывая на окружающих. — А он, между прочим, будет космонавтом! Да, да, вы не ослышались! Учиться, учиться и еще раз учиться — завещал нам вождь пролетариата, и Павлик его завещание исполнит…

— Исполню! — согласно мычал обличитель кулачества, зычно рыгая. — Завтра же брошу пить и запишусь в летное училище. Меня один мужик обещал устроить.

Запрокинув назад голову, Морозов влил в себя содержимся стакана. И еще нечто эдакое кричал разошедшийся Мырло и смотрел на Андрея злыми, горячечными глазами, и Любка с Павликом кружились в подобии танца, но что-то уже случилось, как будто веселый майский день разом переломился к вечеру и в тихом воздухе повисла грусть. Никто не заметил, когда и как это произошло, но каждый про себя знал, что праздник кончился, и скорбное чувство это скребло по сердцу — было невыносимо.

— Ну, Мырло, ну загни нам что-нибудь веселенькое! — настаивала не желавшая смиряться Любка. — Расскажи про детскую болезнь, про проститутку Троцкого. Ну же, давай!

Она пошатнулась на неверных ногах, опустилась на траву рядом с философом и вдруг зарыдала в голос.

— Ванечка! Что же это такое, Ванечка! Почему все так? Ты же ученый, объясни мне, дуре, как надо жить. Я ведь тоже человек…

Андрей курил, блаженно прикрыв глаза. Мыслей не было, и он улыбался их отсутствию. Ему нравился этот мир, окончательно потерявший остатки какого-либо смысла, но вряд ли он был в состоянии выразить это свое чувство словами.

Любка вдруг выпрямилась, с удивительной силой вцепилась в пиджак марксиста и начала его трясти.

— Ну же, Мырло, смеши меня, смеши!

Философ встрепенулся, обвел присутствующих начавшими уже соловеть глазами, остановился на пытавшемся подняться с земли Морозове.

— Эй, Павлик, вынь пионерский факел из задницы, давай стакан! Раздача слонов продолжается!

— А я все равно буду космонавтом, — бормотал тезка пионера-предателя, борясь с силой земного притяжения. — У меня здоровья! — Он наконец поднялся на ноги, ударил себя кулачищем в грудь. — Андрюха, скажи!

— Ладно, не бузи, — пытался унять его Мырло, но Павлик разошелся. Такие тонкости, как смена общего настроения, были ему неведомы, он гнул свое.

— Нет, Андрюха, ты скажи! Когда утром выходили от Любки, кто поднял за бампер «Запорожец»?

Андрей слабо, отсутствующе улыбался.

— С тебя пол-литра! — радостно заржал будущий покоритель космического пространства, подставляя Мырло стакан.

Никто не заметил, как побелело лицо Шамана, как на высоких скулах шарами заходили желваки. Но вопрос он задал небрежно, голосом суконным и плоским, начисто лишенным эмоций:

— У Любки, что ли, ночевали?

— Что ж нам, на вокзал, по-твоему, идти? — Огрызнулся совсем уже отвязавшийся Павлик.

Мырло взял последнюю поллитровку, начал возиться с пробкой. Она отказывалась свинчиваться, и доцент пытался сковырнуть ее ножом. Голос Любки разорвал пространство:

— Убили! — кричала она, заходясь. — Убили!..

Сжимая в руке бутылку, Шаман замер над Андреем. Тот продолжал сидеть, но из разбитой головы его на лицо лилась кровь. Бессмысленная улыбка застыла на губах. Глаза Шамана побелели от ненависти.

— Молчи, сука!

Он поднял руку, шагнул к Любке. Та отпрянула. Маленький, сухонький Мырло рванулся вперед, повис на занесенной руке. Как ни был пьян Павлик, но и он всей своей тяжестью навалился на Шамана, сгреб его в охапку.

— Вот и все! — Андрей покачнулся, с размаху ткнулся окровавленным лицом в траву Дикая, раскалывающая мир боль разом вытеснила владевшее им удивление. Резкий, дразнящий запах земли ударил в ноздри, проникнув в голову, смешался с болью, сам стал этой болью. На глаза, вся пятнами и кругами, наплыла красная пелена.

— Кое-что можешь! — сказал профессор, вытирая тряпицей кисть. Потом добавил: — Только одних способностей мало, тебе бы, Андрей, характер поменять. Ты уж меня прости…

Его губы дернулись, сами собой сложились в горькую усмешку. Он не видел, как вырвался, колченого семеня, побежал за гаражи Шаман, как, затыкая кулаком рот, беззвучно заходилась рыданием Любка, как, переводя дух, остановились над ним Иван Петрович и Морозов. Мырло нагнулся, коснулся его плеча, перевернул тело на спину.

— Ферзец котенку! — голос Павлика дрогнул. — Отмучился Андрюха, отгулял!

Ничего этого Андрей не видел, и только профессор все вытирал и вытирал тряпицей свою кисть.

— …ты уж, Андрей, прости!..

Он простил. Он давно уже всем все простил.


Заседание Большой согласительной комиссии медленно, но верно близилось к концу, однако Куркиса это вовсе не радовало. Секретарь комиссии откровенно волновался, да и было от чего. Должность ему досталась хлопотная, требующая бесконечного терпения и недюжинных дипломатических способностей, но расставаться с ней Куркису не хотелось. Больше того, он даже боялся допустить в свой изворотливый ум простую мысль, что рано или поздно, а придется покинуть насиженное место. Как любая бюрократическая структура, комиссия время от времени перетряхивала обслуживающий ее работу секретариат, после чего об уволенном ответственном секретаре уже никто никогда ничего не слышал. Впрочем, слово «работа» плохо описывало ту странную, на первый взгляд, деятельность, что бурлила и пенилась в безликом, обставленном канцелярской мебелью зале, какой имеется в любом уважающем себя казенном присутствии. Сама же комиссия лишь по названию была Большой и по недоразумению называлась согласительной, поскольку — и это все прекрасно понимали — ни о каком согласии между Департаментами светлых и темных сил Главной Небесной канцелярии не могло быть и речи. Но и пренебречь указанием свыше и упразднить никому не нужную структуру никто не осмеливался, и комиссия в полном составе регулярно собиралась на свои заседания.

Впрочем, тому существовало логическое объяснение. Оглянувшись вокруг, не представит труда заметить: мир наш создавался на скорую руку, что черным по белому и прописано в книге книг Библии. Видимо, поэтому высшие сущности, помогавшие Создателю в новом и сложном деле, своевременно не озаботились тем, как этот мир должен впоследствии управляться. Наворотили сгоряча, нагромоздили, и только потом в полном изумлении замерли перед созданным — дальше-то как быть? что со всем этим прикажете делать? Правда, справедливости ради, следует отметить, что проблемы управления выявились далеко не сразу. Мир камней и растений вообще никакого пригляду со стороны небесной иерархии не требовал и никого не беспокоил. Несколько сложнее обстояло дело с миром животных, который, к слову, тоже не слишком тревожил канцелярию Создателя. Обитатели его тихо, без суеты поедали друг друга под легкий шепот ветерка и умиротворяющее журчание ручейков, и ни у кого из них никогда не возникало проблем со сном и пищеварением. Настоящий управленческий кошмар начался лишь с появлением на планете суетного племени людей, с первых же дней принявшихся самоутверждаться за счет собственных соплеменников. Этот непреодолимый, как чесотка, зуд в одночасье создал массу конкретных проблем, требующих постоянного оперативного вмешательства. Появившееся у людей то, что впоследствии неудачно назовут сознанием, моментально отщепило Время от ничего не подозревавшего Пространства, и понадобились миллионы лет, прежде чем Эйнштейн попытался опять слепить их в нечто единое, что, однако, удалось весьма посредственно и только на бумаге.

Но, как выяснилось позже, настоящие проблемы были еще впереди. В присущей ему суетной манере, человек, не успев даже утвердиться на планете, тут же противопоставил друг другу два великих движущих Вселенную начала, превратив их в условиях Земли в Добро и Зло. Нет надобности говорить, что за этим последовало!.. Чего стоило Небесной канцелярии одно только введение в человеческий обиход основ и понятий морали, уже не говоря о немедленно возникшей проблеме хоть как-то упорядочить прошлое и организовать наступление будущего, причем так, чтобы — пусть внешне — создавалось впечатление единства и осмысленности исторического процесса.

В срочном порядке пришлось развести в инкубаторе породу философов и, выпустив их размножаться на Землю, приглядывать за тем бредом, что они наговорят и напишут в своих бесплодных попытках объяснить появление во Вселенной жизни и, извините за выражение, разума. А чего до сих пор стоит проблема взаимоотношений созданных в неразберихе полов?.. А любовь, которую люди сами на свою голову придумали?.. Весь этот комплекс нараставших, как снежный ком, проблем и вечных вопросов потребовал создания в структуре Небесной канцелярии двух департаментов, ведающих, соответственно, Светлыми и Темными силами. И опять же все делали сгоряча! Вместе с подразделениями, отвечающими в глобальном масштабе за Добро и Зло, наплодили массу вспомогательных, чисто служебных контор и отдельчиков, которые, как это всегда и бывает, моментально набрали себе сотрудников согласно штатному расписанию. Одной из таких административных единиц и была Большая согласительная комиссия, на рассмотрение которой планировалось выносить спорные и принципиальные вопросы. Единственно, о чем не подумали отцы-основатели, так это о том, что в созданном без какого-либо предварительного плана мире практически все вопросы оказались спорными и принципиальными. Впрочем, это уже никого не волновало. Бюрократическая машина мгновенно зажила своей бурной, деловой жизнью…

Однако, вовсе не эти вселенского размаха проблемы волновали теперь ответственного секретаря комиссии Куркиса, с нарастающим напряжением ожидавшего рассмотрения последнего вопроса повестки дня. Нет, он не был неврастеником и не привык растрачивать свою нервную энергию по пустякам, просто вопрос того стоил. Еще при жизни Куркис на собственной шкуре испытал тяжесть принимаемых администрацией кадровых решений и не имел никакого желания подвергаться гонениям и после собственной смерти. Что же до жизни, то она Куркису досталась непростая. Все отпущенное ему время этот человек провел в Одессе, и всегда его сопровождала какая-то неопределенность. То его выгоняли из гимназии и университета за незнание, то с государственной службы за то, что слишком много знал. Большинство знакомых были уверены, что Куркис еврей, а кое-кто еще и утверждал, что крещеный, однако немало было и таких, кто считал, что он ассириец, приводя в качестве доказательства разительное сходство Куркиса с известным портретом Навуходоносора. Причем последних не смущало, что этот библейский царь правил в Вавилоне, а с ассирийцами находился в состоянии войны. Был еще случай, когда проезжий грек — правда, не то, чтобы трезвый, — буквально клялся, что у них на Крите есть целая деревня Куркисов, и сам он тоже стал бы Куркисом, если бы не родился по соседству. Так что вопрос с национальностью ответственного секретаря был так же темен и туманен, как неопределенен был возраст этого человека. Казалось, внешность его не подвластна времени, и только в иссиня-черной бороде с годами появлялось все больше и больше серебра.

Зато буквально все вокруг знали, что Куркис женат и многократно. Как человек честный, убегая от очередной супруги к текущей любовнице, Куркис считал себя обязанным жениться на соблазненной им женщине, но поскольку процесс поиска спутницы жизни был постоянным, то за вечно мечущимся по городу мужчиной тянулся, пропадая в бесконечности, хвост оставленных им жен. Не облегчала жизнь и необходимость финансово поддерживать благополучие нескольких семей, а также отдельных детей, прижитых по случаю на стороне. Поэтому широко, по-купечески справив очередную свадьбу, в остальное время Куркис готов был удавиться за копейку и зарабатывал деньги всеми возможными способами. Он работал поваром в ресторане и жокеем на местном ипподроме, распространителем Святого писания в школе и сутенером на улице. В свободное время Куркис подрабатывал гробовщиком и налетчиком, зачастую совмещая эти две профессии. Он всю жизнь метался между добром и злом, бегал к женщинам и от женщин, он… он так был по жизни занят, что не заметил, как умер. А когда, наконец, понял, что не то, чтобы жив, очень огорчился, поскольку именно в этот момент ему начало казаться будто дела его пошли на поправку. Именно благодаря суетности своего существования и вечному балансированию между добром и злом, Куркис в послесмертии и получил должность ответственного секретаря Большой согласительной комиссии, дававшую ему некоторые ощутимые преимущества. Как известно, быть при должности — само по себе неплохо, а тут еще появлялась возможность оттянуть момент решающего выбора дальнейшего пути. Ни в рай, ни в ад с их полной и конечной определенностью ему не хотелось, что ж до возвращения на суетную землю, то царившей там неразберихи он уже нахлебался сполна и на много жизней вперед. Поэтому Куркис мечтал о карьере в управленческих структурах тонкого мира, говоря проще, в небесной иерархии, где ему так долго удавалось балансировать на лезвии ножа между Добром и Злом.

Ради этого он даже был готов переносить периодические встречи с Нергалем, начальником службы тайных операций Департамента темных сил, хотя, мягко говоря, удовольствия они ему не доставляли. Секретарю комиссии казалось, что черный кардинал видит его насквозь, что, впрочем, так и было на самом деле. В присутствии этой могущественной сущности каждая его клеточка начинала дрожать и, активно того не желая, Куркис вел дело так, чтобы оно разрешилось в пользу темных сил. Этому отчасти способствовала и пассивность апостолов, старавшихся не показывать свой светлый лик на заседаниях комиссии. Вместо себя они, как правило, посылали Транквиила, ангела среднего чина «Властей», ни в силу своего положения в Департаменте, ни по характеру не имевшего возможности принимать какие-либо принципиальные решения. Послушно выполняя волю вышестоящего начальства, Транквиил приходил на заседания в сопровождении своей делегации и все время, пока обсуждался очередной вопрос, смотрел вокруг себя пусто и светло. Он прекрасно знал, что дело все равно кончится ничем и вопрос под благовидным предлогом будет благополучно отложен, чтобы через какое-то время к нему вернулись, как к новому, и повторили известную уже процедуру.

Точно так обстояли дела и на этом заседании. Чувствуя на себе взгляды обоих руководителей противоборствующих делегаций, Куркис взял из стопки очередную папку и раскрыл ее. На этот раз перед членами комиссии лежало подготовленное Славянским эгрегором — так в Небесной иерархии именовалось управление по делам славянских народов — послание. В документе, выдержанном в лучших традициях дипломатии, предлагалось изъять у иудеев величание «избранный народ» и присвоить его русским. Приводилась и пространная аргументация такого шага, основная мысль которой сводилась к перечислению неприятностей и невзгод, свалившихся в последнее время на голову этого многострадального народа.

Закончив чтение документа, Куркис откашлялся и воззвал к присутствующим, прося их придти к какому-либо сбалансированному решению. А уж он, Куркис, как ответственный секретарь, доведет это решение высокой комиссии до сведения иерархов и, в целом, до Небесной канцелярии.

В наступившей тишине можно было услышать, как пролетит муха. Никто из сидевших за длинным заседательским столом не горел желанием взять слово, да большинство членов обеих делегаций и не имело на то права. По неписаному регламенту говорить от имени департамента могли лишь первые лица, а они не спешили этим правом воспользоваться. Транквиил, как всегда, смотрел на мир чистыми, удивленными глазами, как если бы видел его в первый раз, в то время как Нергаль… Черный кардинал чему-то желчно усмехался.

— А какова реакция эгрегора семитского народа? — нарушил он наконец молчание. Ему давно уже надоела эта человеческая комедия, и ответ на свой вопрос он знал заранее, но не было больше сил сидеть и слушать весь этот бред.

— Семитский эгрегор? — повторил Куркис, как если бы недослышал. — Они не представили своих комментариев…

— Естественно, — буркнул черный кардинал, прекрасно понимая, что накопленная тысячелетиями борьбы за существование мудрость не позволила представителям семитов попусту расходовать силы и время.

— Зато, — продолжил Куркис, — секретариат комиссии получил меморандум от Управления по формированию хода и фактов всемирной истории. Они считают, что перенесение звания «избранный» повлечет за собой необходимость полностью переписать прошлое на глубину, как минимум, четырех тысяч лет. Придется аккуратно вмонтировать в историю России исход русских из татарского плена где-то в конце второго тысячелетия до нашей эры, что потребует дополнительного значительного финансирования. Одновременно остается непонятным, кто именно распял русского по имени Иисус, а также, где и когда это случилось. В предварительном порядке подготовлена версия, согласно которой Его возвели на крест опричники Ивана Грозного, но тогда следует сдвинуть сроки жизни изверга на пятнадцать столетий назад, что представляется нереальным из-за ограниченных ресурсов управления. Трудности с кадрами также не позволяют переписать и переиздать все книги, излагающие общепринятую версию мировой истории, с которой — плохо-бедно — многие свыклись.

— Ну и каковы же их рекомендации? — голос Транквиила звучал отстраненно. — Согласно последней инструкции Главной Небесной канцелярии, когда что-то отвергаешь, необходимо тут же нечто другое предлагать. Кажется, они называют это конструктивным подходом.

Куркис заглянул в конец какой-то бумаги и прочел вслух:

— В качестве компромисса на переговорах со Славянским эгрегором на рассмотрение Большой согласительной комиссии выносится предложение официально признать существование так называемой «загадки русской души» и даже придумать для нее отгадку, которую и зашифровать в тексты древних эзотерических мистерий.

Куркис поднял глаза от бумаги, обвел взглядом присутствующих.

— Ну а если Славянское управление на такой компромисс не пойдет?.. — поинтересовался черный кардинал. В голосе его звучало сомнение.

— Этот вариант тоже рассматривается. — Ответственный секретарь извлек из папки еще один документ. — В таком случае Управление по формированию хода и фактов всемирной истории предлагает дополнительно ответить на сакраментальные вопросы русского человека: «Что делать?» и «Кто виноват?» В предварительном порядке уже составлен список из шестисот сорока семи миллионов имен тех людей, на кого следовало бы возложить вину за происходящее в России…

— Но это же практически все население территории за последние десять-одиннадцать веков! — язвительно заметил Нергаль.

— Не могу знать, методика подсчета виновных к справке управления не приложена. — Куркис смущенно смотрел на черного кардинала, как если бы отсутствие методики было его собственным упущением.

Оживившийся Транквиил поспешил зафиксировать свою позицию по рассматриваемому вопросу.

— С нами, — выпалил он, — никакие предложения по достижению компромисса не согласовывались!

По делегации Департамента светлых сил прокатился ропот одобрения. Рядовые ангелы и праведники прекрасно знали, что любая инициатива наказуема, тем более что в их департаменте ответственность за решение конкретных проблем не была закреплена за отделами, да и самих отделов фактически не существовало. По древней традиции, когда о научном менеджменте еще и не слыхивали, весь личный состав Департамента занимался всеми имеющимися, да и надуманными вопросами. Как-то само собой считалось, что в конце концов Добро все равно победит Зло, а значит, не к чему было особенно и стараться.

Куркис взглянул на ангела, перевел вопрошающий взгляд на начальника службы тайных операций, но Нергаль лишь едва заметно пожал плечами. Он был совершенно не заинтересован даже в малой степени изменять положение дел в России, используемой его службой в качестве секретного полигона. Причем бесплатно. Русские сами ставили над собой эксперименты, и агентам черного кардинала оставалось лишь фиксировать впечатляющие результаты, от которых частенько буквально захватывало дух. Похоже, ребята в своей нелюбви к самим себе и собственному народу шли до конца и на этом тернистом пути никому не давали пощады.

— Может быть, во славу Божью, создать рабочую группу по изучению указанных предложений?.. — мечтательно глядя в потолок, высказал мысль Транквиил. — Спокойно, без спешки рассмотрим проблему в деталях, а там, даст Бог, вернемся как-нибудь к ее обсуждению.

На общепонятном для обеих делегаций языке это означало, что дело без шума и огласки будет похоронено в анналах и вряд ли уже когда-нибудь всплывет на поверхность из пыльных волн бумажных архивов. Куркис потупился. Впрочем, здесь все были свои и лицемерить сверх принятой меры не имело смысла. Большинство из членов комиссии с нетерпением ждали окончания заседания, когда, наконец, можно будет скинуть надоевшее человеческое обличье и предаться легкости бестелесного движения в астрале.

Вообще говоря, Главная Небесная канцелярия настойчиво рекомендовала всем служивым сущностям, вне зависимости от того, по какому департаменту они числятся, постоянно носить человеческие тела. Однако — и это было широко известно — весь оперативный состав дружно отлынивал от всевышнего указания, изобретая для того многочисленные предлоги. В человеческий лик облачались только для участия в официальных мероприятиях, таких как заседания Большой согласительной комиссии, в остальное же время предоставленные самим себе материальные тела слонялись по Земле. Брезжившего в них отсвета сознания хватало для имитации жизни, что позволяло им делать вид, будто и они, как все нормальные люди, участвуют в этом забавном процессе. Более того, оставленные без присмотра недочеловеки, по крайней мере в России, частенько делали карьеру, пробиваясь на ответственные правительственные посты, которыми пренебрегали носители полноценного сознания и интеллекта. Особенно они любили администрацию президента и нижнюю палату парламента, где скапливались массами. Поскольку человеческое обличье время от времени востребовал ось хозяевами, этим объяснялось периодическое отсутствие парламентариев на пленарных заседаниях Государственной думы. Такое положение дел расстраивало высших небесных иерархов, и однажды добрейший апостол Петр даже пригрозил, что пожалуется Ему на всех сразу, но, видно, сделать это пока не решался.

— Что ж, рабочая группа, так рабочая группа — на этом и порешим!

Черный кардинал качнулся в своем кресле, намереваясь подняться на ноги, но Куркис его остановил. По-видимому, волнение ответственного секретаря комиссии к этому моменту достигло апогея. Он был бледен, как полотно, тяжело дышал и едва мог говорить.

— Осмелюсь напомнить, — произнес Куркис, с трудом двигая одеревеневшими губами, — в повестке дня значится еще один вопрос: разное.

— А мы чем тут занимались? — Черный кардинал изобразил на своем птичьем лице удивление. — Разве вся та жвачка, которую мы здесь несколько часов жевали, не есть разное?

— Да, да, конечно! — поспешил согласиться секретарь комиссии. — В таком случае, оставшийся вопрос — самое разное. И, по-видимому, весьма срочное! Там, на Земле, один человек находится между жизнью и смертью…

— Что же в этом важного, а тем более срочного? — недовольно надул полные губы Транквиил. Желание максимально быстро завершить сессию было единственным вопросом, по которому Большая согласительная комиссия действительно достигала согласия. — Они все там внизу мельтешат между жизнью и смертью. В этой, как ее?.. В России, к примеру, каждый год мрет по миллиону, и никто не считает это важным…

— Но этот человек, — не сдавался Куркис, — совсем особый случай!

— Что ж, — вздохнул Нергаль, отваливаясь на спинку кресла, — расскажите нам, что в нем такого особенного.

Ответственный секретарь облизал пересохшие от волнения губы. Он чувствовал, что именно сейчас наступает тот критический момент, когда решится его собственная судьба.

— Дело в том… — Куркис собрал волю в кулак и продолжал: — Дело в том, что этот человек так и не выбрал путь, по которому пойдет в послесмертии: к Добру или ко Злу. Он — древняя душа, но за множество приходов на Землю так и не определился…

— Что, вечный жид, что ли? — подхихикнул кто-то из делегации светлых сил, но Транквиил слабым взмахом руки установил тишину.

— А может быть, это как раз тот самый случай, который нам и нужен? — вскинул брови Нергаль. — Вы ведь, Куркис, потому и попали на должность, что все свои жизни метались между светом и тьмой. Может быть, настало время вас заменить?

Черный кардинал скривил тонкие губы в подобии улыбки. Не оставалось сомнений: он прекрасно знал, что теперь происходило в душе несчастного Куркиса.

— Как говаривал мой старый усатый друг: кадры решают все, самих их надо только почаще ставить к стенке!

— Но… но именно на него, на этого человека, показывает маятник всемирного времени! — пролепетал Куркис свой последний аргумент.

— Да?.. Это меняет дело!.. — нахмурился Нергаль. Лицо его своим выражением напомнило удивленную птицу. Близко посаженными к крючковатому носу глазами начальник службы тайных операций с любопытством рассматривал секретаря комиссии.

И действительно, это в корне меняло дело! В том лучшем из миров, куда волею Создателя был брошен размножаться человек, все изначально строилось на неопределенности. Для того, чтобы люди с первого дня не потеряли интереса к жизни, им при рождении стирали воспоминания о предыдущих приходах на Землю. Человек как бы появлялся в жизнь ниоткуда, а прожив ее, уходил в никуда. Каждый раз он вынужден был совершать восхождение, не опираясь на предыдущий опыт, а лишь полагаясь на иррациональные чувства, смутно подсказывающие ему цель его пребывания в этом мире. Таким образом достигалась чистота эксперимента, создавалась иллюзия, что жизнь есть всего лишь разовое явление и прожить ее надо, как в последний раз. Конечно, имелось во всем этом и нечто провоцирующее: мол, чего там, однова живем! — но тем интереснее в эту игру было играть и тем менее предсказуемым был ее результат и те коленца, что выделывали за отпущенное им время люди. На протяжении всей жизни их окружали миражи и догадки, и никогда они в точности не знали, где кончается реальность и начинается фантазия. Чем старше становился человек, тем труднее ему было сказать, что есть добро, что зло.

Но и в высших эшелонах власти, включая оба основных департамента Небесной канцелярии, царила такая же неопределенность. Создатель позаботился о том, чтобы связанные с жизнью человека сущности в значительной мере разделяли его неведение и иллюзии. Точное знание в любых мирах принадлежит к высшим ценностям и не может быть получено в подарок, а только заработано собственным трудом. Недаром посвященные седой древности так тщательно прятали его в своих эзотерических мистериях, растворяли в пене бессмысленных, на первый взгляд, ритуалов и будоражащих воображение процедур. Соприкасаясь с наследием ушедших тысячелетий, человек чувствовал, что зерно истины запрятано где-то в глубине его самого, ощущал это… но и только!

Так обстояло дело и с маятником всемирного времени. По слухам, по недосказанностям и обмолвкам высших сущностей иерархии, создавалось впечатление, что бывают такие моменты, когда, двигаясь в плоскости Земли, маятник вдруг замирал, показывал на одного единственного человека, от жизни которого зависело, пойдет все живое на планете к Добру или ко Злу. Кое-кто даже догадывался, что устроено это было Создателем намеренно, чтобы каждый из живущих чувствовал свою ответственность перед всем человечеством. Но, как это часто случается в той же самой земной жизни, со временем и сменой бесчисленных поколений знание это как-то само собой поблекло и незаметно утратилось. Нергаль, в силу своего высокого положения в Департаменте темных сил, почти точно знал, что именно так все с маятником и обстоит на самом деле. По крайней мере, считал черный кардинал, так должно было бы быть, если следовать логике Господа. Тем не менее, он с деланным удивлением спросил:

— Ну-с, а откуда вам все это известно? Я имею в виду, про маятник и вообще… Кстати, как имя этого человека?

— Андрей! Раб божий Андрей! — секретарь комиссии преданно смотрел в глаза начальника службы тайных операций. — А откуда известно?.. — Куркис беспомощно развел руками. — Мне… мне дано было знать. Вы же понимаете, когда там, наверху, считают нужным что-то тебе сообщить, то действуют напрямую, не обременяя себя выполнением каких-либо физических законов или формальностей…

Нергаль понимал — ему ли было не понимать. Понимал он и то, что слепой случай дает ему в руки шанс: если не навсегда, то надолго предопределить развитие событий на Земле в пользу темных сил. Надо будет только хорошенько поработать с этим выбранным самой судьбой человеком, заставить его собственной, далекой от святости жизнью качнуть ход истории в сторону Зла — и чем сильнее, тем лучше!

Все это Нергаль понял в доли секунды, но охватившего его предчувствия большой удачи не выдал, наоборот, движения его стали еще более ленивыми и замедленными, вид сонным. С деланным безразличием пресыщенного чиновника черный кардинал зевнул и томно продолжил:

— Ну, и кто же он такой, этот самый Андрей? Чем в жизни отметился?

Откуда-то из-за спины начальника службы тайных операций протянулась длинная волосатая рука, и на стол перед ним легла вощеная бумага с текстом, набранным крупным готическим шрифтом. Ксафон, бес второго разряда, отвечавший в Департаменте темных сил за секретные архивы, работал, как всегда, четко и оперативно. Его тонкий козлиный голос заблеял, задребезжал над ухом черного кардинала:

— Экселенц, — информировал мелкий бес, — перед вами выписка из секретного досье Департамента светлых сил, полученная нашей агентурой. В ней содержится краткое описание пика карьеры интересующей вас персоны. Более подробные данные об этом драматическом эпизоде из жизни раба божьего Андрея уже распечатываются…

Начальник службы тайных операций нехотя пододвинул к себе листок бумаги и углубился в его изучение. На лице сидевшего напротив Транквиила ясно читалось недовольство, но Нергаль не обратил на это ни малейшего внимания. Так уж повелось, что в делегации Департамента светлых сил оперативному получению информации значения никогда не придавалось.

Меж тем черный кардинал читал:

«За тринадцать веков до первого пришествия на Землю Господа нашего Иисуса Христа поклонение идолам в мире варваров и язычников приобрело невиданные размеры и осуществлялось повсеместно. Сонмы ложных, выдуманных богов занимали умы и воображение погрязших во лжи и жестокости народов, отвращая их от мира света и добра. В этой обстановке всеобщего морального запустения Иерархи светлых сил приняли решение послать на Землю могущественную сущность, способную поставить человека на путь просветления. Таким посланцем стал тот, кого люди знают под именем Моисей.

Вынужденный действовать по обстановке, с учетом окружавших его реалий, этот патриарх и пророк поставил перед собой задачу дать блудливому человечеству образец праведной и осмысленной жизни на примере одного избранного народа. Именно Моисей даровал иудеям закон и обратил их лицом к Богу, для чего гонял, как баранов, по пустыне и поселил, в конце концов, в стране обетованной. Неимоверным трудом и упорством он достиг того, чего хотел — сформировал из буйных, разношерстных языческих племен единый, объединенный религией и моралью народ. Самыми крутыми и жестокими мерами он насадил среди иудеев богопослушание и богобоязнь и пристально следил за тем, чтобы они не отступали от данного им миропонимания и порядка. Неограниченная вера и неотвратимость немедленного наказания были теми инструментами, с помощью которых он приводил в чувство взбалмошных бунтарей — детей природы, живших близкой к животной жизнью. Однако, эти эффективные и своевременные меры имели и негативную сторону: образ всемогущего Бога в глазах людей получился жестоким и мстительным. Именно таким до сих пор смотрит Он на нас со страниц Ветхого завета. Но время шло, и созданное Моисеем представление о Создателе не могло не войти в противоречие с Его истинным обликом, милостивым и справедливым, со всем ходом развития человечества к Свету и Добру. Поэтому Светлыми силами было принято решение направить на Землю еще одну сущность, которая привнесла бы в мир людей любовь к ним Господа, подтолкнула бы их к пониманию, что и человеческие отношения должны строиться на глубоком взаимном расположении друг к другу и любви. По мнению Иерархов, для этого не требовались мощь и сила, какими обладал Моисей, можно было обойтись значительно меньшим калибром сущности. Выбор пал на некоего Андрея, достигшего к тому времени в иерархии весьма среднего положения светлого духа….»

Какой-то посторонний звук отвлек черного кардинала от чтения. Вежливо покашливая в кулак, рядом с его креслом переминался с ноги на ногу толстяк Ксафон. Как хороший служака, пользующийся, несмотря на низкий ранг, благоволением начальства, он мог себе позволить наглость привлечь высочайшее внимание.

— Экселенц! — Мелкий бес выгнул в поклоне спину, положил на стол перед Нергалем тонкую папку в яркой, цветастой обложке. — Возможно, вы захотите ознакомиться с более подробным материалом.

Начальник службы тайных операций небрежно листанул странички.

— Секретно?

— Ни в коей мере! Всего лишь описание одного из наиболее важных эпизодов из жизни интересующей вас особы без каких-либо выводов и оценок, — сладко улыбнулся Ксафон.

— Что ж! — Нергаль оттолкнул от себя папку так, что она проскользила по полировке стола прямо к секретарю комиссии. — Читайте вслух! Думаю, нам всем будет полезно ближе познакомиться с тем, чью судьбу предстоит решать.

Куркис поднялся на ноги, как делал это всегда, когда оглашал очередной документ, подчеркнуто аккуратно взял со стола бумаги.

— Эпизод датирован… — ответственный секретарь пристально вгляделся в текст, — вторым артемизием шестьдесят третьего года до рождества Христова. «К вечеру, — начал читать он, постепенно обретая нужные ритм и скорость, — со стороны Средиземного моря наползли темные облака. Гряда за грядой, как легионеры в строю, они надвигались с пугающей неумолимостью, сталкивались с обжигающим дыханием Аравии, пропитывались его зноем…»


…Давящая, обволакивающая духота повисла над Иерусалимом, придавила все живое к раскаленной, многострадальной земле. Временами тяжелые редкие капли слезами плакальщиц падали с неба, стучали по золоченой крыше храма, но дождь все не начинался, и не было людям облегчения, как не было конца их страданиям. Непривычная, напряженная тишина опустилась на город, так в скорбном молчании замирают люди не в силах принять и осознать выпавшие на их долю беды. Шум боя стих, и только изредка откуда-то из района старого рынка доносились истошные крики сумевших бежать оборонявшихся, там все еще продолжалась резня. Сам же огромный храмовый двор был залит кровью и завален трупами иудеев, легионеры добивали их хладнокровно, как животных на бойне. Окруженные со всех сторон, лишенные даже малейшего шанса на спасение, защитники храма дрались с поразительной стойкостью и мужеством, неприятно удивившими Помпея. Его прославленные в боях ветераны ни в чем им не уступали, но никогда, даже во дни великих побед, полководец не видел такого бесстрашия и презрения к смерти, с какими бросались на обнаженные мечи иудеи. Фанатики, думал он, вспоминая, как под градом камней и стрел их священники продолжали с тщанием и во всех подробностях отправлять обычные для такого времени суток богослужения. Они умирали тут же, у огромного, построенного рядом с подножием лестницы жертвенником, обагряя его собственной кровью. И это при том, с недоумением отмечал про себя Помпей, что сами же иудеи перебили больше собственных соплеменников, чем осаждавшие Иерусалим римляне. Даже имея у стен общего могущественного врага, они до последнего продолжали бороться за власть и, как результат, без боя открыли нападавшим ворота. Город пал, но на штурм его цитадели, в которую был превращен храмовый комплекс, ушло три долгих месяца. От воспоминания об этом Помпей нахмурился. Такая задержка была непозволительной роскошью. Его ждал Рим, только там по-настоящему решались судьбы мира. Там в борьбе за единоличную власть сталкивались противоборствующие силы, в то время как он прозябал в забытой Богом Иудее… Забытой Богом! Помпей усмехнулся. А ведь, действительно, выходило так, что иудейский Бог забыл свой народ, предал его в руки римлян. В любом случае, возвращался мыслями в Рим полководец: если он хочет добиться господствующего положения, если придется подавлять упорство взбалмошного Сената, положиться он может лишь на собственную силу, какую составляют его прославленные в боях легионы. Помпей знал, что считать так у него есть все основания: солдаты его любили, и было за что. Воюя в далеких провинциях, он всегда во главу угла ставил безопасность своих легионов и часто готов был отказаться от скорой победы, если она доставалась ему слишком дорогой ценой. И по Иудее он шел расчетливо и планомерно, с убийственной неотвратимостью сметая все на своем пути, и, если уж приходилось осаждать город, не спешил очертя голову посылать легионеров на штурм его хорошо укрепленных стен. Опыт полководца и умение прислушиваться к мнению своих советников позволяли Помпею обходиться малой кровью… малой кровью римских легионов, потому что кровь местного населения в расчет никто не принимал. Жестокость иудеев друг к другу зачастую была настолько велика, что население принимало иностранных завоевателей как собственных спасителей. Эта удивлявшая Помпея жестокость орудовавших в осажденных городах банд, помноженная на голод, предательство и увещевания перебежчиков, и приносили римлянам легкую победу. Впрочем, ценили легионеры и личное мужество, и храбрость своего полководца, сражавшегося с ними на равных, плечом к плечу. Обычно несколько медлительный, в бою Помпей преображался: фехтовал на удивление ловко, с чрезвычайной быстротой и эффективностью, но действовал при этом осмотрительно, решения принимал выверенные, холодной головой. Близость полководца придавала солдатам необъяснимые восторг и упоение, так что многие из них почли бы за высокую честь погибнуть на глазах Помпея, совершая геройский поступок. Не последнюю роль во всеобщей любви играла и та щедрость, с которой он награждал отличившихся, хотя случалось ему и наказывать за трусость целые манипулы, посылая провинившихся под топор палача.

Славен был Помпей Великий и в столице, где триумфатор пользовался репутацией спасителя отечества. Не кто иной, как он подавил восстание Сертория в Испании, этой, как считалось, могиле легионов. Помпей же утопил в крови сподвижников Спартака и — что принесло ему особую славу — всего за сорок дней очистил Средиземное море от терроризировавших прибрежные города пиратов. Для проведения кампании Сенат предоставил ему исключительное право единолично распоряжаться огромным флотом на просторах от Геркулесовых столбов до Сирии. Под его водительство было поставлено более ста двадцати тысяч солдат отборной пехоты. Если к этому прибавить учиненный Помпеем разгром понтийского царя Митридата Евпатора и успешную попытку поставить на колени перед Римом армянского правителя Тиграна Второго, то у многих в столице были все основания бояться снискавшего себе славу полководца и его претензий на единоличную власть. Правда, злые языки поговаривали, что Серторий был предательски убит, Спартака разбил Красс, а Митридата — Лукулл, но стоит ли повторять, что у тех, кому сопутствует удача, всегда находятся завистники?.. Тем не менее, слухи эти и пересуды не могли не доходить до ушей Помпея, и всем своим существом он чувствовал, что наступило время срочно вернуться в Рим. Да, хмурился полководец, потраченные на осаду храма три месяца — роскошь непозволительная, и наверстать упущенное ему еще только предстоит!

Лавируя между телами убитых, Помпей пересек двор храма. Следом за ним по пятам шли два гиганта-телохранителя в полном тяжелом вооружении. С тем же недовольным выражением лица полководец осмотрел залитый кровью жертвенник. От остальной площади его отгораживал невысокий ажурный забор из цветного камня, за который во время церемоний запрещалось заходить молящимся. Теперь же, как бы переломившись в поясе пополам, на нем в неестественных позах повисли тела двух священнослужителей — лица их потемнели от крови и были страшны. Помпей перевел взгляд на возвышавшееся над ним величественное здание храма. Покрытое белым мрамором и обильно украшенное золотом, издали, в солнечную погоду, оно казалось сложенным из чистого снега, на его купол было невозможно смотреть. От жертвенника к передним, главным воротам храма из бесценной каринфской меди вела лестница в двенадцать ступеней. Поскольку ворота эти не имели дверей, снизу, с того места, где стоял полководец, казалось что они поднимаются прямо в небо. Впечатление было сильным и, очевидно, хорошо продуманным. Тут же, на столбе, он прочел начертанную по-гречески надпись, гласившую, что никто, кроме священников, не имеет права вступать в приделы святилища. Она вызвала у Помпея подобие улыбки. Уж кто-кто, а Гней Помпей Великий точно знал, что победитель имеет право на все, чего только пожелает. И тут же, как если бы он пристально следил за выражением лица полководца, из-за спины одного из легионеров вывернулся, засеменил к Помпею маленький сутулый человечек. Мелко переставляя ножками, он приблизился, задрал к небу лицо. Некрасивое, если не сказать уродливое, оно было удивительно подвижным. В жизни встречаются люди, чья внешность вызывает у окружающих жалость, но лишь немногие из них заставляют тут же забыть об этом чувстве, стоит им заговорить. Неизвестно как, лица несчастных преображаются, и уже не изощренная неправильность черт, а их окрашенная чувством гармоничность и светящийся в глазах глубокий ум заставляют забыть о первом, явно превратном впечатлении. Впрочем, как и задуматься о том, что есть красота. Именно таким был Захария Версавий, иудей из Иерусалима, по своей воле пошедший служить завоевателям и, в подражание римским вольноотпущенникам, принявший имя одного из аристократов далекой метрополии. Постепенно и незаметно, но на удивление быстро Версавий занял место в ближайшем окружении полководца, стал кем-то вроде советника и переводчика главнокомандующего римской армией, и если не другом, то тем человеком, с кем Помпей охотнее всего беседовал на темы, далекие от военных. Впрочем, должность Захарии никак не называлась, что не умаляло ее статус и значение.

Однако, на этот раз советник Помпея, видимо, допустил ошибку, неправильно истолковав коснувшуюся губ военачальника улыбку. Он стоял, заглядывая снизу вверх в лицо римлянина своими большими, по-иудейски печальными глазами, всем видом показывая, что готов к любым услугам.

— Мой господин хочет что-то узнать?..

Помпей не ответил, даже не взглянул в сторону Захарии. Его круглое, несколько одутловатое лицо сохраняло привычное спокойствие, и даже тень былого неудовольствия покинула знакомые каждому легионеру черты. Со стороны вообще могло показаться, что разглядывавший храм человек, скорее всего, покладист и добр, хотя, пожалуй, и не слишком далек умом и уж наверняка обделен сильным характером, о чем говорили маленький рот и небольшой подбородок. Впечатление это, впрочем насквозь ложное, мгновенно рассеивалось, стоило встретиться с Помпеем взглядом. В его холодных глазах даже несведущие люди без труда различали непререкаемую целеустремленность и железную волю, какими обладал этот с виду сдержанный, неторопливый мужчина. И еще в желтоватых глазах полководца было нечто волчье, невольно заставлявшее вспомнить о легендарных Ромуле и Реме и тут же предположить, что Помпей был третьим, кто приникал к соскам римской волчицы.

Время шло, и не видимое за низкими облаками солнце уже клонилось к закату. Из-за возвышавшейся за северной стеной угрюмой крепости Варис донеслись отрывистые звуки команд, прозвучал сигнал грубы. Там, как знал Помпей, строились походным порядком манипулы второй когорты принимавшего участие в штурме храма легиона. Он сам отдал приказ вывести основные силы из города до наступления темноты, поскольку опыт подсказывал, что ночью закончившаяся было резня возобновится с удвоенной силой, сея среди населения ужас и проливая невинную кровь. Не то чтобы Помпей боялся этого нового кровопролития или стремился уберечь от него мирных жителей, — сам факт неконтролируемого разбоя пагубно сказывался на дисциплине легионов, а этого следовало избегать любым путем. Кроме того, как успел сообщить ему Версавий, открылись неприятные обстоятельства, требовавшие от Помпея немедленного вмешательства. Источники Захарии в городе сообщали, что с началом штурма кое-кто из оказавшихся в районе храма иудеев, дабы сохранить свои накопления, глотал имевшиеся золотые монеты, и это, на беду, не осталось незамеченным. Некоторые из жителей уже поплатились за свою жадность, умирая с распоротыми животами под забором, и у Помпея были все основания полагать, что с наступлением темноты столь экзотический способ поиска сокровищ приобретет массовый характер. До сих пор такими вещами занимались лишь солдаты вспомогательных войск, поставляемые в армию царьками-союзниками Рима, но полководец боялся, что эпидемия примет массовый характер и его собственных разгоряченных боем легионеров будет уже не удержать. Простить им откровенные убийства и, таким образом, заслужить славу главаря бандитов и разбойников Помпей не мог, кара же за преступление, согласно закону, была одна — смерть, и этого он допустить не хотел…

— Мой господин! — прервал ход мыслей полководца Версавий. Вкрадчивый, тихий голос доносился откуда-то сбоку. На этот раз Помпей повернул голову, посмотрел сверху вниз на переминавшегося с ноги на ногу иудея. Взгляд устремленных на него глаз был как всегда печален. Такими глазами смотрели на мир седые иудейские пророки, в глазах Захарии светилась мудрость Моисея, положившего больше чем жизнь на создание из сброда диких племен единого богобоязненного народа.

— Что тебе, мой Версавий? — голос полководца был ровен, но сдержать улыбку Гней не смог — так не вязалось с образом кривоносого, лысого человечка традиционное обращение патрициев.

— Мой господин! — повторил Версавий в третий раз. — Ты имеешь счастье лицезреть одно из чудес света, величайшую святыню мира…

— Ты, наверное, думаешь, я ослеп, а, Версавий? — усмехнулся Помпей, но слова полководца не остановили иудея, тот продолжал:

— Этот храм построен на том самом месте, где стоял храм Соломона, разрушенный проклятым в веках Навуходоносором из Вавилона.

Брови Помпея медленно поползли вверх, на дне желтоватых глаз вспыхнули искорки. Какое-то время он молчал, внимательно рассматривая стоявшее перед ним существо, как если бы видел его впервые.

— Ах вот оно что… — протянул Помпей, наконец, почти лениво. — Ты меня предупреждаешь… Или, может быть, пугаешь? А, Версавий?

— Кто я такой, чтобы на это решиться? — Подвижное лицо Захарии исказила маска страха, никак не отразившегося во взгляде больших, печальных глаз, которые он не отвел и не опустил. — Я пыль у ног твоих, раб, живущий из милости.

Тыльной стороной ладони Помпей провел по лицу, отер выступивший пот. Парило. Грудь тяжело вздымалась под обнимающим ее кованым панцирем.

— Хорошо, — полководец отвернулся от Версавия, остановился взглядом на уходившей в небо громаде храма. — Что там наверху?

Через огромные ворота он мог видеть лишь часть внутреннего убранства. Как и снаружи, стены храма были украшены изысканной золоченой резьбой, изображавшей херувимов вперемешку с цветами и массивными плодами. Над самими воротами висели две искусно выполненные золотые виноградные лозы с кистями в человеческий рост.

Захария медлил лишь мгновение.

— Святилище, мой господин, — голос его потерял всякую окраску, звучал плоско и безжизненно.

— Святилище?..

Не говоря более ни слова, Помпей прошел между жертвенником и большим медным водоемом, в котором священники совершали омовение, и начал подниматься по ступеням белой, выложенной мрамором лестницы. Стараясь не отставать, Захария Версавий семенил за ним. Он избегал смотреть по сторонам, чтобы ненароком не увидеть тела свисавших с забора священников в праздничных голубых одеждах и головную повязку, кидарь, одного из них, плавающую тут же в луже крови. Легионеры-телохранители взбирались по ступеням бок о бок с полководцем, чиркали по белоснежному мрамору подкованными медью сапогами.

Захария догнал Помпея лишь на верхней площадке. Тот стоял оперевшись о колонну и с порога рассматривал внутреннее устройство святилища.

— А это что еще там за тряпка? — показал он рукой на расшитый золотом и драгоценными камнями полог, прикрывавший небольшую дверь в дальней от ворот стене. Шитье по голубой ткани и расположение камней чем-то напоминали картину ночного южного неба.

— Там, за занавесом… там Святая Святых! — Версавий потупился, стоял, рассматривая собственные ноги в грубых кожаных сандалиях. Он тяжело дышал, крупные капли пота выступили на поросших седеющей бородой щеках и на лысой голове.

— Тоже, наверное, до потолка набита золотом? — Помпей обвел взглядом богато украшенные стены святилища. — Ну, что же ты, Захария, молчишь, отвечай!

Версавий безмолвствовал. Его маленькое лицо с огромным лбом сморщилось, как от боли, в устремленных на Помпея глазах стояли слезы. Как бы заранее скорбя, иудей провел ладонью по ставшей мокрой бороде, произнес еле слышно:

— Туда нельзя. Никак нельзя. Туда только первосвященник… один раз в году. За занавесом тайна, великая тайна завета!

— Так ты, значит, там не был? Ты не знаешь, что там внутри? Бедный мой Версавий! — Помпей поджал нижнюю губу, в притворном сочувствии скорбно покачал головой. — Не расстраивайся так, я тебе расскажу!

С презрительной усмешкой римлянин переступил порог святилища и пошел вдоль покрытой резьбой стены, направляясь к забранному тканью входу во внутреннее помещение. Чтобы не стать свидетелем святотатства, Захария отвернулся и, задрав голову, принялся смотреть в низкое, затянутое темными облаками небо. Губы его едва заметно шевелились, произнося слова молитвы. Слышавшие разговор легионеры не посмели следовать за своим полководцем и в нерешительности топтались у ворот. Между тем Помпей остановился и с большим вниманием стал рассматривать стол, уставленный жертвенными чашами и кадильной посудой — все тяжелого чистого золота. Хранившиеся тут же в ящичках кадильные вещества и без огня источали мощный, пьянящий запах прогретых солнцем трав Востока и горьковатый аромат диковинных морских водорослей. Особый интерес вызвал у него массивный и в то же время изящный светильник, разветвляющийся, по числу известных планет, на семь тонких, высоких лампад. Еще в Дамаске, откуда Гней привел в Иудею свои легионы, ему говорили, что светильник этот не имеет цены и относится к самым почитаемым святыням богобоязненного иудейского народа.

Прежде чем скрыться за шитым золотом занавесом, Помпей оглянулся, посмотрел на тщедушную фигурку Версавия в обрамлении двух казавшихся гигантами легионеров. Странное, похожее на страх чувство овладело им в это мгновение, но он поборол его, сильной рукой отвел в сторону тяжелый полог. Впрочем, во внутренних покоях он задержался недолго, и начавшие было нервничать телохранители облегченно вздохнули, когда плотная фигура полководца вновь появилась в святилище. На этот раз Помпей не стал смотреть по сторонам, а прямо направился к главным воротам храма. Перешагнув порог, он остановился рядом с Версавием и какое-то время стоял молча, оглядывая открывшуюся взору панораму храмового двора. Отсюда, с верхней площадки лестницы, хорошо просматривался весь город, за стенами которого начинались холмы и склон поросшей лесом горы. Внизу, у разрушенной тараном башни суетились солдаты. Под командой центуриона они разбирали огромную машину и грузили ее части на запряженные волами повозки. У Медных ворот, что напротив восточной стены, под охраной нескольких легионеров сидела группка людей в белых, бросавшихся в глаза одеждах. Версавий скорбно молчал. Помпей взглянул на него искоса, сказал как бы между прочим, бросая слова лениво и безразлично:

— Должен тебя огорчить, мой бедный Захария, гам ничего нет. Вообще ничего. Впрочем, этого можно было ожидать, по-человечески все очень даже понятно…

Захария был жалок. Он еще больше ссутулился и упорно смотрел в мраморный пол, будто старался запомнить рисунок его орнамента, все нанесенные временем и ногами священников щербинки и потертости.

— По-человечески… по-человечески… — бормотал иудей, бессознательно повторяя слова Помпея.

Он вдруг поднял голову и прямо взглянул римлянину в глаза. — Ты знаешь, Гней, — голос Захарии звучал на удивление буднично и просто, — а ведь каждый из нас ответит перед Ним за свои дела. Если уж по-человечески, то у людей нельзя отнимать последнее, что у них есть, — веру.

Помпей вздрогнул, и не потому, что недостойный раб назвал его просто по имени, — Гнеем вдруг овладело то странное, схожее со страхом чувство, что он испытал на пороге Святая Святых. Наблюдая за работой казавшихся с высоты муравьями легионеров, он вдруг сам почувствовал себя таким же маленьким и ничтожным перед величием Бога Захарии. Между тем Версавий продолжал:

— Человек слаб, — говорил он, как бы для себя, уже не глядя на римлянина. — Человек жалок и в побуждениях своих мерзостен, но топтать его бессмертную душу — великий грех. Как слепому нельзя говорить, что любимая его уродлива, так верующему нельзя открывать тайну, на которой зиждется его вера. Впрочем, — иудей улыбнулся одними губами, — слава Создателю, человек с верой в душе никогда и не примет таких слов за правду. Ум человеческий изворотлив и всегда найдет объяснение тому, чего не принимает его сердце.

Помпей не слушал Версавия, думал о своем. На лице его лежала привычная маска холодного безразличия, и лишь изменившееся выражение глаз выдавало владевшее им внутреннее напряжение. — Ты забыл мне рассказать, что стало с вавилонянином. Твой Бог наказал его?

— Мой Бог?.. Наказал?.. — Захария недоуменно пожал плечами. — Неужели ты думаешь, что всемогущий Бог иудеев опустится до мщения какому-то человеку, пусть даже считающему себя великим? Нет, Гней, люди сами воздают себе по заслугам за собственные прегрешения, и поверь, что смерть не самое страшное из достающихся на их долю наказаний. Что ж до Навуходоносора… — Версавий сделал паузу, как если бы тема эта была ему неприятна, продолжил со вздохом. — Гордыня затмила его ум на долгие семь лет, в то время как Создатель милостью своею ниспослал царю перед смертью просветление, чтобы тот мог понять содеянное и раскаяться…

Брови Помпея сошлись над переносицей. Ничего не сказав, он в сопровождении легионеров начал медленно сходить по лестнице. Все так же в задумчивости полководец пересек двор и, остановившись в отдалении, принялся наблюдать за слаженной работой солдат. Две баллисты уже были разобраны и аккуратно уложены на повозки. Предназначенные для отражения атак пехоты — а при хорошем попадании выпушенный из них камень сметал целые шеренги наступающих, — во время штурма эти машины использовались для очистки от иудеев храмовых стен. Теперь их везли обратно в лагерь.

— Большие потери, Фабий?.. — Помпей подозвал к себе руководившего работами центуриона.

— Всего несколько раненых. — Офицер отер ладонью вспотевший лоб. — Правда, они убили Скавра. Ты ведь помнишь декуриона Скавра? Он первый со своими ребятами бросился в пролом. Геройская смерть!

— Да, Скавра жаль, отличный был солдат! — согласился Помпей, но стоявшему неподалеку Версавию показалось, что на самом деле судьба убитого декуриона не слишком заботит полководца.

— Мы поработали славно, — продолжал Фабий, — положили тысяч пять или шесть…

Центурион хотел добавить еще что-то, но Помпей его остановил:

— Ты вот что, Фабий! Расставь своих людей вокруг храма и предупреди, чтобы песчинка из него не пропала. Ты хорошо меня понял?

Глаза полководца сузились, в них появился холодный, жестокий блеск, так что центуриону без дополнительных объяснений стало ясно, что Помпей как никогда далек от шуток. Офицер молча кивнул, готовый бежать исполнять приказ, но Гней его не отпустил.

— И вот еще что, — он кинул короткий взгляд в сторону Версавия. — Разыщи несколько священнослужителей, — всех мы вырезать не могли, — и чтобы завтра же, слышишь — завтра! — в храме возобновились богослужения! О моем приказе доложишь легату.

Фабий преданно, по-собачьи смотрел на полководца. Помпей заставил себя улыбнуться:

— А солдатам скажи, что я ими доволен. Вернемся в Рим — заставлю эти толстые задницы из Сената раздать моим ребятам землю!

Отпуская центуриона, Гней хлопнул его по могучему плечу, устало снял шлем, провел ладонью по коротким, зачесанным на широкий лоб волосам. Ожидавший тут же ординарец подвел коня, ненавязчиво забрал шлем из рук полководца, но тот, вместо того, чтобы поставить ногу в стремя, вдруг повернулся и направился в сторону Версавия. Проходя мимо телохранителей, Помпей коротко бросил:

— Оставьте нас одних.

Тяжело ступая, легионеры отошли в сторону, встали так, чтобы видеть каждое движение Помпея и полностью контролировать ситуацию. В окружении собственных солдат никакая опасность полководцу не грозила, но выучка и привычка следовать одному и тому же порядку довели действия легионеров до автоматизма. Именно эти качества и безупречное владение оружием поставили на колени перед Римом весь цивилизованный мир — от далекой, загадочной Британии до Сирии и Египта. Бесконечные упражнения и походы закаляли не только тело, но и волю: легионер предпочитал со славой погибнуть, но не бежать с поля боя. Дезертиров ждала смерть, и случалось так, что за трусость наказывались целые легионы, и тогда казнили каждого десятого, выбранного среди товарищей по жребию. Но и награды за храбрость и сопутствующая им слава были велики.

Помпей приблизился к Захарии, встал рядом, плечом к плечу, только лицами они были обращены в разные стороны. Версавий мог наблюдать за работой солдат, Гней смотрел на белую громаду храма, величественно устремившегося в темное небо.

— Ты умный человек, Захария, — сказал Помпей неторопливо, как если бы рассуждал вслух, — умный и хитрый. Сегодня ты оказал своему народу великую услугу… — Гней помедлил. — Жаль только, что твои соплеменники считают тебя предателем и таким будут помнить в веках. Если будут вообще… Не мне тебе говорить, история не знает, что такое справедливость. Ее любимчики — тираны и шуты, и еще демагоги, посылающие людей толпами на смерть. Войти в историю можно только по колено в крови, тогда тебя точно не забудут. — Полководец искоса посмотрел на иудея. — А ведь, наверное, больно от мысли, что никто и никогда не узнает правду?..

Версавий пожал тощими плечами, лицо его сморщилось в подобии улыбки.

— Нет, мой господин, не больно. Разочарование и боль — ядовитые плоды жажды славы, я же ничего для себя не жду. — Захария повернул голову, взглянул Помпею в лицо, видимо, желая оценить, поймет ли тот его слова. — Ты, мой господин, плохо слушал твоего раба. Я сказал: человек наказывает себя сам! — но это лишь часть истины. Собственный судья и палач, каждый из нас в глубине души прекрасно знает, когда и за что ему полагается награда и, поверь мне, она не замедлит явиться. Я рад, что ты не тронул храм… рад за тебя! Придет день, когда тебе это зачтется…

— Ты еще имеешь наглость меня хвалить? — в голосе Помпея звучала ирония, но, странное дело, слова Версавия принесли ему облегчение.

— Прости, мой господин! — иудей склонил лысую голову в венчике седых волос. — Я думал, слова мои будут тебе приятны. Твой раб покорно ждет приказаний!

Помпей повернулся на каблуках и, твердо шагая, направился к державшему коня ординарцу. Захария Версавий семенил за ним, улыбаясь чему-то в бороду. Поджидавшая полководца свита расположилась поодаль, гарцевала по ту сторону огромного пролома в каменной стене. Длинные обоюдоострые мечи блестели у поясов всадников, глухо мерцала медь панцирей и притороченных к луке щитов. Здесь же ожидали приказа выступать два турма кавалеристов охраны. Сдерживая лошадей, они образовали строй, длинные пики устремились в темное, наливающееся красками заката небо. Помпей вставил мысок кованого сапога в стремя и в следующее мгновение уже сидел в седле, поправляя на плече короткий плащ. Вороной норовистый жеребец поднялся на дыбы, но твердая рука седока сейчас же его укротила. Жаждущий скачки конь от нетерпения грыз крупными зубами удила, поводил огромным, бешеным глазом. Помпей выпрямился в кавалерийском седле, готовый дать шпоры, как вдруг его внимание привлек бежавший через храмовый двор Фабий. Следуя за ним по пятам, два легионера волокли по земле какого-то мужчину в рваных белых одеждах. Недовольный задержкой, Помпей нахмурился, натянул поводья:

— Ну, что еще там?

— Этот человек, — центурион остановился в паре метров от всадника, перевел дыхание, — он утверждает, что владеет какой-то тайной, но готов открыть ее лишь одному из полководцев.

— Что ж, я слушаю. — Успокаивая коня, Помпей похлопал его по круто выгнутой шее.

— Ну же, говори! — Фабий повернулся к пленнику, вполсилы ударил его по лицу. Голова мужчины мотнулась из стороны в сторону, он застонал. Давая несчастному время прийти в себя, Помпей обратился к центуриону и сопровождавшим его легионерам:

— Где вы его поймали?

Один из солдат выступил на шаг вперед:

— Наша манипула, мы сражались в Верхнем городе, в районе старого рынка. Да и не то, чтобы сражались, — облизал он пересохшие губы. — Бой уже кончился, и мы строились походным порядком, когда этот вот, — легионер показал рукой на пленника, — напал на нас с мечом…

— Один? — недоверчиво усмехнулся Помпей.

— Один! — подтвердил легионер. — Напал один, в то время как какие-то люди в таких же белых одеждах наблюдали за происходящим с холма. Мы их на всякий случай тоже прихватили. А этот, — солдат опять взглянул на пленника, будто все еще ожидал от него подвоха, — он заколол наших троих и уже повалил меня, как вдруг бросил меч и закричал, что должен видеть кого-нибудь из римских военачальников. Он бешеный, он совершенно бешеный!..

Помпей с интересом посмотрел на стоявшего перед ним мужчину. Тот был худ, но широк в груди и от природы крепко сложен. Приятное, с правильными чертами лицо в окаймлении короткой темной бороды, носило следы побоев. Длинные, разобранные посредине на пробор волосы были перехвачены через лоб широкой, пропитавшейся кровью лентой.

— Он мог убежать, он мог убить меня и убежать, но не сделал этого! — все не мог успокоиться легионер, но Помпей остановил его властным движением руки.

— Ты хотел говорить — говори, — обратился он к пленнику. — Я тебя слушаю. Отпустите его.

Солдаты отошли на шаг назад. Оставшись в одиночестве, мужчина пошатнулся: он все еще нетвердо стоял на ногах. Руки его были стянуты за спиной веревкой.

— А ты кто, легат? — пленник с недоверием оглядел простые доспехи Помпея, мало чем отличавшиеся от вооружения рядовых кавалеристов. Угол его разбитого рта кровоточил, изогнув шею, мужчина промокнул его о ткань рубахи на плече. — Как мне тебя называть?

— Как называть? — усмехнулся полководец. — Ну, скажем, зови меня, как все римляне, — Гней.

— А ты не врешь? — продолжал сомневаться пленник. — У тебя, действительно, есть власть над этими людьми? Ты можешь послать их на смерть?

— В этом не сомневайся! — самодовольная улыбка выплыла на круглое лицо Помпея. Было что-то смешное и трогательное в манере мужчины выспрашивать и не доверять полученным в ответ словам. — Хочешь — спроси их сам, они подтвердят.

Помпей обвел взглядом начавших собираться вокруг легионеров. Солдаты одобрительно загалдели. Мужчина выпрямился, вызывающе и гордо посмотрел на полководца:

— Что ж, Гней, тогда знай: я, Андрей из Аскелона, тебя обманул! У меня нет никакой тайны!

— Обманул? — совершенно искренне удивился Помпей. — Но зачем? Ты же не надеешься на то, что после убийства моих солдат, я дарую тебе жизнь? В чем смысл твоего обмана?

Окружавшие их плотным кольцом легионеры зароптали. Многие бросали работу и спешили присоединиться к толпе, в центре которой на вороном коне возвышался их главнокомандующий. Те, кто опоздал к началу разговора, теребили впередистоящих, пытаясь узнать что происходит.

— В чем смысл?.. — во взгляде мужчины мелькнула тень насмешки. — Ты все равно не поймешь. — Голос Андрея изменился, стал задумчивым. Теперь он смотрел куда-то в сторону, где за окружавшей город крепостной стеной начинались поросшие зеленью холмы. — Да и не все ли тебе равно?

Как будто вернувшись из далекого далека, пленник с кроткой улыбкой смотрел на Гнея.

— Если ты ищешь смерти, — вслух попытался разгадать загадку Помпей, — тогда почему не встретил ее там, у старого рынка, с оружием в руках? Пасть на поле боя и не отступить — великая честь!..

Гней вдруг поймал себя на том, что говорит все это не для пленника, а для окружавших их плотной толпой легионеров. По своей старой привычке он никогда не упускал малейшей возможности укрепить боевой дух своих солдат, вбить в их медные головы простые, а потому неоспоримые истины, на которых держится любая армия.

Андрей из Аскелона молчал.

— Что ж, — полководец притворно вздохнул, — говорят, ты храбро дрался, а посему я дарую тебе право умереть, как солдату, от меча!

Посчитав, что дело таким образом решено, Помпей тронул было повод, но пленный сделал шаг ему навстречу, четко и громко сказал:

— Я не солдат!

В устремленном на него взгляде ярких карих глаз, в позе Андрея, в его горделивой осанке Помпей прочел вызов. Долгие годы изо дня в день он тренировал сдержанность и холодность мысли, но тут вошедшая в поговорку выдержка Гнея изменила ему. Кровь бросилась в лицо, мощная рука сжала поводья с такой силой, что пальцы побелели. Слепая ненависть и неистовый гнев разом захватили полководца.

— Тогда, — произнес он, выговаривая слова сквозь стиснутые зубы, — ты умрешь, как взбунтовавшийся раб, на кресте!

Помпей выпрямился в седле, встал в стременах. Он уже набрал полные легкие воздуха, чтобы выкрикнуть: распять его! немедленно! сейчас! — как вдруг почувствовал, что кто-то с отчаянной силой тянет его вниз за полы одежды. Гней обернулся. Снизу, едва ли не из-под брюха лошади, на него смотрел Версавий. В его пристальном взгляде было что-то, что заставило полководца остановиться, разом охладило владевший им гнев. Помпей вдруг физически почувствовал тяжесть неумолимого хода истории и свою к ней принадлежность, и, как совсем недавно, животный страх сдавил его горло. Казалось, кто-то бесконечно огромный и могущественный смотрит на него печальными глазами иудея.

— Ты совершаешь ошибку, Гней! — одними губами прошептал Версавий, но Помпей расслышал каждое слово. — Дай мне поговорить с этим человеком.

Смертельно побледнев, полководец опустился в седло. Повинуясь жесту, легионеры расступились. Помпей привычно расправил плечи, гордо откинул назад большую голову. Вид его был величественен. Гней тронул коня, сдавил его вздымающиеся бока шпорами, пустил рысью и тут же бросил в галоп, помчался по улицам притихшего, поверженного Иерусалима. Впереди стеной, защищая собой полководца, скакал во весь опор первый турм охраны. Застоявшиеся лошади несли радостно и легко, все наращивая и наращивая шаг. Блестели доспехи, развивались от стремительной скачки короткие плащи. И не было на Земле силы, способной остановить гордого сына великого и непобедимого Рима!

Поднявшийся с заходом солнца ветер разогнал висевшую над Иерусалимом хмарь. В разрывах между истончившимися облаками проступили по-южному крупные, яркие звезды. Над Иудеей повисла огромная кроваво-красная луна. Мощный аромат трав смешивался с запахом разожженных легионерами костров. Лагерь римлян был разбит к северу от города, на пологом склоне горы, так, чтобы он хорошо просматривался с крепостной стены. Основательность и тщательность, с какими солдаты возводили укрепления, строили многочисленные башни и рыли рвы, не могли не оказать воздействия на защитников Иерусалима. В геометрической правильности и продуманной расстановке многочисленных палаток была для осажденного города какая-то обреченность, как если бы иудеям давали понять, что легионы пришли сюда на века. На самом деле возведение укрепленных лагерей на территории противника было самой обычной практикой римлян, воевавших во взбунтовавшихся провинциях. Детальная продуманность действий и строжайшая дисциплина на поле боя и в быту действительно впечатляли: создавалось ощущение, что имеешь дело с единым разумным организмом. Согласно парадоксальной логике полководцев, лучше было проиграть проводимое по заранее составленному плану сражение, чем одержать победу, благодаря счастливой случайности. Каждое поражение, считали они, дает пищу для ума, позволяет понять ошибку и никогда ее больше не повторять. Такая прямолинейность и предсказуемость римлян раздражала Версавия, но он не мог не отдавать должного эффективности их действий.

Впрочем, в этот поздний ночной час Захарию занимали совсем иные мысли. Потоптавшись немного у огромного, поставленного в центре лагеря шатра, резиденции Помпея, он тяжело вздохнул и отвел в сторону закрывавший вход полог. В маленькой комнате, где он оказался, находился дежурный офицер, в углу на подстилке спал в обнимку со своим инструментом трубач-сигнальщик. Два телохранителя в полном вооружении замерли у дверей во внутренние покои. После взятия Иерусалима Помпею предлагали жить в верхнем городе, в роскошном царском дворце по соседству с башней Гиппика, но полководец отказался — предпочел из соображений безопасности остаться в лагере.

Минут двадцать Версавию пришлось просидеть на раскинутом у стены простом солдатском топчане — его явно не ждали. Горели факелы, удушливый запах масла висел в спертом воздухе, и само время, казалось, не желало идти в мире, где оскверняют святыни. Захария сидел, обхватив руками голову, смотрел в огонь и размышлял о том, как лучше выстроить свою беседу с Помпеем. В том, что полководец рано или поздно его примет, Версавий не сомневался. Как он и предполагал, захваченные легионерами люди в белых одеждах принадлежали к секте ессеев. Даже на фоне религиозного фанатизма Иудеи, секту эту отличали определенные крайности. Проповедуя равенство между людьми, ессеи презирали богатство и хлеб насущный добывали исключительно собственным трудом. Как человек, занимавшийся толкованием закона Моисея, Захария знал, что, веруя в бессмертие души, эти люди особенно пеклись о чистоте нравов и жизнь свою проводили в строгости, любви к Богу и ближним своим. Перебирая в уме все известные ему факты из жизни ессеев, Версавий пытался определить, что именно должен он рассказать Помпею, а что утаить. Если к туземной политике и расстановке сил на местной политической арене римляне еще проявляли какой-то интерес, то подробности религиозных учений и философские взгляды различных школ завоевателей совершенно не интересовали. У Версавия были все основания полагать, что в этом отношении иудейский народ представлялся Помпею некой однородной массой, и убеждать полководца в обратном Захария был не настроен. Ушедший в собственные мысли, он вздрогнул, когда дежурный офицер коснулся его плеча.

Смежное помещение, куда Версавий был препровожден, разительно отличалось от приемной. Сразу чувствовалось, что зал велик, хотя освещен был лишь его центр, где на ложе возлежал полководец. Рядом, на придвинутом вплотную столе, в огромной золотой вазе лежали фрукты, пламя свечей играло на стенках изящного, арабской работы кувшина, отражалось в налитом в кубок темно-красном вине. В воздухе плавал тонкий аромат восточных курений.

Семеня от дверей, Версавий приблизился, остановился на грани света и тьмы, поглотившей стены зала. Он не сомневался, что несколько пар глаз следят за каждым его движением и столько же ушей ловят каждое его слово:

— Приветствую тебя, мой господин! — Версавий скромно и низко поклонился.

Помпей кинул в рот сладкий финик, сплюнул косточку в золотую с греческим орнаментом чашу. Захария видел, что полководец пребывает в добром расположении духа и, пожалуй, склонен к беседе. Взятие Иерусалима и перспектива скорого возвращения в Рим, где его ждал триумф, настраивали на приятные мысли. Он только что наградил отличившихся при штурме храма солдат и теперь мог позволить себе насладиться жизнью.

— Что не спится тебе, мой Версавий? — спросил Помпей вместо приветствия и чему-то улыбнулся. — Или мучают мысли? Выпей доброго кипрского вина или хочешь фалернского? Эй, кто там! — крикнул он куда-то в угол, и тут же черный, словно сама темнота, раб бегом притащил выгнутое, без спинки, кресло. — Пей, Версавий! — полководец смотрел, как плотная струя из кувшина наполняет второй кубок. — Жизнь коротка и победы в ней случаются нечасто. Ты ведь рад нашей победе, а Версавий?

— Да, мой господин, я рад! — Иудей с поклоном взял предназначавшийся ему кубок и прикоснулся к вину губами. Оно, действительно, было отменным, но пить Захария не стал. Наступившее затем молчание он расценил как предложение изложить причину своего позднего визита. Глядя прямо на Помпея и аккуратно подбирая слова, Версавий сказал:

— Выполняя твой приказ, мой господин, я сегодня вечером провел дознание. Я думал, тебе будет интересно узнать о его результатах. Человек, называющий себя Андреем из Аскелона, и его последователи принадлежат к секте фанатиков. — Захария замолчал, но все же, счел нужным уточнить: — Люди называют их ессеями. — Он еще немного подумал и добавил: — Они весьма склонны к разного рода крайностям.

В наступившей тишине косточка финика со звоном ударилась о край золотой чаши. На лице Помпея было написано удивление, но Версавий не сомневался, что полководец прекрасно помнил, о ком шла речь. Тем не менее Гней спросил:

— Какой Андрей, какие последователи? Ты мучаешь меня загадками, Версавий! Час поздний, день был труден!..

— Прости, мой господин, я ухожу. — Захария сделал движение идти, но остался стоять. — Тот человек, что лгал тебе, будто бы знает тайну. Ты приказал завтра утром его распять…

Глаза Захарии и Помпея встретились.

— Ах, этот! — Лениво махнул рукой полководец. — Я уже успел забыть. Что тебе в нем?

— Не гневайся на мои слова, Помпей, — иудей сжался, будто в ожидании удара, лысую голову втянул в плечи, руки сами собой сцепились в замок. — Я прошу тебя с ним поговорить. Думаю, Андрей согласится…

— Что?! — Помпей резко сел на ложе, с нескрываемым удивлением уставился на Захарию. — Ты не в своем уме, Версавий!

Иудей молча наблюдал, как вино из опрокинутого кубка тоненькой струйкой льется на армянский ковер белой шерсти. По цвету и консистенции оно напоминало кровь. Пятно медленно расползалось.

— Со мной Андрей говорить отказался, — продолжал Захария, как ни в чем не бывало, — зато мне удалось расспросить его последователей, людей, надо сказать, на удивление простых и искренних…

Помпей сидел, плохо понимая, что происходит и почему он должен слушать речи ничтожного иудея, но слова Версавия странным образом его завораживали.

— Легионеры изловили шестерых, а всего их человек двадцать-двадцать пять — тех, кто слушал его проповеди. — Взгляд Версавия обволакивал, речь лилась ровно, почти без пауз. — Среди них есть одна женщина, местная проститутка, лишь недавно примкнувшая к церкви. Так они называют свою отделившуюся от других общину. — Версавий поставил кубок на стол. — Поговори с Андреем, мой господин. Я никогда не давал плохих советов, и тебе не в чем меня упрекнуть.

Полководец колебался.

— Ты действительно служил мне верой и правдой… — начал он нерешительно, — но я не могу понять, что может сказать мне какой-то приговоренный к распятию раб…

— Не торопись судить. Эти люди молчат даже под пыткой, всячески жалея собственных палачей, но если соглашаются говорить, если считают это необходимым, то к словам их стоит прислушаться. Что-то подсказывает мне, что тебе Андрей скажет многое. Я могу его позвать, он ожидает в соседней палатке под охраной декуриона.

Помпей чувствовал на себе внимательный взгляд Версавия, как будто тот хотел его о чем-то предупредить. В невидимой глубине шатра открылась дверь, и ноздрей Гнея коснулся тонкий аромат розового масла: там, в алькове спальни, полководца ждала женщина.

— Хорошо! — Помпей повелительно махнул рукой. — Приведите! О чем я должен его спросить?

— Его не надо спрашивать, мой господин, главное — не мешать ему говорить. — Версавий вдруг улыбнулся. — Если позволишь, я буду тайно присутствовать при разговоре…

Не дожидаясь ответа, Захария шмыгнул в угол и сразу же растворился в густой темноте. Несколько минут Помпей сидел в одиночестве, глядя прямо перед собой на разлитое на столе вино. Трудно сказать, думал он о море пролитой в тот день крови или пытался предугадать, как сложится его судьба по возвращении в Рим, но только, когда дверь отворилась, полководец не сразу поднял голову. Не спешил и Андрей. В молчании рассматривал он сидевшего перед ним на ложе, погруженного в собственные мысли человека. Наконец, Помпей заговорил.

— Время позднее, — сказал он устало. — Если тебе есть что сказать — говори. Завтра ты окончишь свою жизнь на кресте.

Полководец откинулся на ложе, смежил тяжелые, будто налитые свинцом веки. Прилипчивая муха крутилась вокруг окровавленного лба пленника, пытаясь ее отогнать, Андрей с силой помотал из стороны в сторону головой.

— Как мне тебя называть? — спросил он, поняв тщетность своих попыток.

— Ты уже спрашивал, — зевнул Помпей.

— Да, но теперь я знаю, кто ты!

— Не думал, что для тебя это имеет значение! — ядовито заметил Гней.

Мужчина вспыхнул, кровь бросилась ему в лицо. Из своего угла Версавий наблюдал за смущением ессея.

— Значит, тебе уже кое-что обо мне рассказали! — Андрей бросил быстрый взгляд в темноту. — Уверен, этот гнусный фарисей Захария и теперь наблюдает за мной. Что ж, пусть знает — все равно это знание не пойдет ему на пользу! — пленный облизал разбитые, спекшиеся губы, было видно, что ему больно говорить. — Я, Гней, — произнес он с трудом, — я должен просить у тебя прощения. Нельзя убивать людей, кто бы они ни были, а я в порыве безумия убил твоих солдат. Прости меня, разум мой помутился, когда я узнал об избиении священников в храме. Мне теперь долго искупать этот грех. Прости!

Начав говорить, Андрей все больше увлекался, в словах его чувствовались жар и томление души.

— А ведь я сам учил, что основа веры — Его любовь к нам, что и люди должны любить и беречь друг друга. Там, в верхнем городе, сатана попутал меня, мне вдруг показалось, что с мечом в руках можно добиться высшей справедливости. И только когда руки мои дымились от крови, Господь ниспослал мне вразумление. В дарованном мне озарении я вдруг понял, что долг мой — искупить великий грех всех людей, за который Он предал иудеев в твои, Гней, руки, попустил тебе свершить святотатство. Мученичеством своим я должен заплатить за распри, за ложь и братоубийство, тьмой египетской навалившиеся на мой народ. Я должен сказать людям так, чтобы услышал каждый: Бог вас любит, живите, как братья, и вы будете спасены в веках! Повязка спала с глаз моих, я бросил меч…

Андрей вдруг пошатнулся, силы оставили его. Помпей жестом приказал дать пленному вина. Тот пил жадно, вино струилось по бороде, заливало белую, липшую к худому телу рубаху. Когда кубок отняли от губ, ессей улыбнулся:

— О тебе, Гней, я сегодня тоже думал… — В словах Андрея Помпею вдруг почудилось сочувствие. — Тебе надо раскаяться в содеянном. Какова бы ни была церковь, никому не дано входить в Святая Святых. У людей нельзя отнимать веру…

Полководец криво усмехнулся:

— Ты повторяешь слова друга твоего Захарии!..

— Возможно, — отрезал Андрей, — только вера у нас разная. Кто-то верит в божественный дух, кто-то поклоняется букве выдуманного человеком закона, но речь теперь не о том! Я силой, данной мне Господом, прозреваю, что народу иудейскому предстоят жестокие испытания. Будет он рассеян по всей земле, гоним и презираем, в то время как страну его станут топтать завоеватели. Иерусалим! Иерусалим! Я плачу и скорблю о судьбе твоей! Только новая церковь и истинная вера могут укрепить дух моего народа, дать ему в трудный час опору!

— И этому ты учил тех, кто шел за тобой? Мне говорили, они люди простые и недалекие…

— И здесь постарался Захария! — усмехнулся Андрей. — Конечно, они не изощрены в толковании Талмуда, как фарисеи, но сердца их открыты, а это главное…

Пленник хотел добавить еще что-то, но сдержался. В наступившей тишине было слышно, как тяжело, с присвистом дышит стоявший за спиной Андрея декурион. Помпей не спешил прерывать молчание, внимательно изучал греческий орнамент, вившийся по краю золотой тарелки. Вдруг резко вскинул глаза:

— И ты не солдат?

— Нет, Гней, я не солдат! — с трудом улыбнулся пленный.

— Что ж!.. — полководец долгим взглядом окинул фигуру стоявшего перед ним мужчины, остановился на его лице. — Завтра утром, после бичевания, тебя распнут на кресте. Я позабочусь, чтобы ты не слишком страдал.

Андрей твердо встретил взгляд Помпея, сказал просто:

— Спасибо, Гней!

Когда пленного увели, Помпей наполнил свой кубок вином, выпил залпом до последней капли. После разговора с ессеем у него осталось чувство незавершенности, будто что-то между ними было недосказанным. Версавий, меж тем, уже покорно стоял у кромки света, но полководец не желал его замечать. Раздражение, которое последнее время начал вызывать у него этот человек, вдруг усилилось, превратилось в глухое недовольство, хотя, если бы кто-то и посмел спросить Помпея, Гней вряд ли смог назвать хоть какую-то причину. Более того, он вполне отдавал себе отчет в том, сколь значительную роль сыграл иудей в практически бескровном захвате Иерусалима.

Помпей сошел с ложа, заложив руки за спину, принялся расхаживать по мягкому ковру, то углубляясь в тень, то снова вступая в круг света. Пламя свечей дышало, тень от стола дрожала на мелких завитках белой шерсти. Версавий ждал. Гней остановился, исподлобья взглянул на фарисея.

— Мой господин! — мягко, обволакивающе зашелестел Захария, голос его звучал льстиво. — Сегодня выдался трудный день. Может быть, тебе будет угодно подышать перед сном прохладой ночи?..

Версавий мельком посмотрел в темноту и ненавязчиво отстранился, освобождая полководцу дорогу к выходу из зала. Удивляясь самому себе и внутренне недоумевая, Гней направился к дверям, у которых застыли два легионера. При его появлении в приемной дежурный офицер вскочил на ноги. Помпей успокоил его жестом и, преследуемый по пятам Версавием, вышел на лагерную площадь, где имел обыкновение разбирать возникавшие споры и вершить суд над провинившимися солдатами. В этот поздний час она была пуста. Совершавший обход патруль приветствовал своего главнокомандующего и скрылся в проходе между палатками. Огромная кроваво-красная луна висела над Иудеей, заливая мир ярким светом. Гней вдруг вспомнил, что видел такую луну в ночь, когда к власти в Риме пришел кровавый диктатор Луций Сулла.

В молчании они отошли шагов пятнадцать вверх по склону. Отсюда хорошо были видны окружавшие Иерусалим мощные стены с массивной башней над Дамасскими воротами, от которых начиналась дорога в Самарию. Помпей знал, что теперь происходит в темном, без единого огонька, городе, какой первобытный ужас должны испытывать перед бандами мародеров его уцелевшие жители. Сложив на широкой груди руки, он ждал объяснений. Они не замедлили последовать.

— Мой господин! — Захария говорил тихо, очевидно, опасаясь, что их могут подслушать. — Яви свойственную тебе мудрость и выслушай раба твоего. Этот человек из Аскелона, он достоин жалости, потому как не знает, что творит. Нет сомнения, он искренен и честен и народу иудейскому желает блага и добра, но последствий своих шагов по молодости и неопытности Андрей представить не может. — Версавий бросил короткий, но цепкий взгляд на Помпея. Он знал, что, как солдат и человек не слишком далекий, тот ценил мужество и открытость. Захария продолжал: — Я, верный твой слуга, хочу предостеречь моего господина от губительной ошибки и просить тебя Андрея помиловать…

— Помиловать?! — удивление Помпея не знало границ. — Но этого мои солдаты не поймут и будут правы! Да и как ты, после всех ругательств, которыми он тебя наградил, можешь просить о помиловании своего врага? Завтра же он будет казнен на кресте!

Версавий склонил голову, грустно улыбнулся:

— Именно этого Андрей от тебя и добивается… Он провоцировал тебя, Гней! — Захария снизу заглянул в глаза полководца. — Цель его — быть распятым и принять мученическую смерть, неужели это не ясно? И, если ты позволишь, я расскажу тебе, что за этим последует.

Помпей молчал.

— Все дело в том, — продолжал Захария, — что со времен седых пророков, со времен царей Давида и Соломона народ иудейский пребывает в состоянии религиозной экзальтации. Мы все, каждый из нас, чем бы он ни занимался, ждем мессию, посланца Бога, который избавит нас от жестокости и тягот бренной жизни… — Версавий усмехнулся: — Возможно, от самих себя!.. Ты можешь назвать это массовым психозом или фанатизмом, но с этим ожиданием мы идем по жизни. Теперь представь, как поведут себя люди, узнав, что римляне распяли того, кто нес в народ учение о новой вере! Последователи Андрея разнесут весть об искупительной жертве в мгновение ока, и нет в мире ничего более заразительного, чем искренняя вера в чудо, жажда быть к нему причастным. «Мессия пришел! — будут кричать на каждом углу юродивые: — Мессия, которого Помпей распял!»

Версавий выдержал длинную паузу, в течение которой Гней не произнес ни слова.

— Ты, кажется, говорил, что собираешься вернуться в Рим через Киликию? — грустно улыбнулся Захария. — Забудь об этом! Забудь о Риме, потому что не пройдет и недели, как вся Иудея будет охвачена пожаром восстания. В едином религиозном порыве собственные многочисленные розни будут немедленно забыты, зато припомнятся все обиды, нанесенные иудеям римлянами и, в первую очередь, осквернение Святая Святых и храма. Как, распять посланца Бога? Того, кого ожидали деды и прадеды! Да за такое не то, что убить — по кусочкам изрезать мало! Ты ведь видел сегодня, с каким фанатизмом дрались окруженные со всех сторон иудеи. Не пройдет и двух недель, как от твоих легионов не останется ни единого солдата, и тебе сильно повезет, если сам ты успеешь броситься на собственный меч! — В свете луны огромные глаза Захарии влажно блестели. Потом?.. Потом все поймут, что ошиблись, станут в раскаянии рвать на себе волосы, посыпать голову пеплом, но это будет потом, мы с тобой этого не увидим! Порой и песчинка вызывает сметающий все на своем пути камнепад — ты же, Гней, раскачиваешь огромный валун!

Поверх головы Версавия полководец смотрел на залитый лунным светом Иерусалим. В этом призрачном свете крыши и стены домов казались белыми в сравнении с угольной чернотой изломанных теней. Где-то в нижнем городе за акведуком к небу взметнулось пламя пожара.

— Легионы меня не поймут.

— Я думал об этом, — не замедлил успокоить Помпея Версавий. — Твои солдаты такие же люди, как и все, и им свойственны жалость и сострадание. Ты ведь помнишь, я рассказывал, что среди ближайших последователей Андрея из Аскелона есть одна женщина, Мария. Я уже говорил с ней, она присоединилась к церкви совсем недавно, и нет сомнения, что ее удастся уговорить. Женщинам часто кажется, что они любят Бога, в то время как любят они мужчину, любящего Бога. — Версавий мелко захихикал, сморщившееся лицо его показалось Гнею маской какого-то лесного божества. — Завтра утром перед казнью в присутствии твоих солдат Мария будет валяться у тебя в ногах и просить милости для своего любимого. Она будет рвать на себе одежды и кричать, что он безумен, что нельзя карать человека только за то, что он страдает одержимостью. Между прочим, у женщины красивое тело, я и сейчас в точности вижу, как надо сыграть эту сцену. Клянусь Юпитером, она доставит большое удовольствие зрителям…

— Ты уже и клянешься на римский манер, мой Версавий! — пренебрежительно заметил Помпей, но Захария не обратил внимания на это замечание.

— Поверь мне, — продолжал он, — тебя никто не осудит. Победитель имеет право на милосердие. И те юродивые и блаженные, кто разжигал бы пожар религиозного бунта, пойдут по Иудеи, восхваляя Помпея Великого, милостивого и мудрого полководца Рима!

Гней вдруг почувствовал, что устал, что ему хочется закрыть глаза и тем закончить этот бесконечный день.

— Что станет с Андреем из Аскелона? — спросил он почти безразлично.

— О, этот человек больше не опасен! — засмеялся Захария. — Несостоявшийся мученик вызывает только жалость и насмешку. Но, если ты так считаешь, через день-другой его можно на всякий случай отравить…

Двинувшийся было к своему шатру Помпей обернулся так резко, что семенивший следом Версавий едва на него не натолкнулся. Долгим, изучающим взглядом смотрел Гней на замершего перед ним иудея, и вдруг какая-то странная, кривая улыбка тронула его губы. Ему вдруг показалось, что он, человек, от слова которого зависит жизнь тысяч и тысяч людей, играет в происходящем какую-то мелкую, незначительную роль, и прежнее чувство принадлежности истории свинцовой тяжестью навалилось на плечи полководца.

— Знаешь что, Версавий, — сказал Помпей с расстановкой, — я иногда смотрю на тебя и думаю: кто же ты есть на самом деле? И порой мне кажется, что ты послан самой преисподней!

Легкое облако наползло, закрыло огромную луну, землю окутала мгла, но Гней был уверен, что Захария улыбается. Голос фарисея едва слышно прошелестел:

— Мой господин преувеличивает скромные возможности своего раба…


— Достаточно! — прервал Куркиса черный кардинал.

Транквиил вздрогнул от неожиданности. Похоже было, что он продремал с открытыми глазами все то время, пока ответственный секретарь читал материалы дела. Сонными были и лица многих из членов делегаций обоих департаментов, и только Ксафон из своего угла пожирал глазами высокое начальство. Голос у него, конечно, блеющий и противный, думал Нергаль, поглядывая на беса второго разряда, и внешность дряблая и мерзопакостная. Правда, и нужен он не для того, чтобы играть героев-любовников или петь в опере. Хоть и мелкая пакость, но шустрый и услужливый: если с ним грамотно поработать, можно воспитать отпетого негодяя. Начальник службы тайных операций вытащил из кармана пиджака вечное золотое перо и что-то пометил в лежавшем перед ним массивном блокноте. Присутствующие почтительно ждали, когда он закончит писать.

— Вот что я подумал, — Нергаль со щелчком надвинул на ручку колпачок. — Ситуация с маятником всемирного времени, если он, конечно, существует… — подчеркивая собственную осведомленность, черный кардинал тонко улыбнулся. — Так вот, что бы мы здесь ни решили, по большому счету это ничего не меняет. Интересующий нас индивид… — Нергаль сверился со своей записью, — раб божий Андрей, должен определиться со своими, назовем это, пристрастиями и решить, куда он, идя из жизни в жизнь, держит путь. Поэтому, я считаю, что ему необходимо дать дополнительное время, так сказать, овертайм. Ну, скажем, год. Пусть себя покажет, тем более, как мы уже убедились, в прошлом у него случались забавные ситуации. Кстати, кто он по гороскопу?

— Собака, экселенц! По восточному гороскопу раб божий Андрей — собака, — успел вылезти раньше других Ксафон.

— А занимается чем? — на этот раз вопрос был адресован непосредственно бесу второго разряда.

— Обычный бродяга, каких теперь тысячи перемогаются по всей России! — Поощренный высоким вниманием, Ксафон едва ли не светился от гордости.

— Вот и прекрасно, — подытожил Нергаль. — Посмотрим, в какую сторону склонит чашу весов год бродячей собаки!

— Мы, в принципе, согласны! — Транквиил закивал головой с такой силой, что крупные завитки его длинных волос задергались пружинками.

— Я еще недоговорил! — грубо перебил ангела черный кардинал. — В этом деле, — продолжал он, поигрывая авторучкой, — есть одно обстоятельство, которое может нарушить наши планы. Нет никакой гарантии, что раб божий Андрей не будет и дальше водить нас за нос. Я, лично, прекрасно знаю такую породу людей, научившихся жить между Добром и Злом, ни к одному из них не приближаясь. Эти эквилибристы на проволоке бытия существуют как птахи Божьи, — позволил себе сравнение Нергаль, — порхают по жизни, стараясь ни во что не вмешиваться и не задумываться о том, зачем Он послал их на Землю…

— А, действительно, зачем? — ехидно поинтересовался окончательно проснувшийся Транквиил.

Нергаль холодно улыбнулся. Это был хорошо отработанный, грязный трюк: свести любую дискуссию к обсуждению философских вопросов. Он и сам порой пользовался таким приемом, чтобы сбить оппонента с мысли, но на этот раз цель Транквиил а была иной. Начальник службы тайных операций прекрасно знал, что теперь в отчете делегации светлых сил собственному начальству появится параграф, свидетельствующий о принципиальности позиции, которую она занимала на сессии Большой согласительной комиссии. Такие бюрократические уловки были давно и хорошо известны, но, тем не менее, требовали формального ответа.

— Если вам будет угодно, — произнес черный кардинал с кислой миной, — я могу зачитать официальную формулировку, определяющую отношение Департамента темных сил к этому вопросу.

— Нет, благодарю вас, официальная позиция нам известна. По простоте душевной, — продолжал разглагольствовать Транквиил, — я рассчитывал, что вы обогатите нас своим собственным видением проблемы. — Ангел сладко улыбнулся. — К примеру, считаете ли вы, что определение цели человеческой жизни должно включать в себя понятие свободы воли?

— Если вас так уж интересует мое личное мнение, — хмыкнул Нергаль, — то я совершенно уверен, что Он вывел человеческую породу исключительно в корм клопам. Естественно, это я говорю не для протокола. Однако, не будем отвлекаться! — Черный кардинал холодно и строго взглянул на ответственного секретаря, требуя его активного вмешательства. — Необходимо решить, как поступить с рабом божьим Андреем, чтобы он опять не увильнул от ответа на принципиально поставленный вопрос!

— Да, действительно, во всем этом есть определенная неопределенность… — быстро и невнятно заговорил Куркис, едва способный скрыть охватившее его радостное возбуждение. Он понял, что на этот раз опасность потерять место ответственного секретаря прошла стороной. — В изложенном контексте было бы весьма желательно и, более того, просто-таки необходимо…

— Мы об этом позаботимся! — Транквиил пристукнул ладонью по полировке стола, чем прервал замучившее вконец Куркиса словоизлияние. — Как многие, возможно, знают, — оглядел присутствующих ангел, — внесение осмысленности в человеческую жизнь входит в наши прямые служебные обязанности! Можете так и отметить в протоколе, что Департамент светлых сил не оставит раба божьего Андрея своими заботами.

— Ну и прекрасно! По крайней мере, мои коллеги готовы хоть за что-то отвечать! — Нергаль отодвинулся от стола и резко встал. — Не могу обещать, что буду жить в предвкушении нашей следующей встречи…

Не прощаясь, с высоко поднятой, напоминавшей хищную птицу головой, он гордо покинул зал заседаний Большой согласительной комиссии. Начальник службы тайных операций прекрасно знал, что в своих попытках повлиять на жизнь раба божьего Андрея Департамент светлых сил не останется в одиночестве.

Слишком велика ставка, чтобы пустить это дело на самотек, — размышлял Нергаль, выступая из астрала в маленьком, затерявшемся среди зеленых холмов Шотландии замке, где временно находилась его резиденция на Земле. Однако, насколько очевидна была черному кардиналу цель, настолько же туманно вырисовывались перед ним средства ее достижения.

Может быть, это потому, что Альбион туманен, как целое? — усмехнулся он, устало снимая пиджак и передавая его на руки подоспевшему камердинеру. — Если в организации деятельности Департамента светлых сил было много от богемы, от Союза писателей, где каждый норовит втиснуться между Гомером и Достоевским, то работа его службы тщательнейшим образом планировалась. Тайные операции и на Земле имеют большую специфику, а уж в тонких мирах и подавно. Апостолам и праведникам проще, — продолжал размышлять Нергаль, неспешно развязывая модный галстук, — их ведет Провидение, в то время как его департаменту приходится все заранее предусматривать. Конечно, это не относится впрямую к таким второстепенным и малозначимым подразделениям, как «Бюро по оказанию содействия греховодникам» Управления мелких пакостей или «Подотделу по работе с висельниками». У них и задачи попроще, и спроса никакого, давай только в преисподнюю своевременно статистику…

Черный кардинал повернулся спиной к камердинеру, надел теплую домашнюю куртку из мягкого бархата.

— Спасибо, Джеймс, спасибо, голубчик! — Нергаль мельком посмотрелся в огромное старинное зеркало, поправил ногтем тонкий, ниточкой, ус. В сопровождении огромного негра в белой ливрее и перчатках начальник службы тайных операций прошел в большой светлый зал, открытые окна которого выходили на зеленую лужайку. С улицы тянуло свежестью и влагой, пламя свечей отражалось в зеркалах, загадочно мерцало начищенное до блеска серебро. Начальник службы тайных операций устало опустился в кресло у камина, вытянул перед собой ноги в тонких лакированных полуботинках. Негр остановился поодаль, зная по опыту, что за этим последует. Лакей не ошибся.

— Джеймс, старина, будьте гак любезны, принесите мне немного виски! — попросил Нергаль. — Вы знаете, как я люблю, — побольше льда. День сегодня выдался муторный…

Черный кардинал откинулся на высокую спинку кресла, закрыл глаза. Кадров не хватает, кадров! — вот в чем проблема, размышлял он, прислушиваясь к успокаивающему потрескиванию дров в камине. Факультет темных сил Академии знания не справляется с их подготовкой. Выпускников с дипломами профессиональных негодяев пруд пруди, а серьезное дело поручить некому. Кругом какие-то мелкотравчатые проходимцы и подхалимы вроде Ксафона, готовые разве что на провокацию или средней руки подлость, в то время как темных сущностей, масштаба Калигулы или того же Версавия, днем с огнем не сыщешь. Все сам, все сам!.. Черный кардинал вздохнул, но тут ход его невеселых мыслей был прерван появлением слуги. Легко скользя по начищенному до блеска паркету, Джеймс приблизился, подал на подносе оправленный в серебро хрустальный стакан, на дне которого на палец была налита густого оранжевого цвета жидкость. Отсвет люстр под высоким потолком играл на изломах кубиков льда.

— Спасибо, Джеймс, спасибо! И еще, потушите, пожалуйста, свечи, сегодня нам нечего особенно праздновать. Хочется покоя и темноты.

Тонкой рукой черный кардинал взял с подноса стакан, сделал первый небольшой глоточек виски. За готическими стрельчатыми окнами лежала ночь, холодный свет далекой луны серебрился в тихом, напоенном влагой воздухе. Джеймс с медным колпачком на длинном шесте ходил по залу, тушил свечи огромных люстр под потолком. Достаточно было щелкнуть пальцами — и все они разом бы потухли, но его привередливый хозяин, мало того, что не терпел электричества, так всегда настаивал на том, чтобы все было как у людей. Сам же Нергаль пристально смотрел в камин, в задумчивости наблюдая за пляской язычков пламени, такой же бессмысленной и случайной, как человеческая жизнь. С одной стороны, личное участие в работе Большой согласительной комиссии отнимало у него уйму времени, но с другой, — и это черный кардинал весьма ценил — такая форма деятельности давала массу Пищи для ума. Да и что для него было время, когда впереди простиралась вечность! Нергаль сделал еще несколько глоточков виски с успевшим подтаять льдом. История из жизни Андрея пробудила в его памяти приятные воспоминания, настроила на философский лад. Нет, это была далеко не примитивная операция, такая, скажем, как организация сексуально-политического скандала где-нибудь в Европе или в Америке, — все было сделано изящно, со вкусом, а в результате, начало новой эры человечества удалось задержать сразу на сотню лет. В ту ночь он сам незримо присутствовал в лагере римлян, слышал каждое слово Помпея и Версавия, но, несмотря на это, чтение Куркиса доставило ему удовольствие. Так старики с наслаждением вспоминают достижения ставшей уже достоянием прошлого жизни. Нергаль вообще любил выставлять себя напоказ этаким старчески немощным и бессильным, но горе было тому, кто хоть на мгновение верил его игре. Впрочем, окружение черного кардинала прекрасно знало эту манеру своего высокого начальства и на провокации не поддавалось.

— Скажите, Джеймс… — Черный кардинал поднялся из кресла, со стаканом в руке подошел к распахнутому окну. Применительно к себе начальник службы тайных операций весьма редко употреблял глагол «любить», но Шотландию он именно любил и отдавал себе в этом отчет. Заунывная мелодия волынки и прохлада пасмурного, богатого оттенками зеленого дня будили в нем какие-то древние ощущения, заставлявшие предположить, что, возможно, когда-то и он был человеком.

— Да, монсеньер! — слуга замер у светильника на стене, оглянулся.

— О чем это я?.. — нахмурился Нергаль. — Ах да! Что-то давненько не попадался мне Серпина… Вы же помните Серпину, а, Джеймс?

— Конечно, экселенц! Это ваш тайный советник. Бывший. Вы сами приказали ему не появляться на глаза. Кажется, теперь он находится в ссылке.

— Неужели? Совсем позабыл! Старею, Джеймс, старею! И как он там? — Черный кардинал отвернулся от окна, посмотрел через зал на слугу. Правда, вопрос был явно риторический и ответа не требовал. — Способный был сотрудник, работал с воображением. Вот что, Джеймс, вызовите-ка его ко мне!

— В каком месте и в какую эпоху вы хотели бы его видеть, монсеньер? — Готовый немедленно действовать, Джеймс отставил в сторону шест.

— А какой, собственно, нынче год на дворе? — Нергаль вернулся в кресло, закинул одну тоненькую ножку на другую.

— Двухтысячный, монсеньер! — слуга приблизился, замер по стойке смирно.

— Тысячный?.. — переспросил Нергаль. — А у меня было впечатление, что сейчас несколько позднее.

— Извините, экселенц, я оговорился! Я хотел сказать, что с Его последнего прихода на Землю прошло две тысячи лет, — виновато склонил кудрявую голову негр.

— Это ничего, Джеймс, это ничего! — успокоил его Черный кардинал. — Кто из нас не ошибается?.. Да и тысяча лет туда, тысяча сюда — сущая мелочь. Только больше, пожалуйста, не оговаривайтесь! И вот что: не будем мудрить, вызовите Серпину прямо в сегодня, где-то на пару часов пораньше, чтобы у нас было время поговорить.

— Вы будете принимать его в резиденции?

— Пожалуй, нет. Но мне бы хотелось провести этот чудесный вечер где-нибудь недалеко от дома, скажем, в Лондоне…

Нергаль слабо махнул рукой, отпуская слугу. Рискуя поскользнуться на начищенном паркете, Джеймс бегом удалился из зала.

Какое-то время черный кардинал смотрел на высокие белые двери, за которыми рысью скрылся камердинер, потом, как будто вспомнив о виски, выплеснул его остатки в камин. Против всяких законов физики, вверх, к вытяжке, поднялся ровный столб голубого пламени.

— Что ж, фигуры расставлены, пора делать ход. — Нергаль усмехнулся. — Черные, как всегда, начинают и выигрывают!

У выхода из станции метро «Оксфорд Соркес», там, где торговую Оксфорд-стрит пересекает Риджент, весь день не стихает людской круговорот. Строго одетые, при обязательном галстуке мужчины и всегда спешащие, утянутые в деловые костюмчики женщины смешиваются здесь с радостными по жизни, белозубыми неграми и наводнившими Лондон выходцами из Юго-Восточной Азии. На этом пятачке часто можно встретить раскормленных, громкоголосых американцев и субтильных, престарелых японцев с непременной видеокамерой в руках, которых, судя по их числу и похожести, поставляют из Токио оптом. В этой вечной толчее и неразберихе очень легко потеряться, но и встретиться тоже нетрудно, особенно если знаешь того, кого ждешь.

Плотный, среднего роста мужчина, по-видимому, знал. Нервно теребя в руках неизбежный для Англии зонтик, он рыскал глазами по толпе в надежде не пропустить знакомое лицо, вертел из стороны в сторону лысеющей головой. При взгляде на этого джентльмена невольно создавалось впечатление, что предстоящая встреча имеет для него чрезвычайно важное значение и он многое бы дал, чтобы только не упустить свой шанс. И все же мужчина вздрогнул, когда за его спиной кто-то неспешно и громко покашлял в кулак.

— Простите, Серпина, я, кажется, немного опоздал! — произнес низкий приятный для слуха баритон. Легкий акцент говорил о шотландском происхождении незнакомца.

Серпина резко обернулся. Перед ним стоял невысокий, сухощавый господин в темном, отлично сшитом костюме и подобранной к нему в тон шляпе, из-под широких полей которой на мир смотрели холодные, стального цвета глаза. Во всем облике мужчины было нечто птичье, хотя манера говорить и держаться выдавали его принадлежность к высшему обществу.

Доли секунды Серпине хватило, чтобы выражение его гладкого, сытого, но какого-то помятого жизнью лица преобразилось. Теперь на нем было написано полнейшее счастье, хотя от его визави не ускользнула тень промелькнувшего в глазах страха. Не зная, что делать с собственными руками и зонтом, Серпина неловко прятал их за спину.

— Сэр! — не без труда выдавил он из себя. — Для меня большая честь…

— Пустое, Серпина, не тратьте слова, они вам еще пригодятся. — Нергаль окинул взором подчиненного. — А вы неплохо выглядите. Поправились, по-видимому, отдых пошел вам на пользу… При слове «отдых» тонкие губы человечка сами собой сложились в саркастическую улыбочку. — Вам можно даже позавидовать, — продолжал черный кардинал, поворачиваясь и устремляясь вместе с толпой по переходу на другую сторону улицы. Оказавшись на тротуаре, Нергаль свернул в сторону Пикадилли и пошел против потока людей, которые, как ни странно, уважительно расступались, как волны перед носом океанского лайнера. Серпина же, догнав шефа, пристроился рядом так, чтобы собственным телом прикрывать его от возможных столкновений.

А он измельчал, думал Нергаль, наблюдая, как бывший советник, на манер краба, двигался боком, забегал вперед и заглядывал ему в глаза. Куда-то подевались уверенность и даже налет барственности, место которых заняла мелочная суетливость. Да, видимо ссылка никому не идет на пользу… Впрочем, все это быстро пройдет, если дать ему шанс занять прежнее положение…

Между тем, они свернули с Риджент-стрит и углубились в лабиринт боковых улиц, ведущих к району Мэйфэа. Здесь было меньше машин и прохожие попадались значительно реже. Нергаль шел уверенно, как если бы точно знал, куда они направляются. Заглядывая по ходу в переулки, он бормотал:

— Где-то здесь был паб, в который века полтора назад я заглядывал едва ли не каждую неделю. Ах, какая прошла эпоха, какие люди! Генри Вуд, Диккенс… Вы, случайно, не захаживали на его чтения? Напрасно, это получалось у Чарльза неплохо, многим нравилось. Помнится, и я, бывало, утирал непрошеную слезу…

Так, то ли балагуря, то ли ворча себе под нос, Нергаль в сопровождении Серпины миновал несколько улиц, пока вдруг не остановился.

— А, ладно, вон там, на углу, какое-то заведение, давайте зайдем. Даже в таком консервативном месте, как Лондон, многое меняется, что уж говорить о мире!..

В большом, плотно набитом людьми зале сигаретный дым слоился в несколько ярусов. У высокой стойки с массой разнокалиберных бутылок в красочных этикетках народу было особенно много. Звуки десятков голосов сливались в нестройный хор. Сквозь этот напоминавший море шум то и дело прорывались чьи-то выкрики и взрывы хохота. На стенах паба и в простенках между большими окнами красовалось множество дипломов с замысловатыми подписями и печатями, висели фотографии каких-то команд, а в углу, на полках застекленного стеллажа, посверкивали начищенными боками разномастные кубки.

Оставив своего спутника в углу у освободившегося столика, Серпина на удивление быстро протолкался к стойке и скоро вернулся с пинтой пива и стаканом виски, накрытым тарелочкой с присоленными орешками.

— В точности, как вы хотели, сэр, — ирландское, «Теламорес Дью»! — он поставил стакан перед Нергалем, пододвинул к нему орешки. — Они что-то там празднуют, кажется, кто-то что-то выиграл! — пояснил Серпина, следя за ленивым взглядом, каким его высокий начальник обвел питейное заведение.

— Да, да, всеобщая пьянка на фоне достижений большого спорта, — усмехнулся Нергаль. Он хотел было взять со стола стакан, но тяжелая рука стоявшего поблизости мужчины опустилась на его хрупкое плечо. Ее обладатель в расстегнутом пиджаке и растерзанной, выбившейся из брюк рубашке массивной тушей навис над столиком:

— Эй, приятель, тебе, кажется, не нравятся наши порядки? — На Нергаля взглянули полубессмысленные, налитые до краев пивом глаза. — Я спрашиваю: может быть, ты чем-то недоволен? — мужчина выпрямился и громогласно провозгласил: — Заявляю, что все шотландцы — сволочи и свиньи! Кто с этим не согласен — прошу!

Пьяница засучил рукав пиджака, обнажив мощные мышцы молотобойца. В следующее мгновение он уже корчился на полу, с трудом глотая раскрытым ртом спертый воздух. Стоявший над ним Серпина похрустел пальцами, подозвал к себе пару дружков отдыхавшего у его ног верзилы:

— Эй, ребята, выкиньте эту падаль на улицу, чтобы здесь не смердела! И смотрите — я шуток не люблю!

Проводив глазами вынос бесчувственного тела, Нергаль повернулся к Серпине.

— Спасибо, я ваш должник! Но зачем же так жестоко? Можно было попробовать поговорить, понять его мотивацию…

— Извините, сэр, погорячился! Действовал автоматически, в силу служебной привычки. А мотивация у этих висельников одна: как бы дать кому-нибудь по морде.

— Служебной привычки?.. — озадаченно посмотрел на подчиненного Нергаль. — Чем же вы, друг мой, последнее время занимались? Действительно, вас давно не было видно…

Серпина потупился.

— Возможно, вы помните, сэр, когда я был вашим тайным советником, одна из секретных операций, за которую я нес персональную ответственность, закончилась провалом. Никто не мог предполагать, что Светлые силы вмешаются в дело на самом высоком уровне… Тогда-то в качестве наказания я и был сослан в ад, где все это время служил старшим надсмотрщиком.

— Куда вы были сосланы? — вскинул голову Нергаль. — В ад?..

— Тысяча извинений, сэр! Одичал вдали от цивилизации, перестал следить за собственной речью. Я хотел сказать: в Администрацию исправительных лагерей для грешников-рецидивистов.

Нергаль сделал небрежное движение рукой: мол, ладно, чего уж там! Он прекрасно знал, что в обиходе оперативные сотрудники обоих департаментов Небесной канцелярии прибегали к служебному слэнгу. Полные названия целого ряда служб и управлений были настолько длинны и неудобопроизносимы, что их частенько заменяли аббревиатурами. Именно к таким подразделениям и принадлежала Администрация исправительных учреждений для людей, отбывавших свой срок за упорствование во всевозможных грехах. Правда, в сложившейся ситуации была доля двусмысленности и лицемерия, и доля изрядная! С одной стороны, Департамент темных сил делал все возможное, чтобы при жизни сбить человека с понталыку, в то время как, с другой, в послесмертии, ему же было поручено закоренелых преступников исправлять. Успокаивало лишь то, что, с точки зрения земной логики, где такое встречалось сплошь и рядом, все выглядело в лучшем виде. Что ж до аббревиатуры «ад», то совершенно неизвестным образом она просочилась в нижний мир людей, где и прижилась. Проведенное служебное расследование источник утечки информации не выявило, но для острастки крайнего все же нашли и наказали примерно. Им оказался совершенно деградировавший как темная личность упырь, которого загнали на Марс поднимать там пыльные бури. Иногда в полном отчаянии бедняга, обезумев, бегает по всей планете, кричит, наступает на американские сейсмические приборы, и тогда на Земле регистрируют очередное марсотрясение.

— Ладно, Серпина, все мы грешны, все злоупотребляем бюрократизмами! — Нергаль притронулся к виски. — И что же, вы действительно этих самых заключенных бьете?

— Иногда приходится, — с неохотой признался старший надсмотрщик, — особенно, когда эти ребята от отчаяния начинают лезть на стену Вам, экселенц, безусловно известно, что ад финансируется по остаточному принципу, к тому же экономят на обслуживающем персонале, вот и выкручиваешься, ведешь дело так, чтобы грешники сами себя наказывали.

— Ну-ка, ну-ка, расскажите! — заинтересовался черный кардинал. — Как же вам это удается?

— Приходится проявлять изобретательность, — скромно потупился Серпина, но тут же не преминул похвастаться. — Мне достался особенно трудный контингент: уголовники, которым все нипочем, они еще при жизни свое отсидели, и философы — ребята, прямо скажем, повышенной странности, не имеющие представления о реальном мире. Раньше вся эта братия развязывала кармические узлы и осмысливала свою жизнь поодиночке, а я предложил наладить работу парами. Теперь каждый философ пытается растолковать свою теорию специально выделенному ему братку, от чего оба мучаются несказанно. Особенно мается лагерник Кант, объясняя концепцию «вещи в себе». Его напарник, между прочим, вор в законе, в ногах у меня валялся, умолял дать ему кого угодно, пусть даже Шопенгауэра, только избавить от Эммануила. Я, говорит, на Земле сам бы ножичком проверил: есть у него в себе вещь или нет, а здесь!.. Вот уж кто действительно страдает, — заметил Серпина едва ли ни с симпатией. — Ведь пока уголовник в деталях не поймет доставшееся ему философское построение, у парочки нет никаких шансов выйти на волю. Правда, — признался старший надсмотрщик, — на первых порах был допущен промах: к марксисту-ленинцу прикрепили налетчика, а они возьми да столкуйся, и на удивление быстро! С тех пор мы всех последователей Маркса без разбора отправляем в спецлагерь, где мотает срок русская интеллигенция: она этого бреда еще при жизни накушалась до рвоты. Сейчас, сэр, планирую расширить эксперимент и подключить к уголовникам художников-абстракционистов. Первые результаты весьма обнадеживают! — Старший надсмотрщик привычно потер ребро ладони о край стола.

— Да, Серпина, специфическая у вас работенка, действительно требует воображения… — протянул в задумчивости Нергаль. — Пейте пиво, пейте!.. Удивительное совпадение, — продолжил он, играя картонной подставкой под стакан. — Только сегодня мы, так сказать, с коллегами обсуждали вопрос смысла жизни и в очередной раз ни к чему не пришли. А вам, пусть и частично, но все же удалось придать смысл послесмертию! Забавно, не правда ли?..

Почувствовав в словах высокого начальства скрытую похвалу, Серпина позволил себе сделать большой глоток из стоявшей перед ним кружки, суетливо утер полные губы платком.

— Осмелюсь предложить, экселенц! Может быть, стоит организовать в аду шарашку из философов, все равно думают о жизни, так пусть — заодно — поищут ее смысл! И наказание, и для нашего Департамента польза. Есть еще одна идея: поскольку ад приходится стилизовать в зависимости от религиозных убеждений покойного, а у атеистов их вообще нет, то может быть, использовать их как строительный материал?

Представляете, как обидно лежать кирпичом в вечности при полном сознании!

— Вы так считаете? — Черный кардинал посмотрел прямо в глаза Серпине, тот внутренне содрогнулся. — Что ж, об этом стоит подумать…

Но было заметно, что мысли Нергаля заняты совсем другим. Боясь помешать, старший надсмотрщик замер в неудобной позе на своем табурете.

— Что ж! — пришел наконец к какому-то решению начальник службы тайных операций. — Хоть вы того и не заслуживаете, я возьму вас обратно к себе. Как и раньше, вы получите ранг моего советника…

На глазах Серпины навернулись слезы, полные руки он прижал к мясистой груди, показывая всем своим видом, что восторг его превосходит все возможные границы.

— Ваше превосходительство! Монсеньер! Я, сэр, я все оправдаю!..

— Хватит, Серпина! Мы все-таки не люди, чтобы так унижаться и лицемерить! — оборвал подчиненного черный кардинал. — К тому же это всего лишь аванс. Ну, а то, что оправдаете, в этом нет сомнения: — попробуйте только не оправдать — и ваша служба в аду покажется вам раем! И благодарите вечную нашу нехватку кадров. Мерзавец вы выдающийся, с воображением, и я не могу позволить, чтобы таланты растрачивались по пустякам. Пора заниматься делом, Серпина, а то с вашими лагерниками от философии можно полностью дисквалифицироваться.

— Я всегда знал… я верил… я так вам предан!.. — продолжал бормотать Серпина не в силах остановиться, и Нергаль вдруг понял, что в аду даже старшим надсмотрщиком быть далеко не в радость.

— Ладно, хватит лирики! — нахмурился он. — Я планирую провести одну крупную операцию, последствия которой долго еще будут чувствоваться на всей планете. Вам предстоит работать против некоего раба божьего Андрея, впрочем, теперь уже просто Андрея, которому в силу обстоятельств предстоит еще какое-то время жить на Земле. Подробную информацию вы найдете в его досье, я лишь коротко введу вас в курс дела. Несмотря на свои прошлые заслуги перед Светлыми силами, сегодня этот человек ничего особенного из себя не представляет. Его просто забыли, как всегда забывают неудачников, — кинули на Землю в круговорот смертей и рождений. Текущая жизнь, если это можно назвать жизнью, у него, как у многих в России, беспросветна. Талантливый, но несостоявшийся художник в свое время много обещал, но закрутился, затрепал свой дар, утопил его в водке и пустых разговорах. Все еще болезненно амбициозен и потому легко раним, с людьми ладить не умеет и даже свой кусок не вынет из чужого рта. Что еще?.. Жена, как полагается, бросила, друзья — или те, кого он таковыми считал, — отвернулись. Вот, пожалуй, и все, но пару тысячелетий назад или около того, когда Андрей достиг в иерархии положения светлого духа, на него была возложена ответственная миссия, которую он не выполнил. Не без моей помощи, его переиграл некий фарисей, в результате чего начало новой эры человечества было отодвинуто почти на сто лет, и ровно на столько же ортодоксы иудаизма сохранили свою абсолютную власть над иудейским народом. На последнем этапе пришлось, как это часто случается, использовать женщину. — Нергаль неожиданно улыбнулся. — Вы без труда угадаете ее имя… Естественно, Мария! Светлые силы удивительно традиционны в подходе к формированию человеческой истории, впрочем как и в своей неспособности наладить отношения со слабым полом. Вообще говоря… — черный кардинал повертел в руках стакан, посмотрел его на свет. — Вина, собственно, Андрея в этом деле весьма невелика: просчет допустили те, кто послал его с миссией на Землю. Они явно недооценили трудность задачи — перевернуть сложившееся под влиянием Моисея представление о Боге, построить его на совершенно новой основе. Неправильно был выбран и масштаб личности, хотя уже тогда имелось ясное представление, что ловить людей надо на жертвенность. Как всегда, Светлые силы проявили свойственный им идеализм, искренне считая, что люди — существа тонкие и понятливые, в то время как наша практика доказывает: для того, чтобы человеку затолкать что-то в душу, его надо удивить. Покажи ему чудо, и он проглотит что угодно. — Нергаль промочил горло виски, продолжил: — Короче, понадобилась вторая попытка. Такое случалось и раньше, к примеру, вовсе не секрет, что до прародительницы Евы в мире существовала другая женщина, Лилит. Во второй раз успех Светлых сил был гарантирован самим выбором мессии, чья любовь и сила дали исключительной мощи толчок возникновению новой религии. На муки на кресте Он послал своего сына!..

Начальник службы тайных операций замолчал, посмотрел в окно, где начинал накрапывать дождь.

— Понятно! На этот раз мы ничего не смогли им противопоставить, — поддакнул, заполняя паузу, Серпина, но слова его вызвали неожиданную реакцию.

— Мальчик, у вас мания величия! — Черный кардинал сверлил собеседника своими близко посаженными к носу глазами. — Вы не понимаете значения слов, которые произносите. И вообще, — повысил голос Нергаль, — оставьте в покое ваше пиво! Что, как вы думаете, можно противопоставить Его воле!..

Несколько успокоившись, начальник службы тайных операций взял с тарелки горсть присоленных орешков и, все еще хмурясь, принялся бросать их один за другим в рот, неспешно жуя.

— Меня всегда поражала та быстрота, с какой христианство распространилось по миру, — продолжал он уже другим, несколько даже печальным тоном. — Его любовь к людям верующие чувствуют и сейчас, по прошествии двух тысяч лет… Ну а тогда, темные силы потерпели действительно сокрушительное поражение. — Он сделал короткий глоток виски, вернул стакан на стол. — Но с тех пор мы не сидели без дела сложа руки. Как постепенно затягивается ряской, заболочивается зеркало чистого озера, так и религия, если ей немного помочь, в конце концов зачеловечивается, погрязает в ритуалах и процедурах. С верой такое сотворить невозможно, а с церковью — почему бы и нет! Исподволь, не торопясь, играя на слабостях и пороках нарождавшегося духовенства, Департамент темных сил делал свое дело, и вот уже вместо равенства и братства первых христианских общин появляется четкая иерархия с неизбежным чинопочитанием и карьеризмом. К четвертому веку духовные пастыри настолько осмелели и вошли в силу, что на вселенских соборах сами стали решать, какие учения и книги истинны, а какие апокрифичны, а попросту говоря, ложны. В одиннадцатом веке христианскую церковь вообще удалось разделить на два враждующих крыла, так что католический Папа запросто проклял Константинопольского патриарха. Тот тоже в долгу не остался, и пошли-поехали гулять по свету догматические разномыслия и разночтения! Я уже не говорю про такие милые пустячки, как святая инквизиция с греющими сердце аутодафе и торговлишкой оптом и в розницу отпущением грехов. Нет, Серпина, нам за два тысячелетия тоже есть чем похвастаться! — Как бы поздравляя себя с этими достижениями, черный кардинал разом допил виски. — Когда все силы уходят на борьбу за власть с себе подобными, — едко усмехнулся Нергаль, — не остается времени подумать: а что если своим приходом Он хотел сказать нечто отличное от проповедуемого церковью? Может быть, Он намеревался предупредить людей, что им суждено раз за разом возвращаться на Землю и нести крест собственных грехов? Не станет же Он, в конце концов, повторять воскрешение для каждого поколения отдельно — тем, кто хочет понять, одного раза вполне достаточно!

— Last call, gentlemen, last call! — донеслось из-за стойки.

— Одиннадцать, они готовятся закрывать заведение. — Нергаль тяжело посмотрел на Серпину. — Впрочем, я сказал вам то, что считал нужным. Департамент светлых сил будет из кожи лезть вон, чтобы склонить жизнь Андрея в свою сторону, и ваша задача, Серпина, — сделать все, включая невозможное, чтобы на этот раз неудача постигла их, а не нас!

— Да, сэр, все будет сделано, сэр! Я, единственно, не понимаю, почему так много суеты вокруг этого человека. Вы сами сказали, что ничего особенного он из себя не представляет.

Нергаль ответил не сразу, в задумчивости пожевал губами, поправил ногтем тонкий ус.

— Тут есть несколько причин. Одна из них, главная, связана с Россией и, придет время, я вам о ней расскажу. Вторая… — черный кардинал с прищуром посмотрел на своего советника. — Вы когда-нибудь слышали про маятник всемирного времени?

— Да. Еще во время учебы в Академии знания нам говорили, что есть такая легенда или гипотеза, будто бы маятник этот иногда замирает на мгновение и своим концом показывает на какого-нибудь живущего на Земле человека. — Серпина пожал полными плечами. — Кто-то даже предположил, что таким образом Он заставляет людей думать о том, что они делают в жизни…

Серпина замолчал. Шум голосов навалился на них волной. За большим окном в надежде на припозднившихся пассажиров остановился черный жук-такси.

— Так вот, Серпина, маятник всемирного времени показал на раба божьего Андрея…

Тайный советник не понял значения улыбки, мимолетно коснувшейся тонких губ черного кардинала. Нергаль продолжал:

— В любом случае вам придется противостоять Департаменту светлых сил, что бы они там ни придумали. К слову сказать, я очень сомневаюсь, что из их затеи получится нечто большее, чем какая-нибудь умилительная святочная история. В лучшем случае сделают из Андрея великомученика, а то и вовсе отшельника, и поди тогда соблазняй его девками и прочим залежалым товаром… Скука, да и было уже много раз! Набор человеческих грехов удивительно ограничен и однообразен: вино, карты, секс, ну еще неумеренное, а в России — так повальное воровство. Людишки с их пороками до противного предсказуемы, а от этого устаешь…

Черный кардинал зевнул, прикрыл маленький рот ладонью.

— Извините, сэр, вы забыли власть! — почтительно понизив голос, напомнил вновь назначенный тайный советник.

— Я не сомневался, что вы это заметите! — усмехнулся Нергаль. — Да, Серпина, вы правы, власть над людьми — это могущественный искус, и мало кому удается против него устоять. В ней, как в зеркале, отражаются все соблазны и пороки вместе взятые, власть как бы цементирует их сладостью распоряжаться жизнями себе подобных…

Серпина заерзал на своем табурете. Черный кардинал заметил его нетерпение.

— Вы хотите что-то сказать?

— Нет, сэр! То есть я хотел бы, сэр!.. Возвращаясь к стратегии проведения операции, я полагал бы, что вне зависимости от ситуации, не стоит вступать со Светлыми силами в прямое противоборство. Правильнее было бы поступить по образу и подобию человека, как вы нас сами учили! — Серпина преданно смотрел на начальство. — Полученный Андреем дар лучше всего, по возможности, извратить и направить на мелкие, второстепенные цели. Таким образом, высокие порывы можно легко пустить по ветру, а идеи приземлить. В общем-то, в этом нет ничего особенного, дело житейское. У нас масса научно обоснованных примеров, когда человек разменивал свой талант и доводил себя до свинского состояния. Если действовать с умом и без спешки, то из Андрея можно сделать нечто вроде мелкого фокусника, замкнуть данные ему Светлыми силами возможности на самые низкие и примитивные уровни тонкого мира. Как известно, растрата способностей и таланта сама по себе есть большой грех, который мы поможем ему усугубить! — Тайный советник пригнулся к столешнице, стараясь снизу заглянуть в глаза черного кардинала. — Если, конечно, вы одобрите такую стратегию!

Начальник службы тайных операций самым внимательным образом рассматривал своего подчиненного, взгляд его холодных глаз ощупывал гладкое одутловатое лицо.

— Да, — сказал он наконец, — по-видимому, я не ошибся: подлец вы выдающийся. Держите меня в курсе ваших действий.

Почувствовавший себя польщенным, бывший старший надсмотрщик счел возможным спросить:

— Сэр! Для моего понимания! Скажите, что бы случилось с миром, если бы миссия Андрея на Земле удалась?

— Что бы случилось? — в голосе Нергаля звучал сарказм. — Да, в общем-то, ничего особенного. Вместо Понтия Пилата умывал бы руки Гней Помпей! — он выжидательно поглядел на тайного советника. — Шучу, Серпина, шучу! Такие вещи никому в точности знать не дано, но я не исключаю, что, отклонившись от главной линии развития, история не без колебаний все равно вернулась бы в свое основное русло. Человечество, Серпина, с точки зрения материаловедения, — субстанция чрезвычайно вязкая и вовсе не склонная к экспериментам. Строго между нами, я даже подозреваю, что наше Управление по формированию хода и фактов всемирной истории просто не в состоянии на нее повлиять и водит руководство Департамента за нос. Впрочем, вы задали интересный вопрос!.. Удивительно, не правда ли, как в жизни все развивается по одним и тем же сценариям: опять римский военачальник решает судьбу иудейского проповедника. Может быть, корни этого явления уходят в природу еврейского народа: есть в нем что-то глубоко трагическое и в то же время опереточное…

Нергаль поднялся, снял с вешалки шляпу и трость. Тайный советник попытался вскочить следом, но черный кардинал удержал его движением руки:

— Пейте свое пиво, Серпина, у вас есть, о чем поразмыслить в одиночестве. К примеру, неплохо было бы привить вашему поднадзорному обостренное чувство совестливости и ответственности за весь русский народ — это как нельзя лучше доводит человека до состояния полной депрессии от собственного бессилия. Да, и подумайте о том, не стоит ли эпизод с Андреем ввести задним числом в христианскую мифологию. Мне всегда казалось, что ей не хватает красочных, а главное, подлинных фактов…


Андрей открыл глаза. Небо над головой было бесконечно глубоким, но его яркая дневная синева уже пропиталась темными тонами близкой ночи. Розовая краска заката акварелью расползалась по дышащему влагой серо-фиолетовому фронту надвигавшейся грозы. Где-то на окраине Москвы уже слышались раскаты далекого грома. Голова гудела, как медный колокол. Боковым зрением Андрей видел сидевшего рядом сухонького, в возрасте, мужичка, подвижным, морщинистым лицом напоминавшего обезьянку. Дальний родственник хвостатых смотрел на него во все глаза и почему-то быстро и мелко крестился. Бледные губы беззвучно повторяли: свят! свят! свят!.. Поодаль, за спиной мужичка, бесформенной глыбой лежал на траве вихрастый юноша. Он спал, то и дело всхрапывая и что-то бурно, но неразборчиво лопоча. Андрей поморщился, приподнялся на локте. От долгого лежания в неудобной позе все тело ныло и казалось скованным и чужим.

— Ты кто?

Мужичок не ответил, казалось, он вообще потерял дар речи. Во взгляде карих глаз стоял испуг.

— Я спрашиваю, имя у тебя есть? — Андрей с трудом поднялся на ноги, сделал для разминки несколько наклонов.

— Ты что, Андрюха, не узнаешь, что ли? Мырло я, Мырло! — Мужик как-то боком, не отрывая тощего зада от земли, отполз к продолжавшему храпеть парню.

— Мырло?.. Странное имя! — пожал плечами Андрей. — А это что за отдыхающий фавн?

— Ну, ты даешь! — не смог скрыть своего удивления Мырло. — Это ж Павлик, Павлик Морозов! У тебя что, память, что ли, отшибло? А ведь я тебя предупреждал, что слаб ты и алкоголика из тебя не получится…

Андрей с прищуром смотрел на мужчину, но тут произошло нечто странное. Мырло энергично вскочил на ноги и, распахнув костлявые объятия, бросился вперед, как если бы норовил его, Андрея, поймать.

— Андрюха! — кричал он. — Живой! Радость-то какая! А мы, грешным делом, мы тебя того…

С разбега Мырло приник к телу Андрея, попытался лобызнуть его в щеку. Пойманный в объятия мужественно переждал первую вспышку эмоций и аккуратно отодвинул целовальника на расстояние вытянутых рук.

— Я, конечно, польщен, — заметил он несколько скептически. — По крайней мере, теперь я знаю, что зовут меня Андреем, я ведь не ошибся?

— Ну, если честно, то паспорта у тебя никто не спрашивал! — ехидно заметил Мырло, явно обиженный столь холодным приемом. Оставив попытки еще раз обнять вновь обретенного друга, философ-марксист вернулся на исходную позицию и принялся расталкивать Морозова. Тот мычал, сопротивлялся, но и Мырло не отступал.

— Павлик, проснись, Павлик! Андрюха очнулся… — тряс он парня за плечо, однако в голосе его уже не было прежней радости.

— А? Что? Андрюха? — Морозов с силой потер кулачищами глаза. — Ну, елы-палы, дела! А я, это, сплю и думаю: надо ментам позвонить, сказать, мол, заберите за гаражами… А он, покойничек, живой…

Павлик поднялся с земли, отряхнул ладонью колени и свисавшие сзади мешком невообразимо просторные штаны.

— Я, это, я мигом!.. — бормотал он. — Ты, Андрюха, прости, я деньги-то твои заначил. Думал, с утреца будет всем на что похмелиться. Но, коли ты не окочурился… Я ща, я на радостях…

— Мы что, вместе пили? — с прозвучавшим в голосе сомнением поинтересовался Андрей.

— А то! — ухмыльнулся Морозов. Опытный по жизни Мырло оттащил его за рукав в сторону.

— Ты вот что, — придержал он Павлика, — ты давай быстро! Не нравится мне что-то Андрюха, странный он какой-то, не в себе. Нас с тобой не узнал и вообще. То был тише воды, ниже травы, слова не вытянешь, а теперь, глянь, держится гоголем. Может, выпьет норму — образумится.

Подтолкнув гонца в спину, философ-марксист вернулся на лужайку, но, снедаемый собственными подозрениями, речь повел не в лоб, а с подходцем.

— Слышь, Андрей, — начал он издалека, заодно приобщаясь к раскрытой пачке сигарет, что вновь обретенный друг держал в руках. — Скажи мне, как художник…

— А откуда ты знаешь, что я художник? — удивился тот.

— Знаю, сам сознался. Я, сказал, смотрю на Любку не как мужик, я прикидываю, как ее лучше рисовать…

— А кто это — Любка? — перебил философа Андрей. — Что-то ты, Мырло, несешь несуразное. Я так чувствую, чего-то ты недоговариваешь. Любку какую-то приплел… — пожал он плечами. — Не знаю я никакой Любки!

— Да… дела! — Мырло закурил, принялся расхаживать взад-вперед по лужайке. Сморщенное лицо его выражало искреннее беспокойство. Он остановился перед Андреем. — Вот что! Когда-то давно, в моей прежней жизни… Нет, нет, не перебивай! Так вот, читал я, что один английский обходчик, человек тишайший и добрейший, получил черепную травму.

Случилось так, что ломом ему насквозь прошибло голову. После этого, представь себе, малый не только потерял память, но и превратился в дебошира и пьянчугу, каких свет не видывал. Тебя это ни на какие мысли не наводит? Черепок не болит?

Андрей автоматически пощупал голову, скривился. Над правым ухом выросла здоровенная шишка, кровь комком запеклась в волосах.

— Да-да, — подтвердил догадку Мырло, — и лицо в крови. Ты здесь посиди, подумай над моими словами, а я пока сбегаю на бензоколонку за водой, там у них кран.

Прихватив пару пустых бутылок, убежденный марксист скрылся за гаражами. Вернулся он быстро и тут же принялся приводить Андрея в порядок. Ссадина на голове оказалась большой, но неглубокой, зато размеры шишки впечатляли. Правда, из-за шапки волос новое украшение черепа было практически незаметно.

— Кто меня так? — Андрей приложил к шишке пропитанный водой носовой платок.

— Шаман. Приревновал.

— Найду, урою! — коротко пообещал Андрей.

Мырло лишь улыбнулся.

— Не горячись, Андрюха, не горячись! Тебе еще повезло: мог бы и ножичком полоснуть. Он у Шамана всегда под рукой. Эх, тебе бы сейчас отлежаться!.. — Он затянулся сигареткой, спросил как бы между прочим: — Адресок, где живешь, помнишь?

Не отнимая платка, Андрей покачал головой:

— Где в детстве жил — помню. Детство у меня было счастливое. Это только потом началась какая-то иная жизнь, муторная и тягучая. Вместо нее у меня в голове серый бетонный монолит. Такое чувство, будто что-то случилось, и я разом все потерял…

— «Такое чувство»… «что-то случилось»!.. — передразнил Мырло. — Запил ты, вот что случилось, запил!

Андрей пожал плечами:

— Может, и так…

— Никаких «может», я точно знаю! — категорично поправил его Мырло и философически заметил: — Существует всего два варианта: либо ты пьешь из-за того, что все теряешь, либо ты все теряешь из-за того, что пьешь. Третьего не дано. Это, Андрюха, и есть диалектика, или жизнь в сугубо материалистическом ее понимании. А вообще-то, — он еще раз потянулся к чужим сигаретам, — я тебе даже завидую. Многое хотел бы я забыть из своей жизни, а лучше вычеркнуть. Мы, Андрюха, и умираем-то от того, что видим несостоятельность всего, о чем мечталось и думалось, во что мы верили. А я ведь и правда верил! — Иван Петрович прикусил губу, посмотрел на Андрея полными слез глазами. Отвернулся, поднес к лицу рукав. — Впрочем, не я один, многие… Если же не помнить, что когда-то был человеком, то и это можно считать жизнью.

Зашевелились кусты, и со стороны полотна железной дороги они увидели поднимавшегося по склону Павлика.

— Вон, идет птаха вешняя, — грустно улыбнулся Мырло. — Я бы таких без пропуска в рай пускал, потому что их есть царствие небесное. — И, уже обращаясь к Морозову, продолжил: — Молодец, Павлуша, быстро обернулся.

Не откладывая дела в долгий ящик, старый марксист сковырнул с горлышка бутылки золотистую пробку, разлил всем по-честному, граммов по сто.

— Ну, Андрей, за твое воскресение! Ты уж нас извиняй, что «скорую» не вызвали и вообще. Тебе чего: лежишь себе, отдыхаешь, а нас за цугундер и в ментовку, доказывай потом, что это не мы тебя. Ну да кто старое помянет… Будь здоров!

Мырло и Павлик чокнулись с Андреем, разом на выдохе выпили. Андрей поднял свой стакан, аккуратно, тоненькой струйкой, вылил водку на рану. По мере того как граненая посуда пустела, глаза Павлика все больше и больше расширялись.

— Да я тебя за это!.. — Он растопырил пятерню веером, намереваясь двинуть ею в лицо Андрея, но вдруг, как на стену, натолкнулся на его пристальный, холодный взгляд. Неожиданно для себя Морозов смутился. — Я, это, — залепетал он едва ли не заискивающе, — жалко же, не отраву взял, «Кубанскую»… Иван Петрович! — Павлик в растерянности повернулся к Мырло, — я думал, праздник…

— Не страдай, Павлуша, мы ему больше не нальем, — успокоил парня Мырло.

Андрей поставил на землю пустой стакан, поднялся на ноги:

— Все, мужики, похоже, мне пора! Вы тут гужуйтесь, а я погребу…

— Куда, Андрюха, куда собрался-то? — попробовал остановить его Мырло. — Ни дома, ни денег! Павлик классный чердак нашел, не хуже дома отдыха. Тепло, без крыс — там и переночуешь.

Андрей подобрал с земли ватник, ощупал карманы брюк. На свет появилась сложенная в несколько раз десятирублевая купюра и мятая визитная карточка. Он разгладил ее ребром ладони, прочитал: «Дорохов Андрей Сергеевич». Внизу, помельче, стояло — «художник» и одинокий номер, скорее всего, домашнего телефона.

— Вот, а вы говорили! — улыбнулся он. — Теперь у меня есть даже фамилия, и она мне нравится. Позвоню по номеру, может быть, кто-нибудь меня ищет и ждет…

— А может, лучше не звонить? — предположил Мырло. — Зачем? Зачем тебе продолжать старую жизнь, если она привела тебя на помойку? Позвонить всегда успеешь, а вот начать жить с чистого листа — такое не каждому дается. Подумай, судьба предлагает тебе шанс.

— Считаешь?.. — поднял брови Андрей. — А что, в этом что-то есть!

Он похлопал Павлика по плечу, подал руку Мырло. Иван Петрович задержал ее в своей.

— Плохо будет — возвращайся, мы примем. Так и скажешь: «Мужики, с вами мне лучше». Нам с Павликом идти отсюда некуда, да и незачем…

Андрей улыбнулся, не оборачиваясь пошел вдоль бетонных гаражей в ту сторону, откуда едва слышно доносились звуки улицы. Смеркалось. На мосту через железнодорожные пути зажигались фонари. Белыми, разгоравшимися точками они светились на фоне темного неба. Гремевшая в отдалении гроза придвинулась, крупные капли начинавшегося дождя тяжело шлепались о землю, разбивались вдребезги от собственной зрелости. Свет фар вылетавших из-под моста машин дробился, вспыхивая радужными пятнами. Андрей поднял воротник легкой куртки, перекинул через руку старый ватник.

Именно эта ветошь и смягчила удар, который он в первый момент даже не почувствовал. Мгновенная вспышка света сменилась визгом тормозов, после чего Дорохов обнаружил себя сидящим на асфальте непосредственно перед радиатором какого-то диковинного автомобиля. Вокруг, размахивая руками, бегал тощий тип и не переставая орал:

— Бампер помял, гад! Бампер помял! Батон, ты видишь царапину?

Стоявший тут же здоровенный детина принялся внимательно разглядывать никелированные части машины. Какие-то все из себя квадратные парни бежали к ним от второго джипа, на ходу доставали оружие. Андрей поднялся на ноги. Свет мощных фар стоял стеной, резал глаза.

— Вроде бы цел алкаш! — заметил кто-то из телохранителей. — Водярой разит за километр.

— Я не пил, — счел нужным заметить Андрей, хотя дело это никоим образом не меняло. Раздвинув руками парней, он выступил из коридора света на тротуар.

— Чего ж тогда, бухарик, разгуливаешь по проезжей части? — ехидно заметил все тот же голос. Теперь Андрей видел, что он принадлежит тому, кого звали Батоном.

— Да закиньте его в кювет, пусть проспится, — предложил кто-то из телохранителей, но тут задняя дверца джипа медленно открылась и из нее показалось само охраняемое тело. Парни засуетились, обступили хозяина кольцом. Ступая по влажному асфальту лакированными штиблетами, он прыгающей походкой приблизился к Андрею, остановился перед ним, посмотрел вокруг пустыми, белесыми глазами:

— Ну?..

— Семен Аркадьевич! — выступил вперед Батон, считавшийся, видно, местным начальником. — Мы тут алкаша зацепили, но легко, без последствий…

— Не насмерть, что ли? — презрительно выпятил нижнюю губу худосочный мужичонка. — Это я и сам вижу…

Он не спеша достал из кармана пачку дорогих сигарет, едва заметно повернул голову, давая возможность поднести ему зажигалку.

— Угостили бы? — попросил Андрей, но в его тоне просьбы как-то не прозвучало.

— Кури, — Семен Аркадьевич осклабился, раздвинув до невозможности свой похожий на щель почтового ящика рот.

— А мы, что, раньше встречались? — поинтересовался Андрей, вытаскивая пальцами сигарету. — Что-то я не припомню, чтобы пили на брудершафт…

— А ты нахал, — заметил хозяин охраняемого тела, все так же по-лягушачьи улыбаясь.

Из-за его тощей спины начал выдвигаться накаченный, как футбольный мячик, Батон, но легким движением руки Семен Аркадьевич удержал своего опричника.

— Нахал, — заметил он вполголоса, — это не так уж и плохо. Чем занимаешься, когда не пьешь?

Андрей пожал плечами, выпустил струйку дыма:

— Даю людям советы. И тебе могу дать. — Он всмотрелся в землисто-серое лицо мужичонки, в рано полысевший, цвета качественного бетона череп. — Попробуй отпустить усы, нечто среднее между буденновскими и Гитлера, только кончики не подвивай. Очки надень с коричневатыми стеклами, можно без диоптрий — придает значительности и обывателю нравится. Что еще?.. Попробуй носить галстук-бабочку, но обязательно темных тонов. Лучше синюю в белую крапинку, и, вообще, избегай ярких цветов, они твою серую внешность убивают…

— Ну, хватит! — рука Батона жадно потянулась к обидчику хозяина.

На этот раз Семен Аркадьевич даже прикрикнул:

— Уймись, козел! Знаешь, сколько я недавно заплатил имиджмейкеру за эти же советы?

Он повернулся, с любопытством осмотрел Андрея с ног до головы:

— Ты вообще откуда взялся?

— Мать родила, — небрежно заметил Дорохов, — Андреем назвала.

— Это хорошо… — явно думая о чем-то другом, протянул Семен Аркадьевич. — Батон, — обратился он к телохранителю, — деньги есть?

Батон достал из кармана пиджака горсть мятых российских банкнот вперемешку с долларами. Семен Аркадьевич, брезгливо морщась, вытащил из этой кучи несколько бумажек с портретами американских президентов и сунул их Андрею. Потом повернулся и, вихляясь, как на шарнирах, направился к машине. Однако сразу в салон не полез, остановился, держась за дверь.

— В рулетку когда-нибудь играл?

— Не приходилось. По телевизору видел… — неопределенно заметил Андрей.

— Это неважно. Всего тридцать шесть квадратов: на что ставить?

Андрей бросил сигарету на асфальт, раздавил огонек носком ботинка.

— Поставь на семь.

— А еще? — Семен Аркадьевич буравил его маленькими, поросячьими глазками.

— Ну… — Дорохов задумался, какое-то время смотрел себе под ноги. — Попробуй шестнадцать или восемнадцать…

— А еще?

Стоявшие вокруг телохранители напряженно вслушивались.

— А еще, — повторил Андрей, — выпей рюмку водки и поезжай домой отсыпаться.

Ничего больше не сказав, Семен Аркадьевич сел в свой шикарный джип и мягко хлопнул дверью. Кавалькада снялась с места и на большой скорости понеслась к повороту на Беговую улицу. Какое-то время Андрей смотрел на красные огоньки машин, потом повернулся и, слегка прихрамывая, поплелся к станции метро.

В светлом вестибюле было пусто и холодно, за забранным решеткой окошком коротала свою жизнь пожилая кассирша. Одиноко скучавший милиционер внимательно рассмотрел Андрея, сочтя его условно благонадежным, отвернулся и стал столь же тщательно изучать рекламный плакат на белой мраморной стене. Впрочем, сам Андрей не настаивал, чтобы каждый встречный просил у него автограф, и поспешил миновать турникет. Если не считать нескольких типов с усталыми московскими лицами, платформа станции была практически пуста. Маленькая женщина в комбинезоне и огромных, не по размеру бахилах шла за тарахтевшей уборочной машиной. Во всех ее движениях было столько заученного безразличия, что невольно казалось, будто цель ее похода — горизонт. Какие-то странные обрывки мыслей носились в растревоженной голове Дорохова. В них фигурировали слова про страну и народ — их почему-то было жалко, — потом, неведомо откуда, явилось знакомое с детства предчувствие праздника, но тут из черноты тоннеля налетел, светя прожектором, поезд. Двери открылись и Андрей с размаху плюхнулся на потертый дерматин дивана. В следующее мгновение он уже спал глубоким сном праведника. Удивительное дело, собственная судьба не волновала его, как не беспокоил дробный перестук колес. Так, наверное, раскачиваясь в кибитке, спали сотни тысяч русских людей, путешествовавших по бескрайним просторам Российской империи.

Проснулся Дорохов так же мгновенно, как и заснул. Прямо перед ним, по другую сторону прохода, сидела женщина в каких-то смешных, напоминавших крылья бабочки, очечках. Большие, грустные глаза смотрели прямо на Андрея, но не вызывало сомнения, что вовсе не им были заняты мысли незнакомки. И это огорчало. Быть пустым местом всегда обидно, и такого с собой обхождения Дорохов допустить не мог. Поерзав по потертому сиденью, он для начала попытался встретиться с женщиной глазами и даже несколько пригнулся, но результата эти манипуляции не имели. Похоже было, что в ее сложном мире для Дорохова не находилось местечка. Оставалось только перейти к активным действиям. Легким движением Андрей скинул с плеча ватник и засучил рукава куртки на манер, как это делают заправские фокусники. Взгляд женщины из расфокусированного стал совершенно определенным. Теперь она смотрела на Дорохова вполне осмысленно, хотя вряд ли понимала, что за этими приготовлениями последует. Андрей же, демонстрируя, что в руках у него ничего нет, принялся выделывать в воздухе замысловатые пассы, на одном из которых выхватил из пустого пространства пятерку треф. Не останавливаясь на достигнутом, Дорохов полностью отвязался и вскорости собрал у себя на ладони целую колоду. Уголки губ незнакомки едва заметно дрогнули и поползли вверх. Однако, это было лишь началом представления. Поощренный вниманием факир уже доставал из-под собственной куртки красивого разноцветного петуха, который не замедлил перелететь через пространство вагона к одиноко сидевшей бабульке, где и превратился в довольно упитанную куриную тушку. Немногочисленная аудитория зааплодировала, причем больше всех усердствовала облагодетельствованная старушка. Дорохов привстал и скромно раскланялся. Старушку же в знак особого расположения наградил еще и десятком диетических яиц, своим ходом отправившихся к ней в кошелку. Женщина напротив улыбалась.

Кураж овладел Андреем, кураж, какой знаком лишь артистам цирка, замирающим на безумной высоте перед смертельным прыжком. Он выпростал вперед руку и — сказавши, ап! — вытащил из-за собственного уха маленькие дамские часики. Повертев их в воздухе, Дорохов с полупоклоном протянул вещичку женщине. Та отстранилась.

— Простите, но я от незнакомых подарки не принимаю…

Дорохов смутился.

— Видите ли, — начал он извиняющимся тоном, — это не то, чтобы подарок…

Женщина бросила быстрый взгляд на свою руку — часиков не было.

— Когда же это вы успели? — удивилась она, застегивая на запястье тоненький браслет, и тут же автоматически проверила в сумочке ключи и кошелек. Они оказались на месте.

— Ну, это мелочи, дело техники! — успокоил ее Дорохов, хотя вряд ли его слова достигли желаемого результата. Подобрав ватник, Андрей переместился на сиденье рядом с женщиной, протянул ей маленький букетик подснежников.

— Вы, наверное, фокусник? — она все еще не могла отойти от удивления, незаметно касалась кончиками пальцев часов.

— Ну, если по жизни, то, скорее, клоун, — с грустной улыбкой заметил Дорохов. — Вас ведь Мария зовут, не правда ли? Я так и стану вас называть…

— Откуда вы знаете? — еще больше удивилась женщина. Теперь она смотрела на своего соседа с опаской и даже сделала движение от него отодвинуться.

Дорохов переждал шум начавшего тормозить поезда и охотно пояснил:

— Это очень просто. Данное нам при рождении имя накладывает отпечаток не только на судьбу человека — это всем известно, — но и на его внешность. Я, к примеру, знаю целую породу людей, которых категорически запрещается называть Алексеями или Михаилами, а если такое случается, то они, бедняги, всю жизнь потом мучаются, чувствуют себя не в своей тарелке. Очень аккуратно и продуманно следует относиться к таким именам, как Зоя и Раиса, потому что… Впрочем, — улыбнулся Дорохов, — я, кажется, злоупотребляю вашим вниманием.

— Ну, а вас как нарекли? — в глазах женщины мелькнул интерес, и это радовало.

— Меня?.. Меня Андреем. Есть такое простое русское имя — Андрей.

— И это имя, оно вам подходит?

— Трудно сказать, — пожал плечами Дорохов. — В достаточной мере я его еще не обносил, но в принципе мне нравится. Вы же сами знаете, ко всему в этой жизни надо привыкнуть. Честно говоря, я бы чувствовал себя ущербно, назови меня родители Дормидонтом или Русланом.

— Вы странно говорите, — брови женщины сошлись на переносице, она нахмурилась. — Так, будто родились только вчера…

— Ну что вы! — светло улыбнулся Дорохов. — Я родился сегодня.

Мария вздрогнула, сочувственно покачала головой, плотнее прижимая к себе сумочку:

— Вот, оказывается, в чем дело!.. Тогда, понятно… Вы извините, мне сейчас выходить…

Она сделала попытку подняться, но Андрей мягко, но настойчиво придержал ее за локоть.

— Не надо, Маша, не обманывайте меня. Нам с вами еще ехать и ехать. И, ради Бога, не думайте, что я сумасшедший, это было бы слишком просто. А насчет моего рождения объяснение простое: я сегодня получил бутылкой по голове и мог бы умереть, но выжил…

Как бы извиняясь за то, что он такой, Андрей развел руками.

— Да-да, конечно, — продолжала кивать в такт его словам Мария, в то же время аккуратно посматривая по сторонам в поисках возможной защиты. — А могу я вас спросить: за что? То есть, за что вас ударили?

— Можете. Спросить, конечно, можете, — радостно заверил ее Андрей. — Только беда в том, что ответа я не знаю. Скорее всего, если в философском смысле, то за попытку жить не своей жизнью. Но это всего лишь догадка. По-видимому, я пробовал убежать от себя, но, как видите, не получилось. Впрочем, в двух словах об этом не расскажешь…

— Нет, нет, — заверила его женщина, нервно теребя букетик цветов, — я вас очень даже понимаю…

Немногочисленные пассажиры с любопытством наблюдали за странной парочкой. Разговаривая, мужчина улыбался, в то время как женщина все больше сжималась в комок, незаметно отодвигаясь к краю продавленного сиденья.

— Ну, это вряд ли! — покачал головой Дорохов. — Понять такое невозможно, разве только почувствовать. Человек должен жить собственной жизнью и стараться ее изменить, а не приобрести другую. Единственная для того возможность — это постоянная работа души… — он с улыбкой посмотрел на слушавшую его женщину. — Может быть, когда-нибудь мне удастся вам это объяснить, а пока сделайте одолжение, не тряситесь от страха. Судя по всему, я от удара потерял память, со мной случилось то, что медики называют амнезией. Так что, в определенном смысле, я родился только сегодня. Если хотите, — улыбнулся он, — в качестве доказательства могу предъявить шишку.

Андрей наклонился, продемонстрировал стянувшую волосы, запекшуюся над ухом кровь.

— Да, действительно, — растерянно пролепетала Маша. — Это, наверное, больно… Но от меня-то вы чего хотите?

— В первую очередь, чтобы вы меня не боялись. Ну и чтобы не обижались на мои слова. — Андрей замолчал, может быть, в первый раз за весь разговор посерьезнел. — Скажите, вам когда-нибудь говорили, что вы очень красивая женщина?.. Не сомневаюсь, что говорили! — продолжал он, не дожидаясь ответа.

— Тогда почему вы позволяете себе издеваться над собственной внешностью? Да, да, именно издеваетесь! — заверил опешившую женщину Дорохов. — Другого слова я не найду. Что это на вас за костюмчик, так интимно напоминающий солдатскую шинельку с заглаженными утюгом бортами. Смотрите! И пуговки в два ряда, и материальчик веселенький, цвета детской неожиданности… — Как изучающий картину художник, он несколько отстранился от Маши. — А эти, с позволения сказать, очечки! Какой-то дурак еще в пятом классе сказал, что они вам идут, и с тех пор вы этот фасончик и носите. Я поберегу вашу психику и не стану комментировать то, что у вас на голове, но, поверьте, без слез не взглянешь!..

В следующее мгновение Дорохов уже держался за щеку, горевшую от добротной, полновесной пощечины.

— Да как вы смеете! — повысила голос Мария, но Андрей тут же охладил ее пыл.

— Смею, Маша, еще как смею! Вы мне не чужая, мне с вами жить да жить. Так что, будьте любезны, прислушивайтесь к моему мнению. — Он автоматически потер горевшую щеку, поинтересовался: — Надеюсь вы не ушибли руку?.. Что-то сегодня меня все бьют. Может быть, в качестве компенсации я и получил способность быть органичным этому миру, чувствовать все его нелепости и несуразности. Знаете, мне почти физически больно от режущего глаз несоответствия формы содержанию. Я, как скульптор, вижу в материале только мне одному заметные черты шедевра. Вы с присущей вам тонкостью и интеллигентностью не можете не понимать, о чем я говорю. К тому же, как ученый… Вы ведь биолог?

— Я историк.

Хотя сказано это было не слишком дружелюбно, женщина, по крайней мере, сочла возможным продолжить разговор, с чем себя Дорохов и поздравил. Не выказывая радости, он заметил:

— А я думал только биологи могут довести себя до состояния «простенько и со вкусом». Может быть, потому, что вопросы пола интересуют их исключительно в приложении к изучаемым парнокопытным и прочим членистоногим. История же — совсем другое дело, она требует личного общения с людьми…

— Чрезвычайно глубокое и ценное наблюдение! — на этот раз Мария взглянула на разговорившегося Дорохова без страха, но весьма скептически. — Слушаю вас и думаю: уж не мой ли вы коллега?

— В некотором смысле, — ушел от ответа Андрей.

— Такой язвительной вы мне больше нравитесь!

— Давайте договоримся, что с этого момента вы оставляете все свои комментарии при себе! — отрезала Мария. — Честно говоря, ваш собственный костюмчик не позволяет вам критически отзываться о моем. Где это вы так вывозились?

Дорохов оглядел свои брюки и куртку, чистота которых оставляла желать лучшего, провел ладонью по щеке, не видевшей бритвы, минимум, три дня. Мария с усмешкой наблюдала, как, по мере выявления этих прискорбных обстоятельств, меняется выражение его лица.

— Вы действительно потеряли память, или это тоже один из ваших фокусов?..

— Ну, не то чтобы совсем, — пожал плечами Дорохов. — Детство помню. Иногда всплывают картины какой-то иной жизни, может быть, даже моей, но предыдущей. — Он улыбнулся. — Впрочем, вполне возможно, что это результат игры богатого воображения: мне сказали, что по профессии я художник.

— Забавно звучит: «мне сказали»! Кто же это вам сказал? — глаза за стеклами очков смеялись.

— Да так, один мужик… — махнул рукой Андрей.

— Вместе водку пили.

— Значит, собутыльник, — уточнила Мария. — Что-нибудь еще он поведал о вашей жизни?

— Мы с ним мало знакомы…

— Ну, естественно, как же это я забыла! — всплеснула руками женщина. — Вы ведь распивали в подворотне, поэтому не было времени представиться и войти во все подробности трудовой биографии…

Маша уже откровенно над ним смеялась.

— Вы вот издеваетесь, — буркнул Дорохов обиженно, — а, между прочим, сейчас наша остановка!

Собравшаяся было что-то сказать женщина застыла с открытым ртом. Лицо ее выражало одновременно испуг, удивление и намерение продолжать насмешки. Воспользовавшись мгновением замешательства, Дорохов тоном врача скомандовал.

— Очки снимите!

Маша сняла. Взгляд потерявших защиту глаз стал беспомощным. В нем, как в зеркале, отразилась ее не слишком богатая радостями жизнь.

— Носить будете контактные линзы! — все тем же категоричным тоном констатировал Дорохов. Он полез в карман брюк и выгреб оттуда несколько зеленых купюр, полученных от могущественного Семена Аркадьевича. — Поскольку завтра в работе конференции объявлен перерыв, — как бы вслух рассуждал Андрей, — то с утра и пойдем их заказывать. А заодно заглянем в магазин: вас надо срочно приодеть… Ну, что вы на меня так смотрите, — нам выходить!

Он схватил женщину за руку и едва ли не силой потащил к закрывавшимся уже дверям. Оказавшись на платформе, Маша нацепила на нос очки, быстрым движением одернула пиджачишко. Дорохов в это время критически рассматривал ее ноги.

— Брюки у вас, ну просто песня… — заключил он.

— Правда, солдатская, строевая.

— Послушайте! — вскипела Маша. — Вы действительно полный идиот или так удачно притворяетесь?.. Какого черта вы ко мне привязались? Я не желаю больше с вами говорить!

Она резко повернулась и пошла к выходу Андрей следовал за ней по пятам. Так же молча они поднялись по эскалатору, молча пересекли пустой в этот поздний час вестибюль, где у дверей их остановил милицейский патруль. Молодой сержант выступил вперед, поднеся руку к козырьку, вежливо попросил:

— Ваши документы, пожалуйста!

Нервно покопавшись в сумочке, Маша вытащила из ее глубин удостоверение. Андрей околачивался рядом, не проявляя излишней активности. Милиционер долго и внимательно изучал документ, сличил фотографию с оригиналом и, наконец, сказал:

— Нехорошо, гражданочка, удостоверение-то просрочено!

— Я не знала… Я, ей-Богу, не знала… Я как только, так сразу!.. — залепетала женщина просительно, но тут в разговор вмешался Дорохов.

— А в чем, собственно, дело, ребята? — Андрей выдвинулся на первый план, как бы прикрывая Машу своей грудью. — Мария Александровна со мной!

— А вы-то кто такой? — в глазах обоих стражей порядка мелькнула настороженность, в голосе появился металл. Их легко можно было понять: вид Дорохова никак не соответствовал общепринятым представлениям о добропорядочных гражданах. Старый черный ватник на плече смахивал на одежонку лагерников, в то время как поношенная куртка, мягко говоря, была несвежа. Однако, носитель ее не дрогнул, непринужденным жестом вынул из нагрудного кармана и предъявил сержанту визитную карточку. Тот лишь мельком взглянул на мятый кусочек картона и тут же взял под козырек.

— Извините за беспокойство, Андрей Сергеевич, служба такая! В случае возникновения сомнений имеем право…

Суровые лица патрульных разгладились, на них появилась по-детски доверчивая улыбка.

— Ничего, ребята, ничего! — Дорохов отечески потрепал сержанта по рукаву. — Каждый должен заниматься своим делом.

Когда они вышли на улицу, Мария Александровна была близка к обмороку. Теплый день истаял, и с заходом солнца накопленный за зиму холод исподволь завладел опустевшими улицами. Белая безликая луна стояла высоко на звездном небе, на тонких перистых облачках лежал розово-серый отсвет большого города. Редкие прохожие спешили юркнуть в свои норки-квартирки и сходу уткнуться ногами в тапочки, а головой в телевизор. Славно жилось людям в мире надуманных страстей и страхов, вовсе не было надобности чувствовать и переживать самим, а только смотреть и впитывать в себя чужую жизнь. Яд этот действует медленно, но убивает наверняка, будто кислотой вытравляя в человеке то немногое индивидуальное, что еще теплится, придушенное со всех сторон бездумной жестокостью и примитивной ложью. Плывущий в потоке нечистот человек еще не умер, но уже не жив, и только играет в его бессмысленно распахнутых глазенках отсвет голубого экрана, и в редкие минуты просветления кажется ему, что есть где-то рядом и другая жизнь… Впрочем, он ошибается.

Мария Александровна прислонилась к мраморному парапету:

— Кто вы? Почему вас знают милиционеры? Откуда вам обо мне известно?..

— А разве плохо, когда все происходит в точности, как вам того захочется? — ответил вопросом на вопрос Дорохов. — Не знаю, Машенька, почему, но ведь происходит! Может быть, это новый физический закон и уж во всяком случае факт моей жизни… А теперь и вашей!

— Но… но так не бывает! — она растеряно смотрела на Андрея.

— Вы это говорите потому, что привыкли всему на свете давать рациональное объяснение, в то время как мир устроен совсем иначе, чем об этом пишут в школьных учебниках. По большому счету, понять его нельзя, зато можно почувствовать, стать его органичной частичкой, и тогда, вполне возможно, твои искренние желания начинают сами собой сбываться. Да почему бы и нет? Конечно, все это лишь слова, ничего по сути не объясняющие, но, если поверить в возможность чуда, жить становится значительно интереснее. Неужели вам в детстве не хотелось, чтобы однажды пришел волшебник?.. — Андрей заглянул Маше в глаза. — Вот он и пришел! Сказка только еще начинается…

Дорохов взял Машу под руку, и они пошли по тротуару в сторону от центра. Здесь, в переулках, еще стояли старые дома, оставшиеся от той, прежней Москвы. Горели окна, желтый свет фонарей заливал пустые перекрестки, и только огромное школьное здание за чугунным забором оставалось совершенно темным. Андрей нагнулся, поднял с асфальта кусочек мела, подбросил его на ладони.

— Ну-ка, проверим, какой я художник, — усмехнулся он.

Оглядевшись по сторонам, Дорохов подвел женщину к ближайшему подъезду, вход в который был перекрыт внушительных размеров, черной дверью.

— Расскажите мне что-нибудь про себя, пока я буду вас рисовать. Так, с веха хватает! — Андрей прищурился, твердой рукой провел несколько линий.

— Что ж рассказывать? — пожала плечами Маша.

— Вы сами знаете, в нашей жизни происходит мало интересного…

— Ну, откуда же мне знать! — не отрываясь от работы возразил художник, — я только сегодня родился.

— Он быстро взглянул на нее, перевел взгляд на рисунок. — Если колеблетесь, с чего начать, скажите правду. Скажите: «Андрей, я ждала этой встречи всю жизнь!» Ну-с, можете смотреть…

Дорохов взял Марию за руку и, отведя ее на пару метров, развернул лицом к двери. На густо-черном фоне белым мелом было изображено милое женское лицо. Большие, задумчивые глаза неотрывно смотрели на зрителя, не давая ему отвести взгляд, красиво прорисованные губы будто сами собой сложились в загадочную и нежную улыбку. Намеченные несколькими штрихами волосы элегантностью прически заставляли вспомнить портреты первых красавиц конца прошлого века. В самом построении рисунка, в едва обозначенных деталях легко узнавалась мадонна кисти Рафаэля.

— Но… но это же не я! — прошептала Маша, не в состоянии оторвать взгляд от портрета.

— Конечно, не вы! — легко согласился художник, стряхивая с ладоней крошки мела. — Такой вы станете завтра, когда мы поработаем над вашим внешним обликом. Впрочем, что касается глаз, выражения лица и улыбки, тут мне нечего было додумывать. Когда-нибудь, когда у нас будет масса времени, я нарисую ваш портрет акварелью. Только эти нежные, прозрачные краски способны в полной мере передать мои чувства.

— А вы настоящий художник… — почему-то грустно улыбнулась Маша. — Жаль только, рисунок сотрется и никто его не увидит! — она протянула Дорохову руку. — Спасибо, Андрей, вы устроили мне праздник! Изредка просто необходимо вспоминать, что ты женщина…

Дорохов задержал ее руку.

— Вы не хотите, чтобы я проводил вас до дома?

— Мы уже пришли. — Мария Александровна кивком показала на соседнюю многоэтажку. — Окна, правда, во двор, но есть люди, для которых пересуды составляют смысл жизни. Да и, признаться, совсем нет сил объясняться с мужем…

— А и не надо! — Андрей все не отпускал ее руку. — Я только хотел сказать, что его все равно нету дома. Он ведь здорово изменился за последнее время, правда? Мечтает разбогатеть, пьет не в меру. Что ж, вполне возможно, что мечты его сбудутся, тем более что полчаса назад один знакомый предложил ему вагон сахара по баснословно низкой цене. В бизнесе всегда начинают с чего-то такого. Так что муж ваш, Машенька, теперь на пути к собственному счастью, а точнее, едет с деньгами в Рязань…

Мария Александровна высвободила руку, хмуро посмотрела на стоявшего перед ней мужчину.

— Я ценю шутки, — произнесла она устало, — но эта, пожалуй, зашла слишком далеко. Прощайте.

Дорохов проследил, как женщина подошла к подъезду и, не оглядываясь, потянула на себя тяжелую дверь. А ведь могла бы и оглянуться, пробурчал про себя Андрей, надевая ватник. От дыхания уже шел пар, и ноги в легких ботиночках давно замерзли. В пустом, плохо освещенном дворе Андрей нашел место под детским грибком, сел на низкую ограду песочницы и закурил. В доме напротив светились окна, в одном из них, на пятом этаже, мелькнул знакомый силуэт. Дорохов ждал и, как оказалось, не напрасно. Сигарета не успела догореть до половины, как женщина снова появилась в поле его зрения и — так по крайней мере ему показалось — стала пристально всматриваться в глубину двора. Когда из-за угла дома появилась темная фигурка, Андрей поднялся ей навстречу.

— Записку оставил? — догадался он, стуча зубами и стараясь поплотнее закутаться в кургузый ватник. — А в записке про сахар и про Рязань…

Мария Александровна кивнула.

— Ну и слава Богу! — улыбнулся Дорохов. — Я очень рад за него. Я действительно хотел, чтобы человеку наконец повезло в жизни.

Мария Александровна как-то болезненно улыбнулась, мотнула головой в сторону дома:

— Пошли.

Очутившись в маленькой, уютной кухоньке, женщина усадила Дорохова к столу, сама же начала обследовать висевшие на стене полки.

— Где он ее прячет? — приговаривала Маша, хлопая дверцами. — Ведь где-то же он ее прячет…

Когда полупустая бутылка в конце концов нашлась, она повернулась к гостю.

— Да не снимайте вы свой ватник, на вас страшно смотреть, губы посинели…

— Мне х-х-хорошо, мне очень даже т-т-тепло, — отговаривался Андрей. Его била крупная дрожь, какой, отгоняя слепней, дрожат на пастбище лошади.

Мария Александровна тем временем достала два красивых, с золотым ободком, тонких стакана и налила в них водку. Получилось порядочно.

— Ну, что же вы? Пейте!

— Я водку не пью! — Андрей отодвинул от себя стакан.

— А я выпью. Мне сейчас надо! — Она подняла стакан, но вместо того, чтобы пить, повернулась к Дорохову. — Вы рассказали мне правду? Вы действительно во все это верите?

Андрей молча смотрел ей в глаза. Женщина улыбнулась, зажмурилась, как перед прыжком с вышки, и, морщась, начала вливать в себя водку. Когда стакан опустел, она вдруг закашлялась, утерла платочком выступившие слезы. Дар речи ей изменил, и Маша лишь показывала пальцем в сторону коридора.

— Мне уходить? — скорчил жалобную мину Андрей.

— В ванную… Стойте под душем, — выговорила она, восстановив наконец дыхание. — И пока не согреетесь, не выходите! Я сейчас принесу вам полотенце.

Все еще дрожа, Дорохов встал под обжигающие струи. За те несколько дней, что — как ему представлялось — он ночевал где придется, царивший повсюду холод пропитал каждую клеточку тела и только теперь начал медленно его покидать. Нежась в потоках струившейся воды, Андрей долго с наслаждением мылся, впитывал в себя благодатное тепло. Мыслей не было, и он, как и полагается новорожденному, весь ушел в восприятие окружающего мира. Тонкий запах хорошего шампуня смешивался с мягкостью полотенца, от одного прикосновения которого все тело пробуждалось к жизни. Хотелось чувствовать, хотелось радости и человеческого тепла. Да мало ли чего еще хочется здоровому, полному сил и воображения мужчине!

Халат Андрею оказался коротковат и тесен в груди, но и он удивительным образом доставлял ему удовольствие. Неплохо было бы и побриться, но пользоваться чужой бритвой претило, а новой на полочке не оказалось. Впрочем, решил Дорохов, пристально разглядывая в зеркале собственную физиономию, небритым тоже сойдет, при желании щетину можно выдать за сверхкороткую, по нынешней моде, бороду. Радовало и то, что шишка на голове не болела, да и явно уменьшилась в размерах.

Еще раз посмотревшись в запотевшее зеркало, Андрей вышел из ванной. В квартире было темно. На фоне падавшего с улицы тусклого, рассеянного света он увидел стоящую у окна Машу. Что-то беспокойное, нервное было в изгибе ее застывшей фигуры, в повороте головы и сложенных на груди руках. Заслышав звук открывавшейся двери, она резко обернулась, посмотрела в темноту коридора.

— Вы?..

— А вы ожидали увидеть кого-то другого?

— Нет, просто задумалась. Как удивительно устроена жизнь!.. — Она повела плечом, теперь он видел ее вполоборота. — Я почему-то считала, что живу, а ведь, право же, невозможно жить, ничего не ожидая от будущего.

Дорохов подошел, положил руки ей на плечи, не сдерживая более желания касаться ее тела, прижал Машу к себе.

— Мне всегда было трудно, — шептала она, — мне всегда хотелось быть просто женщиной…

Андрей поцеловал ее, снял мешавшие обоим очки, начал расстегивать пуговки тонкой кофточки. Ее кожа была холодна, маленькая грудь упруга и нежна. Рука Андрея скользнула ниже к бедру.

— Я никогда не встречал женщины красивее тебя, — прошептал он ей на ухо. — Никогда…

— Я ведь не виновата, правда?.. — Маша прижалась к нему всем телом, обвила шею руками. — Муж… может быть, он и неплохой человек, но не волшебник. А мне порой кажется, что человек, чтобы по-настоящему жить, должен уметь летать…

Андрей поднял ее на руки, понес куда-то в темноту квартиры. Маша все не могла остановиться, все повторяла:

— Каждый день надо быть уверенной в себе, научиться просыпаться с мыслью, что ничего не произойдет, иметь силы жить без ожидания праздника…

Как успокаивают обиженного, раскапризничавшегося ребенка, он еще сильнее прижал Машу к себе, открыл ногой какую-то дверь. В серой, едва подсвеченной с улицы Полутьме белело покрывало кровати.

— Замолчи и никогда об этом не вспоминай, — прошептал Андрей. — Мы начинаем жизнь сначала, с этой ночи, с чистого листа. Отныне и навсегда ты любимая женщина волшебника!

Ночью пошел дождь, небо затянуло серыми облаками. Их пелена в мелкой сеточке мороси вуалью окутала город. Когда Маша открыла глаза, Дорохов стоял в куцем халатишке у окна и смотрел на улицу. Будто зная, что она проснулась, Андрей обернулся:

— Хорошо, что дождь, правда? Именно в дождь надо начинать новую жизнь…


Как бы ни был даровит и талантлив художник, он не способен передать все бесконечное богатство и разнообразие пустоты человеческого бытия. Московский ипподром кипел страстями, жужжал, как растревоженный улей. Огромная толпа народа беспрестанно двигалась, перемешиваясь, чему-то смеясь и переговариваясь на совершенно недоступном обычным людям языке. Из развешанных повсюду репродукторов гремела бравурная музыка лошадиных маршей, прерываемая то и дело объявлениями диктора, сообщавшего состав участников следующего заезда. Призывно звенел судейский колокол, созывая одетых в яркие костюмы наездников на старт, где их уже поджидала машина с раскрытыми, перегораживающими беговую дорожку крыльями. За этим движущимся барьером, развернувшись во всю ширину, собирались участвующие в забеге лошади, бежали, кося на орущие трибуны безумные от возбуждения и жажды гонки глаза, срывались с места по сигналу стартера. Большой беговой день, называемый по старинке в честь почившего английского лорда — дерби, был в самом разгаре.

— Вы на кого ставите? — поинтересовался Нергаль, повернувшись к Серпине. Оба стояли прижатые к барьеру столпившимися за их спинами людьми. Отсюда, из ложи первого яруса, хорошо просматривался весь беговой круг и большое электронное табло, извещавшее о сделанных на участников ставках.

— На шестой номер, — Серпина сверился с программой забегов, прочитал — Рыжий жеребец Султан.

— А почему именно на него? — не отставал от тайного советника черный кардинал.

— Бежит быстро и красиво, — рассудительно заметил Серпина, — да и, судя по табло, Султан в этом забеге — признанный фаворит.

Нергаль усмехнулся, поправил широкополую шляпу, защищавшую его лицо от солнца. В сравнении с окружающими, он был одет подчеркнуто элегантно, светлый, отливающий серебром костюм носил умело и с достоинством. Серпина же, предупрежденный о вызове к начальству заранее, не слишком отличался от шебутной ипподромовской публики. Его неновые, потертые на коленях джинсы болтались где-то под выпиравшим арбузом животиком, рубашка-распашонка сочетала все цвета порядком полинявшей радуги. Зато на груди, на кожаном шнурке, висел полевой бинокль.

— Бежит красиво!.. — передразнил советника Нергаль. — Вы, дорогой мой, забываете, что находитесь в России. Здесь скорость и красота бега не имеют никакого отношения к тому, кто приходит первым. Вон, посмотрите! — черный кардинал показал взглядом на вертлявого парня в клетчатой кепке. Тот давно уже крутился у барьера, отделявшего публику от беговой дорожки. — Видите, один из наездников незаметно делает ему знаки?.. Вот пойдите, пристройтесь за ним в очередь и поставьте на ту же комбинацию номеров, какую назовет клетчатый жучок! Это будет вам хорошим уроком на будущее. Ипподром, Серпина, есть маленькая модель человеческой жизни: здесь все бегают по кругу и все равно из кожи лезут вон, чтобы друг друга обставить.

С большим трудом тайный советник нашел в толпе парня в клетчатой кепке и умудрился встрять за ним в очередь к окошку, где принимали ставки.

— Ну что, какие номера? — небрежно поинтересовался Нергаль, когда его подчиненный вернулся. Начальник службы тайных операций все так же пренебрежительно посматривал на кишивший под трибунами народ.

Серпина растолкал теснившихся в ложе мужиков, занял свое место в первом ряду у барьера.

— Второй и четвертый, — еле слышно прошептал он, с трудом переводя дух.

Работа плечами и силовые действия советника вызвали у окружающих глухой ропот. Серпина набычился, обвел стоявших вокруг хмурым, недружелюбным взглядом, но тут в дело вмешался Нергаль.

— Ведите себя скромнее, — порекомендовал он с иезуитской улыбочкой. — Это вам не лондонский паб, и никакой приобретенный в аду опыт в этой стране не поможет. Они церемониться не стану] — наваляют и вам, и мне так, что мало не покажется. И учтите на будущее, Россия — самая демократическая в мире страна, здесь обо всем, со всеми можно договориться, даже с полицейским о правилах уличного движения. Вот, наблюдайте!

Нергаль повернулся к сгрудившимся вокруг них, мрачно сжимавшим кулаки зрителям, сказал громко, чтобы все слышали:

— Вы что, мужики! Ну вышел мой приятель пописать, а теперь вернулся — в чем проблема?

— Так бы и сказал, а то прет, как на собственный буфет, — все так же недовольно, но уже без угрозы в голосе ответил кто-то из толпы.

— Ну, а второй и четвертый номера в этом заезде явные аутсайдеры, — продолжил Нергаль, поворачиваясь к тайному советнику. — Если судить по сделанным ставкам, практически все считают, что победит приглянувшийся вам Султан…

В это время где-то совсем рядом несколько раз ударил судейский колокол, и участники заезда дружно отправились к месту старта. Напряжение на трибунах нарастало, заполнившие их игроки-татошники подались вперед, чтобы лучше видеть, как побегут лошади. Оживший репродуктор заговорил:

— Бег повел Султан, за ним…

Толпа загомонила. Призовой круг в милю длинной лошади преодолевали за две минуты с небольшим и уже показались из-за поворота, выходя на последнюю прямую. «Султан, — орала толпа, — Султан»! И действительно, шестой номер шел первым. Забыв о субординации, захваченный азартом, Серпина даже подтолкнул плечом своего высокого начальника, будто хотел сказать: «Ну, а я что говорил!» Однако, метров за тридцать до финиша, лидировавшая лошадь сбилась с рыси и, заскакав, перешла на галоп. Наездник был вынужден натянуть поводья, и сейчас же ипподром вздрогнул от взрыва отборных ругательств, виртуозностью своей способных удивить даже специалистов по русскому мату. Рев стоял дикий, свист оглушал, и в этой неразберихе из-за спины неудачливого Султана вынырнули две неказистые лошадки, поспешившие пересечь финишный створ.

— Ну как? — поинтересовался черный кардинал, глядя свысока на тайного советника. — Убедились?

— Извините, экселенц! — признал правоту Нергаля Серпина, однако имел наглость спросить: — А вы, так сказать, не того?..

— Вы имеете в виду, не срежиссировал ли я этот эпизод? — поднял брови начальник службы тайных операций. — Забываетесь, Серпина, забываетесь! Неужели вы считаете, что я могу опуститься до таких мелочей!

— Виноват, монсеньер, само вырвалось! Я просто подумал, может быть, в азарте!..

Нергаль пропустил слова тайного советника мимо ушей. Как бы предлагая забыть инцидент, переменил тему:

— Я специально вызвал вас сюда, чтобы познакомить с той темной, печальной ареной, на которой и будут разворачиваться события с рабом божьим Андреем…

Начальник службы тайных операций не успел закончить свою мысль. Прямо над их головами ожил динамик, и диктор ипподрома сообщил, что заезд выиграли лошади под номерами два и четыре, после чего, сделав драматическую паузу, назвал сумму выигрыша. Цифра была астрономической, что повергло всех присутствующих в гробовое молчание.

— Ну что ж, — улыбнулся Нергаль, — вы теперь богатый человек, Серпина, и вполне в состоянии угостить меня рюмкой водки в местном буфете! Пойдемте, нам надо поговорить.

Небольшое помещение спрятавшейся в глубине трибун распивочной встретило их гулом множества голосов. Выпивал народ, по большей части, с горя, однако были здесь и баловни Фортуны, сумевшие вырвать из ее цепких рук свой куш. Все столики были, естественно, заняты, и пристроиться удалось лишь на широком подоконнике, что тоже можно было считать удачей. Однако, стоило Серпине начать разливать водку по пластиковым стаканам, как из глубины помещения к ним направился какой-то бродяга. Приблизившись шаркающей походкой, он остановился напротив и, как-то криво и неуверенно улыбаясь, попросил:

— Мужики, налейте инвалиду труда на радостях! Я вам хорошего в жизни пожелаю. У меня рука легкая, глаз светлый: как все скажу, так и сбудется.

— Ну вот, еще одна Кассандра на нашу голову! — недовольно пробормотал Серпина, в то время как черный кардинал с большим вниманием слушал и рассматривал стоявший перед ними осколок общества. Все в этом несчастном создании было ординарно: и круглое одутловатое лицо с маленьким ртом, и поросшим седой щетиной подбородком, и зачесанные на лоб короткие пегие волосы, — лишь в желтоватых с прищуром глазах, на дне их, угольками тлел живой огонек. Было в них что-то волчье, что-то от загнанного жизнью за флажки сильного самца, жить которому оставалось до первого выстрела, но… но и гордость, и даже надменность читались во взгляде бродяги.

Черный кардинал достал пачку дорогих сигарет, протянул ее оборванцу:

— Куришь?

Тот взял одну, прикурил от поднесенной зажигалки.

— Налейте ему, Серпина! — приказал Нергаль. — В России принято пить на троих, так не будем нарушать традицию.

Бродяга молча курил, как если бы воспринимал все происходившее как должное. К удивлению Серпины, начальник службы тайных операций сам поднес ему стаканчик, напутствовал:

— Выпей, забудься!

Водка была плохая, отдавала сивухой. Тайный советник поморщился. Оборванец пил маленькими глоточками, закинув голову и прикрыв от удовольствия глаза, как смакуют первоклассное марочное вино. Промокнул мокрый рот рукавом.

— Спасибо, мужики! Говорите, что вам пожелать?..

— Расскажи лучше о себе! — перебил его черный кардинал. — Как тебя зовут?

— Здесь, на бегах, Помпеем.

— Помпеем?.. — брови Серпины полезли на лоб.

— Почему Помпеем?

— Долго рассказывать… Когда лет тридцать назад я первый раз появился на ипподроме, один мудрый старик сказал: «Уноси, парень, ноги, не заметишь, как засосет!» Но я тогда был молод и глуп — дай, думаю, сыграю. С тех пор прихожу сюда каждый беговой день и каждый раз даю себе слово, что день это последний! Вот приятели — такие же бухарики, как я сам, — и прозвали последним днем Помпеи, ну а для краткости просто Помпеем.

Тайный советник недоверчиво посмотрел на Нергаля, в его глазах стоял вопрос. Черный кардинал кивнул: он самый!

— У меня такое чувство, что я не такой, как все… — продолжал бродяга, по-хозяйски беря с подоконника бутылку и наполняя до краев стаканчик.

— Гордыня — великий грех! — заметил Нергаль с усмешкой.

… — мне каждую ночь снится один и тот же сон, — продолжал Помпей, не обращая внимания на замечание. — Будто стою я на какой-то площади — ее я вижу смутно, — а передо мной удивительной красоты мраморная лестница, ведущая к золотым воротам храма. И вроде не врата это, а украшенная искусной резьбой арка, за которой начинается огромное, бесконечное небо. И так мне остро хочется жить, и так легко и радостно дышится!..

Помпей лихо опрокинул стаканчик, утер небритые щеки и подбородок ладонью.

— Только вот под утро, — бродяга скривился, лицо его стало скорбным, — когда проснешься с бодуна, такое одолевает чувство, точно не то я что-то сделал, и от этого жизнь моя пошла наперекосяк. И, хуже того, вдруг ниоткуда приходит тоска, и так становится жалко себя и всех людей, ну просто волком вой!.. Эх, мужики, — вздохнул он, — мне бы хоть разок открыть глаза с чувством пережитой радости, с чувством, что прощен, я бы — гадом буду! — бросил бы пить!

— Эй, Помпеич, где ты там? — позвал кто-то из зала. — Забери пустую бутылку!

— А что делать, — развел руками бродяга, — как-то надо жить! Я это, мужики, я еще пару глоточков, ладно?..

Суетно оглядываясь, Помпей сделал несколько больших, жадных глотков из бутылки и исчез в окружавшей подоконник пьющей и гомонящей толпе.

— Неужели тот самый Гней Помпей?.. — с недоумением протянул Серпина, глядя вслед оборванцу.

— Тот самый! — заверил его черный кардинал. — Живая иллюстрация расхожей банальности, что за все в жизни приходится платить. Вот, опустился до России!..

— Извините, экселенц, я не вполне понимаю почему «опустился»? Мне казалось, вы придерживаетесь несколько другого мнения об этом народе.

Нергаль взял бутылку с остатками водки, повертев ее в руках, брезгливо отставил в дальний угол подоконника.

— Видите ли, Серпина, в данном случае нельзя придерживаться какого-то одного мнения. До России можно либо опуститься, либо, что значительно труднее, подняться. Это страна крайностей, незнакомая с компромиссами, этакая ложка меда подвижников в бочке дегтя грешников. Произвол, лицемерие и нищета духа соседствуют здесь с поразительными проявлениями щедрости сердца и жертвенности. Кто-то может сказать: юродивые безумцы, кто-то задохнется от восторга: святые! — начальник службы тайных операций пожал щуплыми плечами. — А истина в том, что и то, и другое — правда. Здесь все извращено, все живет и случается по каким-то иным, вывернутым наизнанку законам, по которым просто не может жить остальной мир. Впрочем, мы здесь не для того, чтобы обсуждать достоинства и недостатки русского народа. — Черный кардинал присел на подоконник, выжидательно сложил на груди руки. — Ну-с, как поживает ваш подопечный?

— Живет, монсеньер, и, кажется, счастлив! — бодро рапортовал тайный советник, но, увидев кислое выражение на лице начальства, как-то и сам сник.

— Странно слышать это от вас, Серпина! — Нергаль достал из пачки сигарету. — Насколько я помню нашу последнюю встречу в Лондоне, вам поручалось сделать все возможное, чтобы раб божий Андрей загубил свою душу, а вы говорите — счастлив…

Недовольно хмурясь, Нергаль прикурил, пыхнул дымом в прокопченый потолок.

— Виноват, экселенц! Скорее всего, я не прав, но мне казалось, что для настоящего падения моему подопечному сначала надо взобраться на вершину блаженства — так будет больнее.

— Это вы сами придумали? — вскинув тонкие брови, Нергаль с интересом взглянул на подчиненного.

— Да, монсеньер! Применяю на практике полученный опыт, монсеньер. Возможно, вы помните, я рассказывал вам о парной работе каторжан в аду, так вот, лагерник Кант, объясняя свою диалектику профессиональному убийце, утверждал, что все познается в сравнении.

— Браво, Серпина, браво, вы способный ученик.

— Начальник службы тайных операций огляделся по сторонам. — Жаль, что в этой забегаловке не подают виски…

— Извините, экселенц, у меня совершенно случайно… — тайный советник достал из заднего кармана джинсов плоскую флягу. — Ваше любимое, экселенц, «Теламорес Дью».

— Очень предусмотрительно с вашей стороны, — Нергаль пригубил из своего стаканчика. — Забытый вкус Запада!.. А вот интересно, — продолжал он, с усмешкой глядя на Серпину, — вы сказали, раб божий Андрей счастлив. А как вы сами понимаете человеческое счастье?

— Я… видите ли, — заюлил тайный советник, — мне трудно дать определение, но так утверждает он сам. Похоже, Андрей влюбился, живет с женщиной, которую отбил у мужа…

Серпина сделал паузу, как бы давая начальству возможность себя похвалить, но вместо этого Нергаль заметил:

— Ну, Серпина, вы мелочитесь, разве это достижение для сотрудника вашего уровня? По нынешним временам такое и на Небесах грехом не считается. Кстати, женщину наверняка зовут Мария?

— Да, экселенц, удивительная приверженность Светлых сил к этому имени! Впрочем, вкус Андрею не изменил: она по-своему очень даже красива. Странно только, что такой экземпляр занимается никому не нужной российской историей…

— Что вы сказали? Российской историей? — переспросил начальник службы тайных операций. — Действительно, странно! Никогда бы не подумал, что нагромождение жестокости, чиновничьего произвола и человеческих страданий можно назвать таким словом!.. Ну и каким же периодом этой, как вы изволили выразиться, истории Мария интересуется?

— Эпохой Александра II, экселенц.

— А этот, ну… Андрей, — нахмурил брови черный кардинал, — он что, в то время жил?

— Да, экселенц, я проверял. Раб божий Андрей в чине генерал-майора погиб геройской смертью, защищая от японцев Порт-Артур. До этого он работал в посольствах в Лондоне и Париже, был заметной фигурой в российском Генеральном штабе. Если брать прожитые им предыдущие жизни, стоит отметить его участие в Крестовом походе в свите Ричарда Львиное Сердце, а также плавание с Васко да Гама в Индию…

— Нет, нет, Серпина, давайте ограничимся Россией: только здесь умеют по-настоящему, со вкусом страдать. И, знаете, что я придумал… — Нергаль одним глотком прикончил виски. — Мы заставим Андрея прожить ту его жизнь заново! Причем так, чтобы он полностью испил чашу горечи и разочарований, на собственном опыте прочувствовал всю утомительную бессмысленность человеческого бытия, невозможность хоть что-то изменить в судьбе своей страны. Отчаяние — грех великий!..

В возбуждении черный кардинал сполз с подоконника, принялся излагать свою мысль, подчеркивая отдельные слова жестами.

— Люди, как вам известно, придают большое значение снам, вот мы и стилизуем события той жизни под сновидения, но такие, в которых спящий обладает ясным, дневным сознанием и поступает согласно собственной воле. Смутно, подсознательно Андрей будет догадываться, что все происходящее ему вовсе не привиделось, и зародившиеся сомнения, как и пережитое им отчаяние, помогут уже в наше время толкнуть его в объятия Зла. Эти, назовем их исторические, сны будут как бы навеяны его интересом к работе Марии, тем более, что в них он встретит — естественно, в ином качестве, некоторых персонажей из окружающей его действительности. Лично меня как режиссера жизни такая перспектива очень вдохновляет. Надеюсь, вам понятен смысл моего замысла?

— Да, экселенц, — подтвердил Серпина, однако в голосе тайного советника не чувствовалось энтузиазма.

Нергаль не обратил на это никакого внимания.

— Люди, — продолжал он, — слишком хорошо в этой жизни устроились, они почему-то считают, что не несут ответственности за собственные сны, будто это бесплатные театр или кино. Фрейд, отбывающий срок в лагерях Администрации, даже придумал им сказку про бессознательное, а заключенный Юнг пошел еще дальше: изоврался до того, что утверждал, будто это самое бессознательное может быть еще и коллективным, вроде группового секса. Отнюдь, Серпина, отнюдь! Человек в полной мере отвечает за то, что ему снится. Что же до раба божьего Андрея, мы заставим его ответить и за судьбу собственного народа!..

— Да, экселенц, вы правы, экселенц, только… — тайный советник запнулся. — Видите ли, я недавно читал, что Главная Небесная канцелярия строжайшим образом запретила любые эксперименты и игры со временем, уже не говоря о попытках переписать историю. Если мы заставим Андрея прожить заново пусть даже часть его предыдущей жизни…

— Ну, Серпина, вы меня удивляете! — на громкий возглас Нергаля мужики за соседними столиками повернули головы. — Я лично не припомню, когда служба тайных операций вообще обращала внимание на такую нелепицу, как запреты высших инстанций. О том, что мы делаем, никто никогда не узнает, да и в случае чего мы всегда успеем отмотать время назад…

Серпина упорно молчал, как если бы не был уверен в правильности принятого решения, но и не имел смелости открыто возражать черному кардиналу. Нергаль не мог этого не заметить.

— У вас, — буркнул он недовольно, — развилась мания величия. Неужели вы думаете, что обитателям высших сфер нечем больше заняться, кроме как следить за происходящим на этой захолустной, затерянной на задворках Галактики планетке? Мы, посланцы Зла, прикованы к ней, как каторжанин к гире, и не можем, подобно Светлым силам, свободно перемещаться во Вселенной, зато и контроля за нами нет никакого.

— Да, экселенц, я все понимаю, экселенц, но уж больно не хочется возвращаться туда, откуда вы меня только что вызволили. И потом, — Серпина несколько воспрял духом, — для проведения операции у меня просто нет квалифицированных кадров…

— Но у вас же на Земле была собственная обширная агентура! — искренне удивился черный кардинал.

— Да, была, но по нашим волчьим законам, если темная сущность оступается, ее добивают. Все мои кадры растащили коллеги, а некоторые из агентов — такие, как Шепетуха, — почувствовали себя самостоятельными игроками, можно сказать, вышли в люди. Теперь в России вообще время шепетух. В каждой стране есть свое дерьмо, но в этой!.. Как будто кто-то время от времени подбрасывает в бочку с нечистотами дрожжи, и говно начинает со страшной силой пениться и лезть вверх, к власти.

— Кто такой Шепетуха? Никогда не слышал! — болезненно, как от дурного запаха, скривился Нергаль.

— Да есть такой, — махнул рукой тайный советник. — Бывший леший. Это он в чистилище вывесил плакат: «Уходя из жизни, вытирайте ноги!» А еще по пьяной лавочке подбил одного лесника, и они вдвоем вырубили километровые просеки в форме известных всем и каждому трех букв. И ничего бы не случилось, и никто бы не заметил, если бы лес этот не располагался под крыльями самолетов, заходящих на посадку в «Шереметьево-2». Любознательные иностранцы очень интересуются.

— Да, смышленый парнишка! — похвалил начальник службы тайных операций. — Его и привлеките к работе с рабом божьим Андреем, да и всех остальных, кто может понадобиться. Причем не стесняйтесь действовать от моего имени.

— Честно говоря, — признался тайный советник, — я и не стесняюсь. В предварительном порядке уже свел Андрея с Шепетухой, впоследствии этот контакт можно будет развить и использовать в зависимости от обстоятельств.

— И знаете что, Серпина, — принял вдруг решение Нергаль, — пожалуй, я сам буду участвовать в операции. Время от времени просто необходимо спускаться в нижний мир людей, это очень освежает воображение.

Где-то снаружи на трибунах призывно ударил колокол, и половину посетителей буфета как ветром сдуло. Воспользовавшись непроизвольно возникшей паузой, тайный советник еще раз прибег к помощи плоской фляжки, что явно не вызвало неудовольствия у начальства.

— Ну, а чем раб божий Андрей зарабатывает себе на жизнь? — едва ли не дружески поинтересовался Нергаль, беря в руку пластмассовый стаканчик.

— Вы не поверите, монсеньер, — воодушевился Серпина, — он продает по электричкам детские книги…

— И что, покупают? — вскинул брови черный кардинал.

— Еще как! Книжонки расходятся, как горячие пирожки! Причем, Андрей выбирает поезда, которыми рабочие едут с утра на завод или возвращаются со смены. Он заходит в вагон и, никому ничего не навязывая, начинает рассказывать сказку. Особенно любит Андерсена и Братьев Гримм. Усталые, трезвые мужики слушают его затаив дыхание, а некоторые даже плачут. Я сам видел, как трое работяг, сидя в рядок на лавке, заливались слезами над судьбой Белоснежки…

— Ну, Серпина, это уж, пожалуй, слишком! Вы перегибаете палку.

— В том-то и дело, экселенц, что я и пальцем не пошевелил, это все он сам. Не знаю, как ему удается подобрать ключи к сердцам этих черствых людей, думающих лишь о том, как бы выжить и выпить…

Начальник службы тайных операций долго молчал, медленно потягивая виски.

— Я всегда говорил, — произнес он наконец, глядя куда-то в пространство, — что полем боя для сил Добра и Зла являются души людей, но теперь, пожалуй, склонен думать, что не всех подряд, а только идеалистов. Именно они двигают мир, и именно за их души стоит бороться… В любом случае, Серпина, — Нергаль холодно и жестко посмотрел на тайного советника, — с этой идиллией пора кончать! Самое время переходить к активным действиям.

Черный кардинал смял в руке пустой стаканчик и швырнул его на подоконник. Инструктаж был закончен, и Серпина поспешил убрать в карман столь хорошо послужившую ему фляжку, как вдруг откуда-то из глубины питейного зала снова появился Помпей. Он уже плохо держался на ногах, и язык его заплетался.

— М-мужики, с-сообразим на т-троих?.. — выговорил он не без труда.

Черный кардинал даже бровью не повел, прошел мимо. Его советник похлопал заслуженного алкоголика по плечу:

— Это, Помпеич, уже без нас!

Через грязную, выкрашенную мерзостной зеленой краской стену Нергаль и Серпина вышли в астрал. Разом протрезвевший бедолага долго смотрел на то место, где только что стояли два его собутыльника, потом с силой потер кулаками глаза и убежденно сказал:

— Все, допился до глюков, с водкой пора завязывать! Сегодня — последний день!..


Есть что-то противоестественное в том, что тринадцать миллионов человек живут вместе бок о бок. Такой образ существования нивелирует личность, и для человека тонкого и интеллигентного где-то даже оскорбителен, поскольку каждый день перед ним мелькают, о него, индивидуального, трутся ему же подобные. А, как известно из математики, подобные члены уравнения жизни выносятся за скобки, правда, становится непонятным, что же в таком случае остается внутри. От мелькания лиц рябит в глазах, от кажущегося обилия вариантов и возможностей голова идет кругом, но это все неправда, это все мираж и обман, и огни большого города освещают лишь душевную пустоту в лабиринте массового одиночества. Думающего человека вообще должно настораживать, что он вместе со всеми смеется одним и тем же шуткам, вместе с толпой негодует, что слезы и радость в нем вызывают стандартные комбинации жестов и слов. Тогда кто же я, спрашивает он себя, и почему, разных от рождения, жизнь полирует нас до пугающей похожести? А ведь такими же самобытными, какими мы пришли в этот мир, хотелось бы из него и уйти. И, потом, зачем Господу понадобилось такое количество совершенно одинаковых душ?..

— Ну, Андрюха, ты уж скажешь! — Михалыч сплюнул, развез плевок носком ботинка по асфальту.

Они уже с месяц встречались в электричках, и если не стали друзьями, то часто вместе покуривали, разговаривали про жизнь и вообще. Михалыч, бородатый крепыш второй половины средних лет, приторговывал по поездам мороженным и теперь с сомнением поглядывал на наполненную товаром сумку — видно, боялся, что вот-вот из-под нее по платформе потечет молочная река. Жара в Москве стояла неимоверная, и толпившийся на Савеловском вокзале народ изнывал от желания покинуть столичное, провонявшее выхлопом автомобилей пекло. Но электричка все не показывалась, и приятели курили в хилом тенечке хлипкого заборчика.

— Хорошо, пусть все так, но тогда скажи мне, откуда вообще берутся души, когда в мире каждый год увеличивается количество людей? — Михалыч с сомнением поглядел на Дорохова. — Ведь откуда-то они берутся?

— Ну, это не вопрос! — сходу отмахнулся Андрей.

— Животный мир вымирает, всякие там жучки-паучки, так что душ у Господа всегда в избытке. Одна только беда — мельчают!

Михалыч недоверчиво покачал головой, нагнувшись, попробовал дно вызывавшей опасения сумки.

— Странный ты, Андрюха, малый: никогда не знаешь, когда ты шутишь, а когда всерьез… — и без всякого перехода продолжил: — Зря ты книжками торгуешь, летом лучше всего идет мороженое. Я тебе как другу скажу: в день продаю до четырехсот пачек. Сам прикинь, какие можно срубить бабки!

— А я не жадный, мне много не надо. Книжки, Михалыч, совершенно особенное дело. — Андрей потушил окурок о каблук ботинка, поглядел, не появилась ли электричка. Зеленая железная гусеница как раз выползала из-за поворота. Народ заволновался, начал тесниться к краю платформы в расчете занять место получше.

— Да уж, наслышаны! — как-то криво усмехнулся Михалыч, взялся за ручки тяжеленной сумки. — Говорят, ты им сказки рассказываешь…

— А что делать, — улыбнулся в ответ Дорохов, — если в детстве им никто сказок не читал…

Уже в поезде, переждав, пока люди рассядутся по лавкам, Михалыч пошел по вагону. Жара томила, мороженое люди брали охотно и, насколько мог судить Андрей, про доходы приятель ему не соврал. Наконец, когда народ обзавелся сладким товаром, он и сам выступил вперед, обвел взглядом пассажиров. По большей части это были мужчины, возвращавшиеся домой после смены и не слишком расположенные к тому, чтобы их поминутно тревожили. Однако Дорохова это не смутило.

— Прошу извинить за беспокойство, — начал он, как это делают все торгующие в электричках коробейники, — но мне кажется, вам будет приятно и полезно услышать одну историю, которая, возможно, поможет многим из вас по-другому посмотреть на себя и на мир. Вовсе не секрет, что от того, каким сам человек себе представляется, зависит его успех в жизни, зависит то, как он живет. Поэтому, послушав сказку, кое-кто может задуматься о своей судьбе и уж, во всяком случае, не станет спешить осуждать других — а мы все этим грешим, — тех, кто ведет себя не так, как остальные.

Андрей сделал паузу. Кто-то из пассажиров заулюлюкал, кто-то засвистел, но многие зашикали, требуя тишины и продолжения рассказа.

— Давным-давно, — начал сказку Андрей, — под огромными лопухами, что росли за садом местного пастора, мать-утка высиживала птенцов…

Он дошел до середины истории о Гадком утенке и уже принялся рассказывать про то, как тяжело жилось тому у старухи, как все издевались над ним и травили, но тут электричка подошла к станции, и в вагон ввалилась новая толпа пассажиров. Среди них выделялся здоровенный, с накачанными формами малый, с лицом, не изуродованным следами интеллекта. Развалившись на лавке, он тут же закрыл глаза и, возможно, заснул бы, если бы Андрей не продолжил свой рассказ:

— И вот, когда солнце шло к закату, — захваченный грандиозностью описываемой картины, Дорохов заходил между лавками, — когда к темному небу взмыли чудесные большекрылые птицы…

Громила, приоткрыв глаза, сказал на весь вагон внушительно, с угрозой:

— Эй, малый, заткнись, дай подремать! — но вдруг подпрыгнул на месте, заорал во все горло: — Андрюха, ты! Ну, блин, мне подфартило!

Он тут же попытался сгрести Дорохова в объятия, но тот вывернулся.

— Ты что, не узнаешь? Это ж я, Батон! — продолжал греметь качок.

Несколько мужиков поднялись со своих мест, окружили крикуна:

— Ты, Батон, лучше помолчи, а то не посмотрим на твои бицепсы и выкинем из поезда. Сиди и слушай, что умные люди говорят…

— Да я что, мужики, я ничего… — засуетился парень, смирно усаживаясь на прежнее место.

И только когда история про Гадкого утенка была закончена и он вместе с лебедями улетел на юг, а книга сказок полностью распродана, Дорохов подошел к Батону и опустился рядом с ним на лавку.

— Что-то я вас не припомню… — Андрей деловито пересчитал вырученные деньги и аккуратно убрал их в карман.

— А вечер, когда тебя, пьяного, машина шибанула, помнишь? — Батон достал из кармана облегавшей его мощное тело рубахи мобильный телефон, нажал кнопку автоматического набора номера. Когда ему ответили, сказал коротко: — Я нашел его! Не твое дело кого, скажи хозяину, что нашел, он поймет! А теперь, — парень повернулся к Дорохову, — ноги в руки и на встречную электричку, поедем обратно в Москву.

Поскольку все книги были распроданы, возвращение в город никак не противоречило планам Андрея, и на ближайшей же станции оба вышли.

— Приходи завтра! — кричали вслед Дорохову пассажиры. — Про Дюймовочку, про Дюймовочку расскажи! Про Красную Шапочку!..

Электричка в Москву была практически пустой. Батон сидел напротив Дорохова, радостная улыбка не сходила с его налитого самодовольством лица.

— Знаешь, сколько мне хозяин за тебя отвалит? Лучше и не знай! — Маленькие, свинячьи глазки парня заблестели. — Мы весь город перетряхнули, даже к ментам обращались, и ничего, а я — нашел!

По-видимому, это высшее достижение в твоей жизни, подумал Андрей и от души добавил: чтоб ты провалился! Самодовольная уверенность парня начинала действовать ему на нервы. Однако вслух Андрей поинтересовался:

— Кому же и зачем я так понадобился?

— Мне велено тебя найти, а остальное — с хозяином, — ушел от ответа Батон, но вдруг подсел к Дорохову и горячо зашептал: — В тот вечер, когда мы тебя легонько бампером задели, Семен Аркадьевич ехал в казино. Ставки сделал в точности, как ты говорил, и выиграл кучу денег. Потом начал играть сам и все до копеечки спустил. А я-то помню, ты сказал: «Выпей рюмку и домой, отсыпаться». Рюмку-то он выпил, и не одну, и прямо в игральном зале приказал достать тебя из-под земли, — громила осклабился. — Теперь понял?

Дорохов утвердительно мотнул головой.

— А этот ваш Семен Аркадьевич, он что?..

Батон не дал ему договорить.

— Семен Аркадьевич, он — все! Знаешь, какими деньжищами ворочает?! — Парень закатил к потолку глаза. Потом, явно остерегаясь развивать затронутую тему, принялся в деталях рассказывать, что поставил свою «БМВ» на профилактику, а на это время отпросился у хозяина наведаться в деревню к матери, которую с полгода не видел. Однако, о чем бы он ни говорил, — про устройство «тачки» или про блядей, с кем мылся в бане, — Батон время от времени замирал и, выпучив глаза, с чувством восклицал: «Ну, блин, мне повезло!» И только когда поезд втянулся в ближние окраины столицы, Андрей, совершенно ошалевший от обрушившихся на него словесных помоев, улучил момент и спросил:

— Слушай, Батон, а чего ты сам от жизни хочешь?

Этот простой, казалось бы, вопрос поставил парня в тупик. На его мясистой, отъевшейся физиономии отразилось глубокое непонимание смысла произнесенных Андреем слов.

— Как чего? — захлопал он поросячьими глазками. — Чего все хотят — денег!

— Ну, а еще чего? — не отставал от него Дорохов. В его взгляде появилась какая-то неизбывная печаль. Так мог бы смотреть врач на больного, точно зная, что тот неизлечим и скоро помрет.

— Я же сказал, — денег! — пожал плечищами Батон, искренне удивленный самой постановкой вопроса.

— Ну, а…

Громила не дал Андрею договорить:

— Ты что, дефективный? Денег, и еще раз денег! Их много не бывает!

По-видимому, столь эмоциональная форма ответа Дорохова убедила, потому что следующие несколько минут он сидел молча, с закрытыми глазами, как если бы дремал. Гулявший по вагону сквознячок умерил жару, стало легче дышать.

— Хорошо, — решился Андрей, — запоминай. Только с одним условием: половину выигрыша отвезешь матери! Согласен?

— Согласен! — подтвердил уговор Батон, еще не совсем понимая, о чем идет речь, но предчувствуя, что в накладе не останется.

— Сегодня вечером пойдешь на ипподром, в зале под трибунами, тотализатор на гонки борзых в Лондоне. В первом гите поставишь на собаку, бегущую под номером четыре, во втором…

Дорохов перечислил номера, под которыми в забегах участвовали борзые.

— Записать бы… — попросил Батон.

— На, пиши. — Андрей протянул ему шариковую авторучку и клочок завалявшейся в сумке бумаги.

Парень аккуратно, высунув от усердия кончик языка, нацарапал последовательность цифр, осведомился:

— Тебе какой процент?

— Перебьюсь! — хмыкнул Дорохов. — Про мать не забудь…

— Не забуду. — Батон вернул Андрею авторучку, поднялся с лавки. — Пошли!

Электричка, замедлив ход, уже ползла вдоль перрона Савеловского вокзала. Выйдя вместе с другими пассажирами на суетную и бестолковую привокзальную площадь, Дорохов по привычке направился к входу в метро, но Батон потащил его к стоянке такси. Поехали в самый центр города, забитый в этот вечерний час множеством рвущихся из Москвы машин. С безоблачного неба на раскаленную землю низвергались потоки сжигающих все на своем пути солнечных лучей. Плавился асфальт, и шустрые в другое время москвичи, как сонные мухи, тащили свои изнемогающие тела к ближайшему тенечку. Сизые облака свежезагазованного воздуха неподвижно висели в каньонах улиц, заполняя их по самые крыши. Хотелось пить, хотелось к речке, хотелось на природу.

Вывернув с Садового кольца, такси углубилось в лабиринт переулков и остановилось перед старинным, только что отремонтированным особнячком, на светлой стене которого огнем горела табличка с названием располагавшейся в его стенах организации. Разобрать его Дорохов не успел. Прямо из-под колоннады, едва ли не под белы ручки, его препроводили на второй этаж, где и оставили в приятной, кондиционированной прохладе. Внутри здание выглядело даже лучше, чем снаружи: мрамор матово сиял полированной белизной, зимний сад радовал глаз продуманным разнообразием. Появившаяся неизвестно откуда секретарша с формами обольстительными, но гротескно избыточными, проводила Дорохова до дверей кабинета и, как бы невзначай, журчащим голоском наяды напомнила:

— Наш генеральный директор, Семен Аркадьевич Шепетуха, ждет вас!

Когда Андрей вошел в большую, обставленную современной мебелью комнату, щуплый, едва видный из-за полированного стола человечек сделал движение подняться ему навстречу, однако этой имитацией и ограничился. Впрочем, посетителя такое гостеприимство никоим образом не смутило. Без всякого к тому приглашения Андрей пересек начищенное до зеркального блеска пространство кабинета и плюхнулся в ближайшее кресло. Только вытянув перед собой гудевшие от усталости ноги, Дорохов заметил, что со времени их последней и единственной встречи облик Шепетухи претерпел значительные изменения. Теперь над широким, напоминавшим щель почтового ящика директорским ртом пробивались редкие усики, вместо обычного галстука хозяин кабинета носил умеренной расцветки бабочку, несколько скрашивающую его серую, невыразительную внешность. Прямо перед Шепетухой на полировке стола лежали затемненные, с коричневатыми стеклами очки, которые тот и поспешил нацепить на нос.

— Вижу, вы последовали моему совету… — Дорохов бросил ироничный взгляд на Семена Аркадьевича, но тот не счел для себя возможным растрачивать драгоценное время на пустую болтовню.

— Хорошо, что тебя нашли, — заметил он вместо приветствия, провел ладонью по лысому, цвета свежеположенного бетона черепу. — Зовут, кажется, Андреем?..

— Андреем Сергеевичем.

— Так вот что, Андрей, у меня к тебе предложение.

— Шепетуха дернул тонким с красным кончиком носом и вдруг начал строить рожи. — Не обращай внимание, это нервное, — пояснил он. — Ты не хотел бы на меня работать?

— Работать?.. На вас?.. — недоверчиво переспросил Андрей.

— Именно! — подтвердил, не переставая гримасничать, Семен Аркадьевич. — Сейчас в этой стране все на кого-нибудь да работают, хотя, вполне возможно, об этом и не подозревают. Время нынче такое, — развел он руками. — Время шепетух! Самых энергичных и талантливых оно, как на батуте, подбрасывает к богатству и власти.

Семен Аркадьевич выскользнул из вращающегося кресла и, заложив за спину похожие на лапки руки, начал вприпрыжку расхаживать, по лакированному паркету.

— Это раньше Шепетухой можно было помыкать, обзывать его мелкой мразью и держать на посылках, — продолжал он, почему-то говоря о себе в третьем лице. — Теперь пойди, попробуй! Деньги все расставили по своим местам: у кого они есть — тот и прав! А все эти рассуждения о честности и порядочности выдумала интеллигенция, чтобы оправдать собственную нищету. Мы с тобой, Андрей, еще доживем до того времени, когда она вымрет как класс, и слова эти сами собой выпадут из языка за ненадобностью. — Семен Аркадьевич запустил лапку под крахмальную рубашку и с удовольствием, по-обезьяньи, поскреб согнутыми пальцами тощую грудь. — Мне тут на приеме в доме Правительства один чудак в очечках врал, будто человек возвышается работой собственной души. Мол, есть такие, кто, достигнув высот, спускается на Землю, чтобы помочь людям совершить восхождение. Нет, ты представляешь?.. Да какая к черту душа, ты вокруг себя погляди!.. Но и я не оплошал, этак задумчиво ему: извините, говорю, коллега, но, мне кажется, вы недооцениваете роль харизмы! А, знай наших! Профессор сразу увял и еще долго что-то блеял про неизбывную мудрость, что до сих пор живет в русском народе…

Дорохов слушал, пряча улыбку, потом не выдержал, спросил:

— Семен Аркадьевич, а харизма — это как?

Шепетуха от неожиданности опешил.

— А еще взрослый мужик! — произнес он укоризненно. — Ты что, в армии не служил? Там командир сказал, харизмой по столу — вот тебе и приказ! Да и не так уж в нашем языке много слов на букву «х», чтобы все их не знать…

Андрей засмеялся, закинул ногу на ногу.

— Все это хорошо, только мне не совсем понятно, как я должен буду на вас работать? — поинтересовался он, доставая из сумки сигареты. — Вы хотите, чтобы я подсказывал выигрышные номера рулетки?

— Ну, это слишком просто, да и никому не нужно. — Шепетуха взял из пепельницы и разжег начатую уже сигару. — Мало того, что лишает игру всякого смысла, — продолжал он тоном сноба, — в конце концов такое везение всем надоест, и тебя попросту пристрелят. Таковы неписаные законы бизнеса. Твоим способностям, Андрей, надо найти достойное применение. Батон трепал, что ты теперь по электричкам… — Шепетуха презрительно скривился, — книжечки продаешь, сказочки рассказываешь. Это, парень, не твой уровень. Если, конечно, я правильно все понимаю!.. — Семен Аркадьевич коротко и остро взглянул на посетителя. — Слушай, расскажи мне, как у тебя все получается?..

— Что вы имеете в виду? — Андрей изобразил на своем лице удивление.

— Ну, назовем это предсказанием или угадыванием событий будущего…

Дорохов только пожал плечами, прикурил от дешевенькой, прозрачной зажигалки.

— Получается… как-то.

Хозяин кабинета помолчал, однако настаивать на получении ответа не стал, только заметил:

— Книжки у тебя, тем не менее, раскупают, а это значит, что ты обладаешь даром убеждения… — Он двумя пальцами поднес к губам сигару, выпустил в прохладный воздух облако горьковатого дыма. — Что ж, вполне допускаю, что природы этого явления ты и сам не знаешь.

Шепетуха вдруг опять задергался, зачесался, с него разом слетела напускная респектабельность.

— Обдирают, как липку! — пожаловался он. — Всяким там имиджмейкерам по десять кусков плачу, а результата, елы-палы, никакого! Говорят, натуру не переборешь. Таблетки, что ли, начать принимать…

Откривлявшись, Семен Аркадьевич приосанился, речь его опять приобрела плавную размеренность:

— Прежде, чем я приму тебя в штат ассоциации…

— Какой ассоциации? — переспросил тут же Дорохов, но директор лишь поморщился.

— Какая тебе разница! Их у меня как грибов после дождя. Так вот, мне потребуется подтверждение, что ты действительно что-то умеешь…

Шепетуха сделал паузу, однако Дорохов молчал, покуривал, разглядывая своего визави.

— Ты, к примеру, мог бы как-то продемонстрировать свои способности, — предположил Семен Аркадьевич, подвигая собеседника к действию, — мог бы что-нибудь угадать или предсказать!

— Восход солнца вас устроит? — с улыбочкой поинтересовался Андрей. — Завтра утром, в четыре пятьдесят две.

— Шутишь? Я шутки люблю, — широкий рот директора ассоциации расплылся в улыбке, тяжелые веки прикрыли блестящие глазки-бусинки. — Только особенно-то шутейством не увлекайся, я и не таких укорачивал!

Дорохов пожал плечами:

— Одного не пойму, мне-то зачем на вас работать?

— А ты подумай! — холодно посоветовал Семен Аркадьевич. — Сейчас такое время, что каждый стремится к кому-нибудь прислониться, получить в жизни защиту и опору. Вся страна в прогибе, народец сломали об колено. Ты что, один хочешь быть этаким несгибаемым, этаким оловянным солдатиком? Не получится! — Шепетуха зло раздавил сигару в пепельнице. — Подумай, Андрей, подумай. Работа будет чистая, престижная. Машина, квартира, охрана — высшее качество жизни, все как у людей. Через пару дней дашь ответ.

Прежде чем открыть рот, Дорохов долго молчал, рассматривал светлые стены с современными абстрактно-бессмысленными картинами в тонких серебристых рамах.

— Завтра розыгрыш лотереи, — сказал он наконец. — Запишите выигрышные цифры. Сумма впечатляющая.

— Это значения не имеет, — удовлетворенно улыбнулся Семен Аркадьевич. — Случайные деньги никому не нужны. Назови комбинацию третьего выигрыша. В нашей стране не стоит лишний раз привлекать к себе внимание.

— Только у меня будет просьба… — Андрей опять помолчал, продолжал, нахмурившись: — В силу определенных обстоятельств я остался без документов…

Он вопросительно посмотрел на Шепетуху. Тот лишь лениво махнул рукой.

— О таких мелочах не стоит даже говорить. Россия — страна благодатная, за деньги здесь можно купить все, чего только душе угодно: паспорт, диплом, права… Хочешь, сделаем тебе удостоверение ветерана Куликовской битвы с подлинной подписью Дмитрия Донского и печатью Золотой Орды? А можем справку, что отсидел десять лет за вымогательство, причем бумажка будет, сам понимаешь, неподдельная!

Шепетуха осклабился, подмигнул.


Мария Александровна несказанно удивилась, увидев Дорохова, подъезжающего к дому на шикарной иномарке. Она еще только возвращалась из своего института и открывала дверь подъезда, когда к тротуару, мягко урча мотором, пришвартовалась огромная, как океанский лайнер, машина, и из ее глубин вышел Андрей со своей потертой от ежедневного ношения сумкой. Несмотря на антураж, вид он имел сумрачный и недовольный, таким Мария Александровна его еще не видела. Войдя в квартиру, Дорохов швырнул в угол сумку, скинул в прихожей полуботинки. Как был, в носках, он прошел в комнату и бросился в кресло.

— Слушай, у нас есть что-нибудь выпить?

Мария Александровна замерла у порога, встревоженно посмотрела на Андрея. Жизнь ее в последнее время изменилась столь круто, что порой она спрашивала себя: как получилось, что этот высокий, улыбчивый мужчина стал для нее единственным светом в окошке, приковал к себе все чувства и мысли. Впрочем, себя Маша тоже не узнавала, как не узнавали ее многие друзья и знакомые. И не в том даже дело, что с появлением в ее жизни Андрея она полностью изменила собственную внешность и стиль одежды, — об этом ей каждый день напоминал написанный им портрет, — что-то еще в ней самой стало другим. Из непритязательной серой мышки Мария Александровна вдруг превратилась в привлекательную, уверенную в себе женщину. Если раньше всеми возможными способами она старалась избегать любых жизненных столкновений, то теперь легко и спокойно высказывала свое мнение, когда находила это нужным. Такую разительную перемену не могли не заметить в институте, впрочем, Мария Александровна ее и не скрывала. Да, отвечала она с улыбкой на сыпавшиеся вопросы, я влюбилась в одного человека, и, после паузы, добавляла — в волшебника. Мужчины ею восхищались, женщины откровенно завидовали, а бывший муж — хотя по паспорту все еще настоящий, — вернувшись с вагоном сахарного песка из Рязани, узнал от Марии Александровны про себя много нового, правда не слишком приятного. В результате состоявшегося разговора он, не сопротивляясь, сложил вещички и собрался было покинуть бывшее семейное гнездышко, но в последний момент, блюдя свое мужское достоинство, попытался пустить в ход руки. Непродолжительный обмен мнениями закончился тем, что бывший супруг, держась за подбитый глаз, побежал в аптеку за свинцовой примочкой. Дорохов такого исхода не хотел, но жизнь порой диктует свои законы и им, хочешь того или нет, приходится подчиняться. Успокаивало лишь то, что дела у брошенного предпринимателя шли лучше некуда. И вот теперь Мария Александровна смотрела с порога комнаты на Андрея, и сердце у нее щемило от какого-то глухого предчувствия.

— Что-нибудь случилось? Тебя без документов загребли в милицию? — Маша подошла, опустилась на ковер, заглянула Дорохову в глаза.

— Нет, ничего! Ты думаешь, у милиции есть такие машины? — улыбнулся Андрей. — Сейчас перехватим что-нибудь и поедем в Серебряный Бор купаться. Ты ведь устала за день?

Он наклонился, попытался Машу поцеловать, но она увернулась.

— Я же вижу, что-то случилось. Давай, давай, выкладывай!

— Да нет, правда… Ну, одна мразь ушастая объяснила мне, кто я такой и чего в этой жизни стою. Вот и все. — Андрей встал, подошел к окну и выглянул на улицу. — Помнишь, я рассказывал про тот день, когда встретил тебя в метро? Так вот, ребята, что сидели в поганых джипах, сегодня меня нашли…

— И что, требуют денег за помятый бампер? У меня есть украшения, мы можем продать… — заговорила Маша быстро-быстро. Дорохов обернулся. Женщина сидела съежившись, в глазах ее стоял испуг. Это был тот парализующий, выворачивающий наизнанку страх, что потоками изливается на людей с экранов телевизоров и грязно-желтых газетных листов, соревнующихся, кто сильнее и больнее унизит человека.

— Не требуют… предлагают! — Андрей подошел, поднял женщину на руки, поцеловал. — Они хотят, чтобы я на них работал…

— Надеюсь, ты не согласился? — Маша обняла его за шею.

— Но и не отказался, — Дорохов опустил ее на пол, провел рукой по волосам. — Я ведь не могу всю жизнь торговать книжками по электричкам…

— Если ты из-за денег, то нам хватает…

— А Париж? Я хочу поехать с тобой в Париж, не хочу, чтобы ты пересчитывала каждый день копейки. Знаю, что скажешь: мы могли бы выиграть поездку в лотерею, но… Понимаешь, я глубоко убежден, что деньги, которые ты честно не заработал, не приносят счастья: рано или поздно за них придется расплатиться сполна. — Дорохов поцеловал женщину, обнял ее, прижал к себе. — И потом, меня все время преследует странное чувство… — он поискал подходящие слова. — Как будто я что-то должен людям, как будто я обязан сделать что-то такое, что изменит их жизнь. Может быть, сознание своей ответственности вполне естественно и свойственно каждому, просто об этом не принято говорить…

Мария Александровна грустно улыбнулась:

— Если бы так! Люди думают лишь о себе. Это большое счастье и еще большее наказание — жить, осознавая себя частью народа. Наш мир не предназначен для таких подвижников.

И только совсем уже вечером, после купания, когда они гуляли вдоль реки по засыпанным хвоей дорожкам Серебряного Бора, Дорохов вернулся к ее словам. Все это время он был молчалив и сосредоточен, и Маша, чувствуя, что с ним что-то происходит, не нарушала его внутреннего уединения.

— Скажи мне, — Андрей хмурился, смотрел себе под ноги, — ты знаешь кого-нибудь из таких людей?..

Он не уточнил каких именно, но это было и не нужно. Она поняла его с полуслова, как будто сама ждала продолжения начатого разговора. Мария Александровна видела, что Андрей пытается примерить на себя другую, заведомо непростую судьбу и хочет этого, и страшится. Она медлила с ответом, Дорохов ее не торопил. Они шли бок о бок, шаг в шаг, и оба чувствовали, что многое зависит в их жизни от этого момента. Никто не знает почему, но, бывает, выпадают такие мгновения, когда человек стоит на распутье и от решения его зависит, как дальше сложится жизнь. И вроде бы ничего не происходит необычного, но про себя он знает, что лукавая судьба подмигивает ему, спрашивает с ухмылкой: куда теперь путь держать?

Маша молчала.

— Одного, — сказала она наконец. Остановилась, посмотрела Андрею в глаза. — Ты ведь не имеешь в виду людей святых, они — совсем иное дело. Конечно, были и другие и, наверняка, много, — продолжала женщина задумчиво, — но не каждому дано проявить себя. Осознать свой долг перед народом и иметь возможность исполнить его выпадает единицам. Чаще случается обратное: самый обыкновенный, будничный человек, попадает в ситуацию, когда от него зависят судьбы миллионов на десятки лет вперед. Именно таких двух людей свела вместе судьба в России второй половины девятнадцатого века: Александра II, самодержца, человека в высшей степени ординарного, к тому же, сентиментального до плаксивости, и его генерала, графа Михаила Териеловича Лорис-Меликова. Должно быть, она смеялась до коликов над этой своей проделкой — поменять местами характеры… Когда-нибудь я в деталях расскажу тебе эту историю, а теперь пойдем, уже темнеет. — Маша повлекла Андрея в сторону мостика через канал. — Удивительно, что ты об этом заговорил, — продолжала она, шагая рядом с Дороховым в сторону троллейбусной остановки. — Последние годы царствования Александра II были темой моей диссертации…

— Защитила ее? — Андрей обнял Машу за плечи.

Она покачала головой:

— Защиты не было. История — наука партийная. В то время руководство института никогда бы не позволило сказать правду о «Народной воле» и ее гонителе. В моде были другие темы, что-нибудь вроде: «Всемирно-историческое значение завоеваний Ермака для партийного строительства в Западной Сибири». Никого не интересовало — впрочем, и теперь не интересует, — что Лорис-Меликов пытался остановить падение страны в пропасть хаоса и кровавого бунта. Это была последняя попытка медленно, миллиметр за миллиметром отползти от ее края, попытка первый и единственный раз в российской истории дать человеку чувство собственного достоинства. Без него, без ощущения себя независимой, самостоятельной личностью, все остальное лишь суета, пустые хлопоты. Что и показали последние сто лет нашей истории. До семнадцатого года оставалось всего два поколения, и Лорис-Меликов кожей чувствовал опасность близкой развязки, зловонное дыхание опьяневшей от крови черни…

В полупустом троллейбусе гулял приятный, освежающий ветерок. Ошалевшая от жары Москва готовилась отойти ко сну. Из открытого настежь окна многоэтажного дома доносился звук гармони, она выводила грустную, бередящую душу мелодию. Дорохову казалось, что между его судьбой и тем временем, о котором рассказывала Маша, существует какая-то невидимая, но прочная связь. Ему казалось, что время это, тревожное, наполненное предчувствием революции и смуты, он может потрогать, ощутить всю его духоту и разлитую в воздухе надежду на все еще возможную свободу.

— Первого марта восемьдесят первого года, — сказала вдруг Маша, — Лорис-Меликов положил на стол императора российскую конституцию, и Александр II ее подписал. Все было еще возможно в этот первый день весны. Судьба России балансировала между накопленным за столетия добром мудрого и сердечного народа и бродившим в его крови со времен татарского ига злом, затаившимся в вороватой завистливости людей, в лживом мздоимстве чиновничества. На краткое мгновение установилось хрупкое равновесие, но — как часто случается в России — все решили несколько человек, не самых умных, и далеко не лучших, просто оказавшихся в нужное время в нужном месте. По-видимому, это характерная черта русской истории, повторившая себя в октябрьском перевороте, приведшем к власти группку безответственных авантюристов и откровенных бандитов…

— Ну, — засмеялся Андрей, — ты уж больно серьезно ко всему относишься! Да и то, что судьба нации зависит от нескольких людей, — это лишь видимость. Вполне возможно, что в природе и обществе спрятан, замаскирован от человеческих глаз некий естественный закон, претворяющий в конкретные обстоятельства все то, что творится в нас самих, в наших душах. Хотя, это тоже не более, чем выдумка. — Андрей взглянул на притихшую рядом с ним женщину, легонько встряхнул ее за плечи. — Машка, не нагнетай, смотри на вещи проще!

Мария Александровна улыбнулась.

— Тебе легко говорить, а я пережила эту трагедию как личную. Мне казалось, что, если удастся донести смысл происшедшего до людей, заставить их задуматься о том, какие случайности порой влияют на судьбу каждого из нас, то мы станем мудрее и где-то даже лучше. Только, пожалуйста, не говори ничего про идеализм…

Два последующих дня разговор этот не шел из головы Дорохова. К его по-детски безоблачному счастью, в атмосфере которого Андрей жил все последнее время, постепенно начала подмешиваться какая-то озабоченность, как если бы ребенок стал быстро взрослеть и задумываться о жизни. Он все так же разносил по вагонам детские книжки и рассказывал людям сказки про них самих — про стойких в жизненных передрягах Оловянных Солдатиков и про Золушек, в одну ночь превращающихся в волшебных принцесс, — но как-то так выходило, что покупать стали меньше, да и слушали с заметной прохладцей. Утро третьего дня началось совсем уже необычно. Андрей брился, когда на кухне раздался телефонный звонок, и шелестящий, как морской прибой, женский голос с придыханием сообщил, что машина придет за ним к одиннадцати. Номера телефона, как и адреса, Дорохов никому не давал, но звонок этот удивил его не слишком. Не оставалось сомнений, что работала команда Шепетухи, не спускавшая, по-видимому, с него глаз.

Как и было обещано, в назначенный час у подъезда дома остановился огромный лимузин, за рулем которого восседал знакомый уже Дорохову парень. Не слишком прошлый раз разговорчивый, теперь он сиял благожелательностью и даже немного заискивал, открывая перед Андреем тяжелую дверцу. На первом же светофоре шофер обернулся и, радостно ухмыляясь, сообщил:

— А Батон-то — того!..

— Что «того»? — не понял Дорохов.

— Несколько дней назад, — парень переключил скорость, бросил взгляд в зеркало заднего вида, — ему обломилась куча денег. Откуда? — никто не знает, а сам он лапшу на уши вешает, будто выиграл на ипподроме. — Шофер хмыкнул. — Знаем мы, как такие деньги выигрывают!.. — Он нетерпеливо нажал несколько раз на клаксон. — Ну во, Батон на радостях снимает на Тверской девочек, сажает их в такси и к матери за сто верст в деревню. Не стану врать, сколько и как они там гуляли, только он с пьяных глаз не заметил открытую крышку и сходу рухнул в подпол. Теперь отдыхает по пояс в гипсе. Звонил по мобильнику, сказал, очень удобно вареные яйца облупливать.

Шофер радостно заржал. Дорохов вздрогнул. Он вдруг отчетливо вспомнил, как в сердцах пожелал Батону провалиться, что тот и сделал. Однако! — думал Андрей, наблюдая, как мимо проносится Садовое кольцо, — надо, пожалуй, с эмоциями быть поаккуратнее. Хорошо хоть не послал его к чертовой матери…

Когда подъехали к особнячку, парень поспешно выскочил из лимузина и распахнул перед Дороховым входную дверь.

— Андрей… Андрей Сергеевич, — поправился он, чуть придерживая Дорохова за локоть, — меня Витек зовут, я при вас буду заместо Батона. Просьбишка есть, Андрей Сергеевич! Сегодня «Спартак» играет, так вы посодействуйте… Разница должна быть два мяча, а то из Кубка вылетят!..

Дорохов улыбнулся, похлопал парня по накачанному плечу.

— Расслабься, Витек, что-нибудь придумаем.

В стерильно чистом вестибюле, где обитали охранники, было тихо и прохладно. При появлении Андрея два бритых головореза встали, проводили посетителя внимательным взглядом.

— Слух обо мне прошел по всей Руси великой… — повторял про себя Дорохов, не спеша поднимаясь по белоснежным мраморным ступеням. — Надо полагать, проверка Шепетухи завершилась успешно.

Секретарша с избыточными формами поджидала на верхней площадке лестницы. Работая ягодицами, как призовая лошадь, и неся свой бюст на манер государственной награды, она проводила Дорохова до дверей кабинета. На этот раз Шепетуха вышел навстречу гостю. Крутясь, как на шарнирах, и вихляясь при ходьбе, Семен Аркадьевич приблизился, протянул влажную лапку-ручку:

— Заходи, Андрей, заходи!

Потом вернулся в кресло за пустой стол, в полировке которого не замедлила отразиться похожая на взлетную полосу лысина. Дорохов подсел к приставному столику, как это делают в кабинетах высокого начальства скромные просители.

— Поговорил я о тебе кое с кем, поговорил… — Шепетуха вальяжно откинулся на высокую кожаную спинку — Думаю взять тебя к себе в штат. Ассоциация у меня небольшая, но люди все свои, проверенные. Ты хоть и не то, чтобы молод, но некоторые надежды подаешь и доверие, полагаю, оправдаешь…

Дорохов слушал, и ему казалось, что Шепетуха воспроизводит по памяти чьи-то чужие слова, к которым изо всех сил старается приспособиться.

— Многие спрашивают, — продолжал Семен Аркадьевич, — в чем залог успеха нас, олигофренов?..

Поняв по лицу Дорохова, что сморозил глупость, хозяин кабинета быстренько выдвинул верхний ящик стола и воровато в него заглянул.

— Так вот, — продолжал он, отстраняясь и закидывая ногу на ногу, — в чем залог успеха нас, олигархов!.. — Шепетуха довольно улыбнулся. — Все очень просто: в умении работать с кадрами, направлять их интересы на общие цели. Все мы люди, а многие из нас еще и человеки, а потому в каждом сидит червоточинка, этакая гнильца. Как ее распознаешь, сразу все с индивидуумом ясно. Этот жаден, тот блядоват, третий охоч до славы, а если еще знать про них кое-что эдакое… — Семен Аркадьевич сделал в воздухе некий знак лапкой, — то и вообще без проблем.

В дверь постучали, и секретарша внесла в кабинет поднос с двумя чашечками кофе и вазочкой с печеньем. Расставив все на столе, она из-за спины Шепетухи подмигнула Андрею и, гордо неся себя по блестящему паркету, удалилась. Дорохов улыбнулся: уж больно совпали по времени рассуждения Семена Аркадьевича про «эдакое» и тайное подмигивание красотки.

Директор ассоциации меж тем пригубил из чашки тонкого фарфора и от общих рассуждений перешел к делу:

— Подчиняться будешь непосредственно мне. — Шепетуха нахмурил узкий лобик, отчего тот изошел целой гармошкой длинных морщин. — Должность твою назовем, ну, скажем, референт по исследованию рынка и расширению возможностей бизнеса. Звучит длинно и достаточно абстрактно, клиенты это любят. Сидеть будешь в этом здании, персональная машина, зарплатой не обижу. Что еще?.. Да, вот деньги, приоденься поцивильней и вообще…

Шепетуха вытащил из ящика пачку купюр и пустил ее скользить по столу к Дорохову.

— Получается, циферки в лотерее я угадал? — не преминул спросить Андрей, убирая в карман деньги, но Семен Аркадьевич отвечать на его вопрос не пожелал.

— Меня интересует, как сложатся цены на основные товары на рынке, скажем, в следующую среду. Информацию в рекламных целях опубликуем в газетах, и уже в четверг у нас не будет отбоя от клиентов. Я прикажу программистам подготовить какую-ни-будь красочную иллюстрацию с картинками и графиками, ее и будем демонстрировать любопытным: пусть думают, что это компьютер предсказывает показатели спроса и предложения…

Шепетуха вдруг расстегнул рубашку и поскреб поросшую серым волосом грудь.

— Очень устаю от умных слов, — пожаловался он, скроив плаксивую гримасу. — Учишь их, учишь, аж самому тошно! Ты, Андрюха, не догадываешься, как трудно лешему… я хотел сказать — лишнему в нашем обществе человеку выбиться в люди…

— А что, если я возьму и откажусь с вами работать? — спросил вдруг Дорохов, не дожидаясь конца рас-суждений, в которые уже готов был пуститься Шепетуха.

Тот замер на полуслове с открытым ртом, однако тут же его тонкие, бескровные губы растянулись в безразмерную улыбку.

— Откажешься, говоришь? — черненькие маленькие глазки остановились на лице Дорохова, взгляд их стал безразлично жестоким. — Не-ет, не откажешься! Нет на Земле таких людей, чтобы свою выгоду не блюли. Да и если не мы, — он подчеркнул голосом это «мы», — то тебя подберут другие, потому как таков закон жизни на российских пространствах. Впрочем, я тебе это уже объяснял. Еще Энгельс сказал: люди живут кланами — И был на этот раз прав!.. — Семен Аркадьевич помолчал, потом, как бы нехотя, добавил: — Да я и сам позабочусь, чтобы никому другому ты, Андрей, не достался, уж больно дорогой получится подарок.

Директор ассоциации широко улыбнулся, показал щербатые зубы. В сердцах Андрей готов был пожелать Шепетухе, чтобы тот сдох и даже поднялся с кресла, но, вспомнив случай с Батоном, поостерегся, сдержал себя.

— Хорошо. Когда приступать к работе?

— Да хоть сейчас, — расплылся Семен Аркадьевич. — Ты, Андрей, на меня зла не держи, еще не раз благодарить будешь. Солидная организация, уважаемые люди, положение в обществе — все это тебе буквально с неба свалилось.

Дорохов ничего не ответил, молча вышел из кабинета. Часов до четырех он просматривал разные бумаги, после чего попросил Витька свозить его по магазинам. Домой Андрей вернулся с ворохом пакетов и до самого прихода Маши красовался перед зеркалом, меняя обувь, рубашки и костюмы. Что ж до Марии Александровны, то она смотрела на его новый гардероб с явной опаской. Старого, правда, если не считать пары брюк и пиджака, у Андрея вообще не было, но все это обилие первоклассной одежды Машу испугало.

— Ты что, взял банк?

Стоявший перед ней стройный, респектабельный мужчина в костюме от Жана-Поля Готье удивился:

— Я думал, ты обрадуешься, а ты недовольна! — Андрей подошел, поцеловал Машу. — Неужели тебе приятно, когда я по жизни серой мышкой?..

— Нет, я рада, я очень рада! — неуверенно улыбнулась женщина. — Только я боюсь. Ты ведь взял у них деньги, правда?

— Да, и что? — вопросительно поднял брови Дорохов.

— Но ты сам говорил, что незаработанные деньги не приносят счастья…

Андрей обнял женщину, наклонился, заглядывая ей в лицо:

— Считай, я их заработал или очень скоро заработаю, что тоже правда.

— Я и не знала, что ты такой красивый, — заметила Маша примирительно, но было видно, что она все еще продолжает хмуриться, и в глазах у нее появилась какая-то напряженность.

Как известно, все дело в кошках. Слишком много их развелось — цветастых и в полосочку, серых васек и пушистых барсиков, и от нечего делать бегает вся эта кошачья братия между мужчинами и женщинами, и те перестают смотреть друг на друга, дуются и без видимой на то причины начинают отвечать односложно, а то и вовсе молчат. И кошкам от этого проку нет, и людям такое дело без радости, но испокон веков так никто и не знает, как с такой напастью бороться. Остается лишь констатировать: кошка пробежала.

Уже короткая летняя ночь спустилась на город и унялась немного жара, уже луна из ярко-желтой превратилась в холодный белый диск, а Маша все стояла у окна, смотрела на пустой темный двор.

— Не знаю, не могу понять, зачем тебе эго надо!..

— Как же мне объяснить?.. — Дорохов мерил шагами пространство между стеной и платяным шкафом. — Я ведь говорил тебе, что чувствую себя обязанным помочь людям, изменить их жизнь к лучшему. И дело тут вовсе не в моих амбициях, — хотя и в них я не вижу плохого! — дело в том, что, рассказывая сказки, я не могу им ничего дать, ничего полезного и стоящего. — Он говорил уже в запале. — Поэтому, надо любыми путями заполучить в руки хоть какие-то рычаги, заполучить власть, чтобы повлиять на жизнь сотен, а может быть, даже тысяч…

— И ты думаешь, ты один такой? Ты думаешь, никто до тебя не пытался это сделать? — Маша все так же смотрела в окно.

— Какое мне дело: пытался — не пытался, я должен, я просто обязан попробовать. И потом, ты забываешь, что мне даны совсем другие возможности… — Андрей вдруг замолчал, как если бы сам удивился собственной догадке. — Знаешь, мне кажется, что я не просто предвижу события будущего, я каким-то непонятным образом могу участвовать в их формировании.

— Что ж, — Маша тяжело вздохнула, повернулась к Дорохову. — Дай Бог, чтобы тебе хоть что-то удалось! — Она подошла, обвила его шею руками. — Мне страшно, Андрюша. Я не в силах унять этот страх, он где-то здесь, под сердцем. Я слишком хорошо представляю, что такое одиночество, чтобы, обретя любовь, идти на риск тебя потерять. Может быть, ты все понимаешь лучше меня, хотелось бы верить…

Маша спала, когда он вышел из кухни на балкон, закурил. Едва заметно розовело на востоке небо, просыпались воробьи. Мысль пришла сразу, неизвестно откуда. А я ведь знаю, почему нам всем так трудно живется, усмехнулся Дорохов. Потому что полгода зима! Когда в России наступают холода, ангелы небесные, как перелетные птицы, сбиваются в стаи и подаются на юг, туда, где много солнца и круглый год тепло.

Он устало провел рукой по лицу и, не точно представляя, о чем именно говорит, сказал сам себе:

— С этим надо что-то делать, с этим обязательно надо что-то делать! — зевнул сладко, до слез. — Пожалуй, для начала хоть немного поспать…


Когда в России наступают холода, ангелы небесные, как перелетные птицы, сбиваются в стаи и подаются на юг, туда, где солнце, где тепло. Поэтому и живется так трудно. Полгода зима — по всей необъятной державе не пройти, не проехать, да и в столицах не лучше. Одно слово: февраль — кривые дороги. Небо над Петербургом серое: серые стоят дома вдоль закованной в лед Невы, серые, выцветшие лица у прячущихся от порывов ветра людей. Неприютно, холодно, хочется закрыть глаза и заснуть до радостных деньков, до Светлой Пасхи. Нет, зима в России не время года, зима в России — состояние души.

Войдя в подъезд дома на Литейном, Дорохов поднялся в высокий бельэтаж, позвонил в дверь. Где-то в глубине квартиры эхом отозвался заливистый колокольчик. Андрей Сергеевич подождал, оглядел отделанную мрамором площадку просторной лестницы, широкие, светлого камня перила на массивных, резных тумбах. Все было построено солидно, на века. Предложение князя Горчакова нанести ему визит Дорохова удивило и озадачило, особенно тем, что встреча была назначена на частной квартире, а не в здании Министерства иностранных дел, что на Певческом мосту. Российский канцлер, князь Александр Михайлович Горчаков, был далек от панибратства с подчиненными и никогда не стремился встать с кем-либо из них на дружескую ногу. Более того, в широких петербургских кругах хорошо знали, что этот известнейший во всем мире государственный муж никогда не заискивал и перед собственным начальством, когда оно у него еще было, включая самого государя императора. Независимость поведения и острый, как бритва, язык никогда не способствовали быстрой карьере талантливого дипломата, и все, чего он добился в жизни, было заработано исключительно многолетним упорным трудом. Конечно, помогли и семейные связи. Как и в любой из европейских столиц, петербургское общество было насквозь пронизано ими, представляя из себе невидимую сетку батута, на котором прыгали, пытаясь дотянуться до власти, эквилибристы от политики. И Горчакова не миновала эта участь, но он всегда, еще со времен лицея, был одним из самых талантливых и сильных. Вполне возможно, что именно из-за тесных когда-то отношений между их семьями, Дорохов и удостоился приглашения к вечернему чаю, но это вовсе не означало, что старик позвал его обсудить в деталях перипетии переменчивой столичной погоды. От этого разговора можно было ждать чего угодно, поэтому, не забегая вперед и не мучая себя догадками, Андрей Сергеевич просто ждал, когда ему отворят. И терпение его было вознаграждено. Не прошло и минуты, как высокая дверь открылась и степенный лакей с надменным лицом британского лорда впустил Дорохова в квартиру. Приняв фуражку и шинель, он проводил гостя по коридору, жестом предложил проследовать в комнату, где и просил обождать.

Андрей Сергеевич огляделся. Небольшая зала была очень светлой и такой же холодной, с темными проемами незанавешенных окон, выходивших на скудно освещенную газовыми фонарями улицу. Своей казенной обстановкой помещение напомнило Дорохову присутствие с его специфическим духом вежливой отчужденности и как будто висевшим в воздухе безразличием к человеческой судьбе. От такой ассоциации Андрей Сергеевич зябко передернул плечами, заходил вдоль стены, стараясь согреться. Впрочем, ждать ему пришлось недолго. Ведущие во внутренние помещения двери растворились и Дорохов увидел направлявшегося к нему худощавого, подтянутого старика с седым венчиком легких, как пух, волос вокруг голого черепа. Даже не будучи знакомым с этим человеком, его нетрудно было узнать по портретам, которые, и это естественно, министру льстили. Одет Горчаков был подчеркнуто по-домашнему, что могло служить прямым намеком на приватный характер предстоящей беседы. Сняв очки и держа их на отлете, князь протянул гостю сухую твердую руку, несколько ворчливо сказал:

— Ну, что вытянулся, как на смотре? Спасибо, что пришел.

— Александр Михайлович! Как можно!.. — попробовал было выразить недоумение Дорохов, но Горчаков лишь махнул рукой.

— Можно, душа моя, еще как можно! Я ведь теперь не у дел, только числюсь на должности, а вопросы нынче решает Гире. Да что я тебе говорю, сам прекрасно знаешь. Может, это и правильно, — вздохнул старик, — возраст. К новому своему положению надобно привыкать. Ты не обижаешься, что я тебя на «ты»? И правильно… — Горчаков повел плечами, поплотнее запахнул полы теплой домашней куртки, расшитой галунами под гусарский камзол. — Зябко. Пойдем в библиотеку. Не люблю я эту приемную, есть в ней какая-то казенщина. Прохор! — позвал он и продолжал, когда на пороге замер камердинер с лицом английского лорда. — Ты вот что, голубчик, принеси-ка нам чаю и бутылочку моей мадеры. Ты ведь выпьешь со мной мадеры? — повернулся он к Дорохову. — Вот и прекрасно!

Все то короткое время, что они шли через анфиладу комнат, Андрей Сергеевич сдерживал себя, чтобы не подхватить старика под локоть, что было бы совершенно непозволительно, поскольку подчеркнуло бы его слабость. Следуя на полшага за хозяином, Дорохов вдруг вспомнил, каким был министр всего десять лет назад на пике своей карьеры. Посланный Горчаковым во все ведущие европейские страны циркуляр буквально встряхнул континент, расставил все по своим местам, раз и навсегда указав, что Россия была, есть и будет твердо стоять на Черном море. Впоследствии, уже в 1871 году, конференция в Лондоне лишь узаконила принятое Россией в одностороннем порядке решение выйти из унизительного Парижского трактата.

В самой дальней комнате, стены которой сплошь покрывали книжные полки, было уютно и тепло. Мягкий свет лампы под зеленым абажуром пятном лежал на инкрустированном столике, тяжело мерцал на позолоте корешков массивных фолиантов. Стопочка новых книг и разрезной слоновой кости ножик располагались тут же, по соседству с очками для чтения. Александр Михайлович опустился в глубокое кожаное кресло, указал Дорохову его место за столом напротив.

— Мы же с тобой дипломаты, вот и рассадка как на переговорах, — на бледных губах князя появилось нечто напоминающее улыбку. — Ну-ну, не стой столбом, располагайся, как дома. Я тут прочел, что у каждого врача есть свое кладбище — так ведь, наверное, и у дипломатов такое имеется! Разница лишь в том, что доктор берет на себя ответственность за жизнь одного, причем, больного человека, в то время как в результате нашей оплошности на смерть идут порой десятки тысяч молодых здоровых мужчин. И знаешь, что именно я ставлю себе в заслугу? — князь внимательно смотрел через стол на Дорохова. — Нет, не хитроумные дипломатические победы на конференциях и переговорах, а то, что их результаты не втянули Россию в военные конфликты. Это главное.

Князь говорил правду. Твердость позиции и гибкость проводимой Горчаковым политики позволили на протяжении долгого времени избегать кровопролитных войн, причем не в ущерб интересам страны. Знал Дорохов и то, за что Александр Михайлович казнится и что ставит себе в вину, — нелепую ошибку на переговорах, в результате которой Россия лишилась многих своих завоеваний, сполна оплаченных кровью солдат во время последней русско-турецкой войны. Поэтому, заметив, что старик хмурится, Андрей Сергеевич поспешил сменить тему:

— Я вижу, вы получили последнее издание Пушкина. — Дорохов потянулся, взял лежавший верхним в пачке томик стихов.

— Да, если хочешь, посмотри. — Князь пристально вглядывался в выражение лица гостя, пытаясь, по-видимому, понять причину столь резкой смены темы разговора, но Дорохов со вниманием и видимой любовью вертел в руках аккуратную книжицу, и старик успокоился.

— Сделано со вкусом! — заметил Андрей Сергеевич, возвращая томик на место. — И шрифт хорош, и гравюры прелестны.

— Ты-то вряд ли помнишь, а ведь у Александра Сергеевича есть такие строки… — Горчаков помедлил, припоминая, продекламировал:

— Кому ж из нас под старость день лицея

Торжествовать придется одному?

Кто бы тогда мог подумать, что написано про меня! Когда я это понял, то страшно удивился. Ты только представь себе: мы с ним вместе вышли из лицея, а уж скоро сорок пять лет, как Пушкин лежит в могиле! Сорок пять лет!..

Старик опустил голову, глубоко задумался. Дорохов пожалел, что так неудачно сменил тему разговора, но дело поправил появившийся в дверях Прохор. Действуя по-хозяйски и даже с некоторой барственной небрежностью, он бесцеремонно убрал со стола книги и водрузил на его поверхность большой серебряный поднос с чашками, крохотными рюмками и хрустальным графинчиком вина.

— Варенье яблошное или из вишни?

— Неси вишню, — распорядился Горчаков. — И коробочку английского печенья. Гость наш получил назначение в Лондон, а виски у нас не водится — так мы хоть мучным!..

Александр Михайлович хитро прищурился, подождал, пока камердинер наполнит рюмочки мадерой.

— Ну-с, Андрей Сергеевич, с Богом!

Дорохов пригубил вино, вернул рюмку на стол. Он прекрасно понимал, что прелюдия к разговору заканчивается и за словами любезности должно последовать то, ради чего он и был приглашен в этот дом. Но старый дипломат не спешил. Выдержав паузу, князь пригладил ладонью легкий пух седых волос, поднял глаза на гостя.

— Необычный стоит нынче год, не правда ли? Одна тысяча восемьсот восемьдесят первый… Никогда не думал, что доживу. Да и цифра уж больно симметричная, такое редко случается. Пятнадцатого апреля, между прочим, будет двадцать пять лет, как я министром, государь велел отпраздновать!..

Дорохов внимательно слушал. Теперь он был уверен, что старик постепенно подбирается к самому важному, что будет составлять суть данного ему поручения. А что оно будет дано, в этом у Андрея Сергеевича сомнений не возникало.

— А он изменился, государь наш император! — продолжал тем временем Горчаков. — Я теперь на доклад к нему езжу редко, мне особенно заметно. Задумчивый стал, хоть в настроении пребывает ровном и, пожалуй, даже веселом. Черт его дернул обратиться к гадалке! Правда, было это давно… — Александр Михайлович замолчал на мгновение. — Ты, наверное, слышал: на вопрос о дате смерти, она просто поменяла местами последние две цифры года его рождения, и вместо восемнадцати получилось восемьдесят один. Думаю, государь этого не забыл…

Князь поднес к губам рюмку, сделал пару крошечных глоточков.

— Ты чего же не пьешь? Или не нравится? — нахмурился он и без видимой связи с предыдущим продолжил. — Да и положение в государстве оставляет желать лучшего. Распустился народишко, на самодержца руку поднял. Слыханное ли дело, чтобы какие-то анархисты императору смертный приговор выносили и в газетах об этом пропечатывали! — Горчаков полез в карман домашней куртки и достал сложенный вдвое листок. — Вот, послушай, что мне докладывают. Только за последние два года четыре покушения! Какой-то псих стреляет в государя из револьвера, царский поезд пытаются пустить под откос, бомбу взрывают в самом Зимнем дворце… Слава Господу, семейство задержалось к обеду!.. Скажи мне, что все это должно означать?

Горчаков возмущенно сорвал с носа очки, швырнул их на стол.

— Видите ли, ваше высокопревосходительство!.. — начал было Дорохов, но министр его тут же оборвал:

— По имени-отчеству! И, сделай милость, без дипломатических уверток и экивоков! Говори, что думаешь.

— Брожение в народе, Александр Михайлович, в этом вся причина. Много сразу свободы государь дал, оттого в умах произошло опьянение. Выждать надо, люди скоро попривыкнут, начнут понимать, как по-новому жить, куда девать свои руки и буйную голову.

— Думаешь, пройдет? — бросил Горчаков острый взгляд на гостя. — Твои бы слова, Андрей Сергеич, да Богу в уши! Только что-то мне не очень в это верится… В одном ты прав — надо выиграть время. Момент переломный, и уж больно все тонко, на живую нитку. У меня такое ощущение, что именно сейчас решается судьба России, и не на год-два, а вперед на многие десятилетия. С годами, а человек я старый, поневоле возникает чувство, которое можно назвать предвосхищением хода истории. За долгую жизнь много всякого прошло перед глазами, есть о чем подумать, с чем сравнить. Это как раскладывать пасьянс: чем больше карт перед тобой на столе, тем точнее знаешь, какая ляжет следующей. Так вот, чувство это, чувство предвосхищения будущего, очень меня беспокоит. Уж больно много я понимаю о нашем с тобой народе, чтобы верить в бескровность грядущих перемен. Я и государю об этом говорил, но он — я-то вижу — все страхи мои и опасения списывает на старость. Дай Бог, конечно, чтобы оказался я не прав, но… — Горчаков вздохнул. — Начатые Александром реформы взбаламутили общество, породили у людей надежды и неоправданные иллюзии, и их можно понять. Жизнь дается единожды, и так хочется прожить ее человеком свободным. Только одного они в толк не возьмут, что в такой стране, как Россия, любые перемены к лучшему требуют значительного времени. А зажать народ в тисках, переломать слабые еще ростки реформ можно в одночасье. Но именно этого-то наши господа революционеры и либералы совершенно не понимают. Никто ведь не толкал государя-императора давать крестьянам свободу и реформировать жизнь народа, так цените это, оберегайте царя-освободителя!.. А им кажется, что все можно решить одним взрывом или выстрелом. Это, душа моя, не от большого ума, потому-то и бомбисты все как один недоучки или полупсихические…

В комнату вступил с чайником Прохор, но Горчаков погнал его с глаз одним движением руки.

— Что-то ты, Андрей Сергеевич, плохо службу знаешь! — кивнул князь в сторону графинчика с вином, подождал, пока Дорохов наполнил мадерой рюмки. Заговорил не сразу, слова произносил с расстановкой, будто вбивал гвозди. — Сегодня утром заезжал ко мне Лорис-Меликов. Знаешь такого?

Андрей Сергеевич улыбнулся. Трудно было не знать министра внутренних дел, который, по существу, в течение года был в России едва ли не диктатором. Человек широко известный, боевой генерал, командовавший во время последней войны с турками Отдельным Кавказским корпусом, Лорис-Меликов был Дорохову симпатичен.

— Конституцию готовит. Завершающий пакет реформ. Советовался. — Князь взял со стола рюмку и лихо, по-гусарски опрокинул содержимое ее в рот. Под успевшей состариться оболочкой Андрей Сергеевич увидел все того же энергичного и решительного Горчакова. Александр Михайлович продолжал: — Знаешь, что я ему в первую голову сказал? — старик остановил взгляд на лице своего гостя. — Берегите государя, Михаил Тариелович! — сказал я генералу. Не приведи Господь, убьют, тогда уже ничего не поможет и никакая твоя конституция не понадобится. Если либеральные реформы кончаются ничем, за ними наступает реакция, требование твердой власти и железной руки. А это лишь загонит болезнь вглубь, что рано или поздно приведет к взрыву. Конечно, не мне разбираться в конституции, не мне при ней жить, одно только знаю — начатое дело требуется довести до ума, а для этого многое нужно. Нужны талантливые, честные люди — и они в России есть, — и нужно время, много времени, для того чтобы встать в один ряд с просвещенной Европой. Если же все бросить на пол-пути или, того хуже, воротиться к тому, с чего начинали, то к власти неминуемо придет чернь, и тогда будет действительно страшно!

Старик откинулся на спинку кресла и с минуту отдыхал. Его высокий, бледный лоб покрывала испарина. Он промокнул ее платком, сказал тихо, не меняя позы:

— Конституцию Лорис-Меликов представит государю первого марта. Думаю, Александр Николаевич ее подпишет. Очень мне хочется, чтобы в Россию, наконец, пришла весна…

Дверь библиотеки приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулась потерявшая свое надменное выражение физиономия Прохора:

— Чай простынет, Александр Михайлович!

— Ладно, неси. Все равно не отстанешь, — разрешил Горчаков.

С мгновенно вернувшейся к нему важностью и барственностью в движениях камердинер приблизился к столу и неспеша наполнил чашки темно-оранжевой жидкостью. В комнате распространился мощный запах хорошего чая. На столе появилась коробка английского печенья и вазочка с вареньем.

— Таблетку сейчас выпьете или на ночь?..

Однако, увидев нахмурившееся лицо князя, Прохор почел за благо побыстрее ретироваться. Александр Михайлович пододвинул к себе вазочку, положил на розетку несколько вишен. Запивая варенье чаем, он из глубины кресла наблюдал за Дороховым, однако Андрей Сергеевич в выдержке хозяину дома не уступал и нетерпения не выказывал.

— А ведь, наверное, думаешь: с чего бы это старик так разговорился? — предположил Горчаков. — Потерпи, сейчас узнаешь. Я ведь за тобой давно приглядываю, еще с тех времен, когда ты вышел из Пажеского Его величества корпуса. И что академию по первому разряду закончил, знаю и про то, что в Военно-ученом отделе Генштаба служил. Все вы у меня как на ладони: и граф Игнатов, бывший директор Азиатского департамента МИДа, сидевший в Константинополе, и полковник Паренсон, всю войну проведший в Будапеште…

В силу своего положения князь действительно был неплохо осведомлен о деятельности некоторых ключевых фигур российской внешней разведки. Дорохов молчал.

— Ладно, — усмехнулся старик, — оставим твоих коллег в покое и обратимся к существу вопроса. По моей просьбе Департамент полиции подготовил одну бумагу о состоянии дел в стране, и, скажу тебе, она меня не порадовала. Распущенное недавно Третье отделение Его величества канцелярии совсем деградировало, да и Верховная распорядительная комиссия, на которую возлагалось столько надежд, положения радикально не исправила. Лорис-Меликов считает, что из всех российских институтов полицию надо реформировать в первую голову, да только вся беда в том, что ждать нам некогда. Такие дела за один день не делаются. Понимаешь, душа моя, к чему я клоню?..

Андрей Сергеевич неопределенно улыбнулся.

— Помочь им надо, вот что! — заключил Горчаков.

Дорохов удивленно поднял брови.

— Вы, выше высокопревосходительство, наверное, что-то перепутали. Тайными агентами и жандармами занимается генерал-лейтенант Селивестров, я же числюсь по министерству иностранных дел…

— А то я не знаю! — хмыкнул князь. — Нет, Андрей, мы с тобой «числимся по России». Да ты не думай, — махнул он рукой, — в жандармы тебя не записываю, да и приказать не могу — прошу! Сейчас больше, чем когда-либо, нужен человек, способный наладить борьбу с террористами и любой ценой не допустить нового покушения на государя-императора. Слышишь, Андрей, любой ценой! Можно сказать, что в руки тебе судьбу государства вручаю!..

Горчаков замолчал, задумался.

— А что прикажешь делать, если полиция безынициативна и бездарна, если жандармов как на улице бродячих собак, а взрывы не прекращаются? Нам бы только время выиграть, дать Лорис-Меликову завершить реформы!..

— Но, Александр Михайлович, вы же знаете, что я должен ехать в Лондон!.. — попытался отговориться Дорохов, однако Горчаков и слушать его не стал:

— На время это, Андрей Сергеевич, на короткое время. Переловим бомбистов — и поезжай себе, никто держать не станет. С начальством твоим, генерал-адъютантом Обручевым из Генштаба, откомандирование согласовано.

Это был аргумент. Старик все предусмотрел, все пути к отступлению отрезал и, хотя согласия Дорохова вроде бы уже и не требовалось, Горчаков продолжал убеждать:

— Ты подумай, наши семьи веками России служили, теперь пришел наш черед. Если мы не поддержим, не защитим преобразования государя, то больше и некому. А ведь кругом враги: и Австрия, и Англия спят и видят, как бы нас поставить на колени, да и Германия в этом от них не отстает. Мало того, что Бисмарк предал нас на Берлинском конгрессе, он теперь на случай войны сговаривается с Австрией и Италией…

Дорохов видел, что старик устал и поспешил свернуть разговор, тем более, что решение за него было уже принято.

— Я все понял, Александр Михайлович, — вздохнул он поднимаясь. — Не знаю только, смогу ли…

— А ты смоги! — Князь не без труда встал из кресла. — Я ведь не для красного словца сказал, что в твоих руках судьба России. Плата непомерно велика, если мы с тобой потерпим неудачу. Ну да, Бог даст, Бог даст!..

Горчаков тяжело вздохнул, перекрестил Андрея Сергеевича.


По прихоти Истории — а она до шуток большая мастерица — в тот же вечер в здании посольства Германии, что на площади Исаакиевского собора, состоялся еще один разговор, нашедший свое отражение в совершенно секретной переписке дипломатического представительства с Берлином. В личном кабинета посла разговаривали два дипломата. Его превосходительство полномочный посол Германии в России Эрих фон Корпф сидел в кресле у разожженного по случаю холодной погоды камина. Несколько наискосок, но тоже близко к пылавшему за чугунной решеткой огню, располагался невысокий господин, худым костистым лицом напоминавший какую-то птицу. Близко посаженными к крючковатому носу, холодными глазами он неотрывно смотрел на игру языков пламени, исполнявших затейливый танец на типично российских березовых поленьях. Не обладая высоким положением и благородным происхождением своего собеседника, советник посольства господин Нергаль держался, тем не менее, совершенно независимо, не проявляя и тени подобострастия к официальному представителю Германии в Петербурге. Более того, стороннему наблюдателю могло бы показаться, что диалог ведется между людьми равного статуса и не советник, а его непосредственный начальник чувствует себя, как сказали бы русские, не в своей тарелке. Впрочем, заметить это было бы трудно: просто господин посол иногда морщился, как если бы у него болел зуб, и гримасы эти странным образом совпадали по времени с отпускаемыми Нергалем замечаниями. В остальном разговор шел в исключительно мирных тонах, дипломаты беседовали ровными, тихими голосами, но вовсе не оттого, что боялись быть подслушанными.

— И вы настаиваете, — говорил посол, по многолетней привычке имитируя сдержанную улыбку, — чтобы эта бумага ушла в Берлин за моей подписью? Вы хотите послать ее не только в МИД, но и лично рейхсканцлеру Бисмарку?

— Да, если вы не возражаете, — так же приятно улыбаясь, отвечал советник Нергаль. Дрова в камине догорали, и язычки пламени изменили ритм своей недавно буйной пляски. Как в восточном танце, они теперь то энергично взмывали вверх, то исчезали на время, и тогда казалось, что поленья окончательно догорели. Но это была лишь уловка — огонь вспыхивал вновь и горел с удвоенной силой. — И еще, — продолжал Нергаль, — записку следует направить начальнику имперского Генерального штаба Хельмуту Мольтке.

— И тоже за моей подписью? — еще раз осведомился господин посол, будто процедура подписания официальных докладов в столицу была для него чем-то новым и необычным.

— Если угодно, — не менее любезно отвечал советник, — подписать могу и я, но тогда в Берлине возникнет недоумение: что делает в России их полномочный посол…

За этими словами последовала пауза. Нергаль не-спеша набил трубку хорошим английским табаком, закурил, не спрашивая на то разрешения хозяина кабинета.

— Поймите, Эрих, — советник выпустил в застоявшийся воздух клубы ароматного, пахнущего вишневой косточкой дыма, — вопрос совершенно принципиальный, и я хотел бы придать ему соответствующий вес. Не забудьте, что Бисмарк сам был три года прусским посланником в России и хотя бы поэтому отнесется к нашей с вами информации с интересом. — Советник голосом выделил слова «наша с вами», но посол и ухом не повел. Нергаль продолжал: — Речь идет не о каких-то мелочах и откровенных глупостях, какими пестрит переписка посольства со столицей, вопрос ставится о необходимости сформулировать долгосрочную стратегию, благодаря которой мы сможем активно влиять на внутреннюю ситуацию в стране нашего пребывания. Новый подход даст германскому правительству возможность активнее использовать армию и не связывать значительные силы на российском направлении, чего пока мы позволить себе не можем. Более того, как стало известно от нашего информатора, начальник российского Генерального штаба генерал Обручев подготовил для Александра II детальные соображения о плане ведения войны против Германии. В то же время и вы, и я, мы прекрасно знаем, что после победы во франко-прусской войне десять лет назад, рейхсканцлер больше всего на свете боится реванша французов и их союзников русских. Именно поэтому Бисмарк и сколачивает тройственный союз с Австро-Венгрией и Италией. И, заметьте, это при том, что, по его глубочайшему убеждению, война с Россией чрезвычайно опасна и для Германии может означать лишь катастрофу. Уже хотя бы поэтому наша записка будет встречена в Берлине с пониманием и благосклонностью!..

Нергаль замолчал, видимо, ожидая, что его речь произведет должное впечатление и принесет результат. Молчал и фон Корпф. Будучи карьерным дипломатом, он всегда избегал ситуаций, исход которых не был предрешен в его пользу. Нергаль, работавший на шефа германской разведки Вильгельма Штибера, ничем не рисковал, фон Корпф же в случае неудовольствия Берлина мог поплатиться за свою инициативу карьерой. С другой стороны, не стоило портить отношения и с людьми Штибера, приобретавшими в последнее время в столице все большее влияние. Поэтому, стараясь оттянуть время, посол, как бы между прочим, заметил:

— Не думаете ли вы, что предлагаемый подход является прямым вмешательством во внутренние дела суверенного государства?

Советник поморщился, вынул трубку изо рта:

— Послушайте, Эрих, мы же разговариваем с глазу на глаз, зачем прибегать к официальной фразеологии? Вмешательство или невмешательство — это вопрос риторический. В случае чего всегда можно сказать, что мы просто выражаем сочувствие истинным патриотам России, озабоченным угнетенным положением собственного многострадального народа…

С точки зрения международного права слова Нергаля следовало расценить как откровенный бред, но фон Корпф не имел никакого желания вступать с советником в дискуссию. Тяжело вздохнув, посол подобрал с колен подготовленную Нергалем бумагу и во второй раз пробежал ее глазами. Особое внимание он уделил содержавшимся в конце кратким выводам:

«Обобщая приведенные факты, — писал Нергаль, — следует признать, что в случае прямого военного столкновения победа над Россией силой оружия весьма неочевидна. В то же время исторический опыт показывает, что злейшими врагами русских являются они сами, именно это положение вещей и предлагается использовать. Оставляя в стороне такие национальные черты русского народа, как склонность к воровству, мздоимство и завистливость — что, впрочем, вносит свой вклад в создание общей, выгодной для нас атмосферы, — представляется необходимым сконцентрировать внимание на уникальном феномене, носящем название „русская интеллигенция“. Совершенно неизвестное в других странах, это чисто российское явление представляет из себя некую общность людей, характеризующуюся высоким образовательным уровнем, склонностью к самоедству и, что самое главное, патологической оппозиционностью к любой власти в стране. Именно интеллигенция и является той питательной средой, в которой, как на дрожжах, вызревает нигилизм. Всегда недовольные правительством, эти люди рассуждениями о благе народа приводят себя в состояние истерического транса и уже не способны заниматься делом, рационально и трезво мыслить и оценивать происходящее. Именно из их среды выходят авантюристы всевозможных мастей, готовые ради абстрактной идеи проливать конкретную кровь соотечественников. Этих экстремистов мало интересует реализация своих, весьма теоретических построений — их в значительно большей мере приводит в состояние экстаза собственная жертвенность, вызванная лихорадкой мессианства. Дерзкие, истеричные, готовые одновременно убивать и умиляться, совершенно неспособные предвидеть последствия совершаемых поступков — эти люди представляют чрезвычайный интерес для дестабилизации внутреннего положения в России.

Учитывая изложенное, на базе Министерства иностранных дел и при активном участии имперского Генерального штаба, предлагается создать координационный орган, в задачи которого входило бы нижеследующее:

— стимулирование и поддержание повышенной возбудимости и экзальтации русской интеллигенции, как среды, порождающей нигелизм и экстримистские настроения. В частности, этого следует добиваться путем прививки российскому обществу революционных теорий и взглядов, способствующих его расслоению;

— оказание всесторонней поддержки стремящимся к власти отдельным авантюристам и экстремистски ориентированным группам и партиям, включая поставку оружия, типографской техники, а также обеспечение связью и наличными денежными знаками».

Фон Корпф отложил бумагу в сторону и в первый раз за время разговора посмотрел на Нергаля.

— Да, да, именно это я и имею в виду! — закивал головой советник. — Если не сегодня, то в недалеком будущем такая политика докажет свою эффективность. Эти нигилисты и прочих мастей революционеры поднимут со дна на поверхность общества грязь и пену, и тогда российскому правительству будет уже не до внешнего врага — справиться бы с внутренним.

Фон Корпф пожевал бледными губами, поднял глаза на огромный, в полный рост, портрет Кайзера Вильгельма I.

— И тем не менее, — голос его звучал плоско и безразлично, — бумагу эту я не подпишу. На Вильгельмштрассе меня не поймут…

На Вильгельмштрассе в Берлине находилось Министерство иностранных дел.

Нергаль какое-то время молчал, как будто вслушивался в эхо прозвучавших слов, потом энергично поднялся.

— Что ж, ваше превосходительство, не смею больше обременять вас собственным присутствием!.. — на губах советника играла ядовитая улыбочка.

— У вас есть собственные возможности проинформировать Берлин, — заметил фон Корпф, пытаясь сгладить напряженность ситуации. Ощущение совершенной ошибки уже начинало его беспокоить, но допустить потерю собственного лица он не мог. Нергаль не захотел сделать шаг навстречу.

— Я непременно ими воспользуюсь! — Советник выпрямился, резко бросил голову вниз, уперев подбородок в тощую грудь. — Надеюсь, я могу быть свободным?..

Не дожидаясь разрешения, Нергаль резко повернулся и, стуча по паркету высокими каблуками, твердым шагом вышел из кабинета посла.

Поздним вечером того же дня, в час, когда все добропорядочные петербуржцы давно уже видят сны, а по улицам слоняются лишь душегубы да забулдыги, недалеко от Смоленского кладбища, что на Васильевском острове, остановились извозчичьи сани. Шел мелкий колючий снег, мело. Редкие газовые фонари пятнами выхватывали из темноты деревянные заборы и покрытый льдом дощатый тротуар. Дома здесь были все больше одноэтажные, бревенчатые, с маленькими, как в деревнях, окнами. Впрочем, выбравшегося из низких саней мужчину ни темнота, ни поздний час не смущали. Глядя вслед извозчику, он какое-то время еще постоял, потом повернулся и уверенно направился в глубину квартала. Невысокий и худощавый, он двигался легко и быстро и только однажды обернулся, прежде чем шмыгнуть в ближайшую из подворотен довольно большого для столь отдаленного района дома. Очутившись в черноте арки, мужчина какое-то время постоял прислушиваясь, потом быстро прошел дворами на параллельную улицу и через пару минут уже открывал тяжелую дверь местного трактира. Изысканностью это заведение явно не отличалось. В передней полутемной зале с хохотом и свистом гуляла какая-то компания, папиросный дым стелился слоями, скрывая от глаз лица сидевших вокруг длинного стола людей. Нергаль — а это был он — поморщился, не задерживаясь прошел в дальний конец залы, где за пропахшей табачной горечью занавеской открывался ход в подсобные помещения. Попавшийся ему навстречу половой с подносом в руках посмотрел на советника с тупым недоумением. Впрочем, даже германский посол вряд ли бы признал в этом мужчине человека, с которым разговаривал всего пару часов назад. Между тем, ступив еще несколько шагов по грязному полу, Нергаль уверенно толкнул небольшую дверь и очутился в довольно светлой комнатушке с горевшей на столе керосиновой лампой. Здесь было тепло и уютно, и он с удовольствием снял свой меховой картуз и плотное, рассчитанное на русские морозы пальто. Нергаля ждали. Поднявшийся навстречу человек помог советнику раздеться, пододвинул к столу второй табурет, но сам не сел, а как бы замер в нерешительности. Мужчина этот был какой-то неопределенной, белобрысой наружности, еще не стар, но уже лысоват, и лицо имел припухшее и одутловатое, как если бы после сна или от беспробудной пьянки.

— Герр Нергаль! — сказал он почтительно по-немецки и, возможно, щелкнул бы каблуками, если бы не был в валенках.

Советник же садиться не спешил, а начал прохаживаться от стены к стене, потирая с мороза маленькие руки. На его узком лице замерло выражение пресыщенности и безразличия.

— Чертовски холодно! — заметил он. — Вы вот что, Серпинер, закажите-ка водки и — чем там они закусывают?.. Да, селедки!

Последние два слова Нергаль произнес по-русски.

Польщенный столь доверительным обращением, Серпинер бросился к двери. Когда он вернулся, советник уже сидел у стола, положив ногу на ногу, и тщательно набивал прямую короткую трубку. Делал он это неторопливо, с расстановкой и вниманием.

— Я вот думаю… — не глядя на вошедшего, Нергаль примял табак пальцем. — Вы ведь, Серпинер, уже не немец. Нельзя прожить в этой стране всю жизнь и не стать русским или, по крайней мере, не ославяниться… Кстати, что вы думаете как журналист: есть в русском языке глагол «ославяниваться»? В немецком есть…

Серпинер стоял у двери, не зная, отвечать ему или продолжать глупо улыбаться. С Нергалем он работал уже несколько лет и, хотя виделись они нечасто, успел понять, что тот за человек, и именно поэтому поведение советника показалось ему на этот раз странным. Отношения начальника и подчиненного, офицера германской разведки и его тайного агента, не располагали к откровениям и отвлеченным беседам, да еще на темы человеческого свойства. По-видимому, что-то произошло, заключил для себя Серпинер, но, как это может сказаться на нем самом, представить пока не мог. Поэтому он традиционно избрал некий средний, нейтральный тон полусоглашательства:

— В определенной мере, герр полковник, вы правы, но мне кажется, немцы по рождению всегда остаются немцами…

— Немцы по рождению, немцы по рождению… — повторил Нергаль задумчиво, поднес к трубке спичку и, пыхнув несколько раз дымом, продолжал: — Вы знаете, кто такой Хельмут Мольтке? Так вот, он сказал: «Пруссия во главе Германии, Германия во главе мира…»

Советник хотел еще что-то добавить, но тут в дверь постучали и на пороге возник давешний человек с подносом на растопыренных пальцах. Его круглое гладкое лицо лоснилось, разобранные на прямой пробор темные волосы были густо смазаны чем-то жирным. Действуя ловко и сноровисто, половой быстро составил на стол большой графин, высокие, пригодные скорее для вина рюмки и тарелки с закусками, на одной из которых, перемешанные с луком, лежали куски жирного залома.

А ведь действительно, с полковником что-то происходит, думал журналист, наблюдая, как тот лихо опрокинул полную рюмку водки и потянулся за селедкой. Раньше во время встреч Нергаль позволял себе лишь пригубить чего-нибудь спиртного, хотя ему, Серпинеру, следуя русской пословице, наливал полной мерой. Что у трезвого на уме… — усмехнулся про себя журналист и вновь потянулся к графину, но, наткнувшись на прямой взгляд жестких глаз полковника, едва не отдернул руку. Последовавшие за этим слова окончательно поставили Серпинера на место:

— Рапорт при вас?

Журналист засуетился, лихорадочно полез за отворот потертого, мешковато сидящего сюртука и достал сложенные в несколько раз листы бумаги. Не говоря больше ни слова, Нергаль углубился в чтение, по мере которого выражение его лица становилось все более и более хмурым. Наконец, он отложил бумаги и поднял глаза на своего агента:

— Когда арестовали Желябова?

— Вчера. Где-то между полуднем и одиннадцатью вечера.

— Откуда вам это известно? — Посаженные близко к носу глаза Нергаля стволами пистолетов уперлись в лоб журналиста. Серпинер знал эту манеру полковника смотреть чуть выше бровей собеседника — ничего хорошего лично ему она не обещала.

— В соответствии с вашим указанием я познакомился и коротко сошелся с одним, заговорщиком из «Народной воли». Его зовут Гриневицкий, Игнатий Иоахимович Гриневицкий.

— Из поляков? — Нергаль продолжал буравить Серпинера взглядом.

— Так точно. Сын обнищавшего польского дворянина Минской губернии. Учился в технологическом институте, но выгнали.

Журналист замолчал. Нергаль в задумчивости поднял к глазам бумаги, еще раз их просмотрел.

— Это означает фактический разгром организации, — заметил он. — В январе арестован Окладский, затем полиция накрыла конспиративную квартиру, захватила типографию и мастерскую, где они готовили свои бомбы. Теперь вот Андрей Желябов…

Серпинер встрепенулся. Он и раньше подозревал, что у Нергаля в «Народной воле» есть еще, по крайней мере, один источник информации, с помощью которого полковник перепроверял его донесения. Теперь же, судя по тому, что тот знал даже имена заговорщиков — а их в своих рапортах Серпинер никогда не указывал, — подозрение превратилось в уверенность. Полковник меж тем убрал бумаги в карман теплой, стеганой куртки, взял со стола трубку.

— Налейте себе, Серпинер! Можете и мне, но немного. Когда ваша работа окончена, моя еще только начинается…

Почувствовавший себя поощренным Серпинер наполнил рюмки водкой. По опыту он знал, что Нергаль не ограничится письменным докладом и захочет знать его мнение о складывающейся ситуации, а заодно и как можно больше мелких фактов и деталей. Журналист не ошибся.

— Так вы тоже считаете, что заговорщики стоят на пороге полного провала? — полковник чиркнул спичкой и замер, глядя на Серпинера и тем подчеркивая важность своего вопроса. Потом закурил, бросил спичку на тарелку, где она с шипением потухла.

— Не берусь об этом судить, герр полковник. — Свет керосиновой лампы играл на стекле пузатого графина. — Организация глубоко законспирирована, и даже Гриневицкий о многом, скорее всего, не знает. — Журналист поднял глаза на Нергаля. — Лично он считает, что и типографию, и мастерскую полиции выдал Иван Окладский, и многие разделяют такое мнение. Впрочем, какое теперь это имеет значение…

Советник пыхнул трубкой, спросил, не вынимая ее изо рта:

— Вы хотите сказать, что «Народная воля» отказывается от проведения террористических актов?..

— Нет, герр полковник, вовсе нет! — энергично замотал головой Серпинер. — Гриневицкий даже намекал, что активных действий можно ожидать в самое ближайшее время…

— Когда была с ним встреча? — вопрос прозвучал отрывисто и резко.

— Сегодня утром. Он сам меня нашел, был очень возбужден, когда рассказывал о том, как в типографию нагрянула полиция. Его спасла случайность. Где-то за час до облавы, когда он набирал текст номера газеты, он вдруг вспомнил, что целый день ничего не ел. Ближайшая булочная оказалась закрыта, и ему пришлось идти пешком чуть ли не версту, ну а на обратном пути… жандармы, свистки, весь квартал оцеплен…

Нергаль нахмурился.

— Вы сказали, что он сам вас нашел? Это грубейшее нарушение всех законов конспирации.

— Виноват, герр полковник. У Гриневицкого было очень срочное дело. Он просил меня помочь достать динамит…

— Динамит?.. — советник был откровенно удивлен и этого не скрывал. — Но почему вас?

Под жестким, изучающим взглядом Нергаля Серпинер чувствовал себя неуютно. Ему страшно, до колик в желудке хотелось выпить, но он не решался. Что-то в их разговоре пошло не так, и он уже сожалел, что ляпнул, не подумав, про приход к нему Гриневицкого. Однако, надо было что-то отвечать и как-то выкручиваться из сложившейся ситуации.

— Почему меня? Но ведь вы, герр полковник, сами рекомендовали выказывать террористам всяческое сочувствие! Последние события так взволновали Гриневицкого, что он с трудом мог говорить…

И опять Серпинер почувствовал, что сморозил ка-кую-то глупость, но сам ход разговора и немигающий взгляд советника толкали его продолжать.

— … По-видимому, за ним по пятам идет полиция, и на свободе осталось всего несколько человек — к кому можно было бы обратиться с такой просьбой? Вчера вечером он уже ходил на квартиру Желябова, но, понаблюдав за ней, обнаружил там засаду. Поэтому Гриневицкий и решил, что тот арестован.

— Что ж, объяснение исчерпывающее, — улыбнулся вдруг Нергаль, и эта неожиданная улыбка странным образом напугала Серпинера. Страх журналиста увеличился бы безмерно, догадайся он о том, к какому выводу, слушая его, пришел полковник. Но мысли свои Нергаль держал при себе. Очень просто, даже с некоторой теплотой в голосе, он сказал:

— Выпейте водки, Серпинер, я вижу вам вся эта история стоила больших нервов.

Советник и сам приложился к рюмочке, после чего заново разжег потухшую трубку.

— Ну и что же вы Гриневицкому ответили?

— Сказал, что подумаю, — Серпинер говорил с набитым ртом, активно налегая на закуски.

— Что ж, мудро! — похвалил Нергаль. — Мне вообще нравится, как вы работаете, и я поставлю перед Берлином вопрос о вашем денежном поощрении.

Полное, мятое лицо журналиста расплылось в довольной улыбке. Зачем ему было знать, что в столице ни о каком Серпинере никогда не слышали и деньги на оплату агентов пачками лежат в сейфе советника в посольстве. Человеку, вздохнул Нергаль, надо говорить только то, что он хочет услышать и способен понять, и не более того. Вслух он заметил:

— Деньги, женщины, слава — что еще надо? Правда, — полковник как-то криво усмехнулся, будто вспомнил о чем-то неприятном, — как бы мы с вами хорошо ни работали, а слава все равно достанется дипломатам. Если они предотвратят войну, их станут величать миротворцами, если ее развяжут, — защитниками национальных интересов, а мы в любом случае останемся в их тени.

Нергаль сам взялся за графин и плеснул водки в обе рюмки. Правда, та, что стояла перед ним, была и так почти полна.

— Ну и где же вы собираетесь доставать динамит? — голос советника звучал так беззаботно и по-домашнему, как будто разговор шел о чем-то совершенно будничном и обыденном.

Журналист поперхнулся, на глазах навернулись крупные слезы. Откашлявшись, он попытался сказать что-то вразумительное, но попытка эта кончилась неудачей:

— Эээ…

— Не стоит волноваться, Серпинер, неужели мы с вами не достанем такой пустяшной вещи?.. — Нергаль с улыбкой смотрел на своего агента. — Да и, я так понимаю, Гриневицкому много не надо. Только слушайте меня внимательно и хорошенько запоминайте: с ним — никаких личных контактов! — Взгляд полковника опять стал жестким, нацелился в лоб Серпинера.

Журналист кивнул. Дар речи вернулся к нему, и он сказал:

— Яволь, герр оберст!

Их разговор, под выпивку и закуску, продолжался далеко за полночь. Лишь под утро Нергаль открыл собственным ключом дверь пустой, холодной квартиры и, не раздеваясь, прошел в свой кабинет. Дрова в камине разгорелись сразу. Скинув на кресло пальто, полковник вытащил из потайного сейфа все лежавшие там бумаги и разложил их на письменном столе. Внимательно просматривая документы, он один за другим бросал их в огонь, потом собрал пустые картонные папки и тоже сжег. Когда работа была закончена, полковник налил в бокал французского коньяку и выпил залпом. За тяжелыми, непроницаемыми шторами вставал серенький петербургский рассвет.

Нергаль поджег папиросу, отодвинул в сторону плотную ткань. Небо над городом светлело, голые черные ветви деревьев покрывала тоненькая блестящая корочка льда.

«А ведь совсем скоро весна», — подумал полковник и усмехнулся: все шло к тому, что встречать ее приход ему придется уже в Берлине.


| Год бродячей собаки |