home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


28/06/2010 г

Гдето в Африке.

Экипаж самолета Ан12, бортовой номер ХХХХХ.

В небольшом полутемном баре было шумно, накурено и душно, несмотря на работающий под потолком огромный вентилятор и кондиционеры на окнах. Но по сравнению с жарой за стенами в помещении царила райская прохлада. Только чтобы ее почувствовать, надо было зайти с улицы, а сидящая за столиком в углу компания прописалась в баре уже давно и теперь вовсю страдала от жары.

Антон Куделько глотнул пива, сморщился, почувствовав, что оно уже успело нагреться, и смахнул тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. Сидящий напротив бортинженер осовело глядел в одну точку, повторяя одно и тоже незамысловатое местное ругательство.

– Не умеет пить молодежь, – констатировал сосед, он же – второй пилот самолета Ан12Б с гордым названием «Летающий Хохол», Константин Величко. – То ли дело раньше… – и принялся рассказывать очередную байку о своих похождениях курсантских лет. Антон пропустил привычный треп мимо ушей, раздумывая о наваливавшихся на них неприятностях.

Сначала слухам о пропаже «ридной неньки Украины» и появлении вместо нее СССР никто в экипаже, включая принявшего эту новость бортрадиста Николая Януковича, не поверил. Вспомнив о бортрадисте, Антон осмотрелся и, увидев, что тот выходит из ватерклозета, с облегчением вздохнул. Слава богу, пока в ни в какую очередную историю Микола не ввязался. Был у него такой талант, что ни говори. Успокоившись, Куделько опять начал вспоминать прошедшие дни. Да, вначале не поверили, потом стало не до того, старый, заключенный еще до События рейс требовалось выполнить срочно. А рейс был прямо как в голливудском шпионском блокбастере. Надо было доставить десяток пассажиров и некий груз из одного «дружественного» африканского государства в другое, только недавно бывшее провинцией третьей страны. И эта третья стремилась вернуть себе «мятежную территорию». Так что полет был незабываемым – на малой высоте, следуя рельефу местности в лучах заходящего солнца, на скорости от которой старенький транспортник скрипел всей конструкцией…

Но слетали удачно, вернулись благополучно и тут узнали, что представительство их фирмы «Просвiтництво» закрыто, весь персонал офиса, кроме таких же недоумевающих, как и экипаж, местных клерков и уборщиц, скрылся в неизвестном направлении. Но самое главное и обидное, смылись все эти старшие и младшие манагеры, бухгалтеры и старшие каргомастеры не просто так, а со всеми деньгами филиала. Остался только офис и стоящее в нем оборудование. Впрочем, коекто из клерков уже успел сообразить и смыться с работы с ноутбуками, но Куделько с помощью остальных членов экипажа прекратил «кражу оборудования компании». Потом его каргомастер, он же бывший прапорщик ВВС, одессит Михаил Бронштейн, быстренько продал оптом все какойто фирмочке, а заодно и перепродал аренду помещения. На полученные деньги Куделько рассчитался с местными, заплатил за заправку, техобслуживание и стоянку самолета, и даже выдал коечто своему доблестному экипажу. Только это было сутки назад, а теперь они сидели в баре и дружно пропивали выданное. Потому что никаких планов на дальнейшее ни у кого никак не появлялось. Оставалось пить, надеясь, что хотя бы это средство поможет придумать, как найти выход из этого безвыходного положения. Хотя тот же хитрый «Мыколаодессит» и утверждал, что из любого безвыходного положения можно найти по крайней мере три выхода, но и он сейчас сосредоточенно тянул свой любимый коктейль «ром и кокакола со льдом». Причем молча, по его же любимому выражению, «как рыба об лед». Один этот удивительный факт мог служить для любого знающего верным индикатором необычайной сложности ситуации. Действительно – куда деваться экипажу несуществующей фирмы с паспортами фактически несуществующего государства?

Размышления командира прервал шумно усевшийся за стол «МыколаПрезидент», вместе с которым к их компании присоединился неизвестный испанец, а может кубинец, с грохотом поставивший на стол еще пару бутылок – пива для Антона и настоящего кубинского рома для остальных. Посмотрев на улыбающегося радиста, Куделько решил что тот нашел какойто нестандартный выход из ситуации. Но говорить первым не стал, молча вылил холодного пива в сразу запотевший стакан и не торопливо сделал несколько глотков.

– Господа летчики, – на неплохом русском начал испанец (или всетаки кубинец? Куделько всегда их путал), – я понимаю, что вы сейчас в трудном положении. Но и мы тоже. И нам срочно требуется ваша помощь, по результатам которой мы сможем помочь и вам.

– И что вы предлагаете? – стараясь не проявлять заинтересованность, холодно спросил Антон…

Черное море.

Лиза Евсеева, гражданка РФ.

– Тихо, Дашенька, тихо, доча!

Не говорю. Шепчу. Можно и ничего не говорить: дочка спит, положив голову на переднюю деку. Это я себя успокаиваю. Нужна тишина. Байдарка прижимается к скалам, удерживаемая моими руками. Гдето совсем рядом ходит охотник. Не вижу его. Только слышу шум мотора. Не шум. Рев. Да еще прожектор шарит по морю. Сейчас далеко. Но приближается. Уже проходил близко. Очень близко. Руки, уставшие от гребли, болят, но надо держать байду, если она высунется изпод скалы и попадет в луч прожектора… Лучше не думать о таком. Кто это? Контрабандисты? Не похоже. Скорее, пограничники. Знать бы еще, чьи. Если наши, можно и сдаться. Даже нужно. Ехать дальше на катере, не калеча больше веслами стертые в кровь ладони. Даже пластырь не помог… А если турецкие? На фиг, на фиг такое счастье! А ведь есть еще тот, кто «положил на меня глаз» и жаждет положить коечто иное… И еще не одни, которые пока ничего не клали, но при первой же возможности… Только дай волю. Нет, кто бы ни были эти ребята, чей катер ревет в ночи раненым бизоном, нам с ними не по пути. Наша дорога ведет вперед, где через километр начинается залитая морем пещера, второй конец которой выводит в Грузию. А Грузия сейчас – это СССР. Та страна, в которую выйдет или уже вышел Егор, и в которой он будет искать нас в первую очередь. И если не найдет… Турции можно будет только посочувствовать!

Звук начал затихать. Судя по всему, катер отошел от берега. Рискнуть? Десять минут, и туннель, где не пройдет ни одна лодка. Десять минут. Ведь пока этот подонок шляется вокруг, уходит ценное ночное время. А днем… Нет, днем лучше быть уже на той стороне. Шум мотора почти затих. Ну что, девочка, подождем еще или?.. Отталкиваюсь от скалы, подхватываю весло и изо всех сил гребу вперед. От движения Дашунька просыпается и мгновенно включается в процесс, не сказав ни слова Похоже, гребля прочно вошла в наш набор безусловных рефлексов. Весла мелькают в воздухе и почти бесшумно входят в воду. В неверном свете луны различим черный зев туннеля. Спасибо, Егорушка! Спасибо, любимый! За часы совместного блуждания по лесу в попытках побороть мой топографический кретинизм. За бесконечные соревнования по ориентированию, с которых вечно возвращаешься с исцарапанным лицом и ободранными руками. За ненавистные ночные дистанции. За то, что теперь, по скачанной с Интернета карте, карандашным наброскам старого Селима и Полярной звезде я способна в темноте безошибочно найти крохотный проход в сплошных разломах прибрежных скал. Иголка в стоге сена отдыхает.

Шум катера начинает нарастать. Он еще далеко, но с каждой минутой становится ближе, громче, страшнее… Прожектор шарит по поверхности воды, пока не добивая до нас, но это только пока. От него не укрыться, спрятаться можно только впереди, в пещере. Надо успеть, другого выхода нет! Но тот, что есть, уже близко, и с каждым движением все ближе и ближе. Выноси, «Ладога», ты ведь самая скоростная байдарка в мире, выноси, родимая! Звук сзади нарастает, заполняя собой весь мир. Как заведенная машу веслом, каждым гребком бросая вперед узкое суденышко. И байда не подводит, нос ныряет в тень скалы… И в этот момент прожектор высвечивает нас, умудрившись ослепить даже изза спины, но одновременно освещая путь. Под усиленную динамиком турецкую фразу резко табаню правым, разворачивая нос. Гребок, еще гребок, еще. Громкое тарахтение, похожее на стук дятла. И частые удары по скалам за нашей спиной и по воде там, где мы были совсем недавно. Они стреляют! По нам! Страшно! Липкий ужас наваливается, парализуя, не давая даже шевелиться, но руки продолжают движение, ставшее более естественным, чем ходьба, и испуг вымывается осознанием: поздно. Мы ушли. Прикрыты скалой, которую не пробить из ихнего паршивого пулемета. И к которой им не подойти. Здесь слишком мелко и слишком узко. А мы уходим через пещеру имени старого Селима, уходим вперед, в Грузию, в СССР, к Егору!

Кто же ты такой, старый Селим, прокатчик водных велосипедов из Трабзона, чисто говорящий порусски и поанглийски и знающий каждый метр побережья лучше, чем собственную ладонь? Кем ты был, пока годы не заставили тебя осесть в аляповато раскрашенном сарае на пляже отеля? Контрабандистом? Пограничником? Пиратом? Не знаю. И никогда не узнаю. Но ты спас меня, старик. Спасибо тебе. И пусть Аллах Милосердный осуществит твою самую заветную Мечту…

Турция, г. Трабзон.

Селим Кривой Клинок, бывший контрабандист.

К зданию проката подошли пятеро. Три мордоворота в камуфляже и с автоматами. И двое в новых цивильных дорогих костюмах. Представительный мужчина лет шестидесяти и спортивный парень не старше двадцати пяти. Оба смотрелись очень неплохо, хоть габаритами и уступали собственной охране. Что, впрочем и не удивительно.

– Мерхаба, Селим, – произнес старший. – Давно не виделись.

– Гюнайдын, Эртан, – ответил старикпрокатчик.

– Ты считаешь, что день добрый, старый враг? – Эртан усмехнулся. – У меня другое мнение. И я постараюсь изменить твоё. Где девка, Селим?

Старик усмехнулся, не скрывая издевки:

– О какой девке ты говоришь? Или ты думаешь, что в семьдесят лет я бегаю по молоденьким, подобно неоперившимся юнцам?

– Я говорю о русской, блондинке с внешностью, достойной гарема моего сына, – Эртан кивнул на молодого, – но, увы, порченой какимто неверным, если судить по ребенку. Она жила в этом отеле.

– И ты считаешь, что старому Селиму больше нечего делать, как разевать рот на каждую русскую блондинку, что приехала посмотреть на храм Святой Софии и поплавать в море? Стыдно признаваться, Эртан, но годы берут свое. На ложе утех девушки редко остаются довольны стариком.

– Знакомься, Тургут, – сказал Эртан сыну. – Это и есть Селим Кривой Клинок. В сплетении его слов с легкостью потеряется половина Турции, не то что одна блондинка. Не удивлюсь, если Россия заблудилась именно там. А зачем ты достал оттуда СССР и Усатого, Селим?

– Вижу, ты многое помнишь, Шакал, – при упоминании своего юношеского прозвища Эртан сморщился, но промолчал, – но тогда ты должен помнить цену словам. Скажи, что ты хочешь, и получишь правдивый ответ.

– Я хочу знать, кто предупредил русскую шлюху и помог ей бежать! – в голосе Эртана прорезались властные нотки.

– От тебя опять сбежала баба? – удивленно вскинул брови старик. – А с чего ты решил, что ей ктото помог? Не первая женщина предпочла лучшее общество, и не последняя…

– Хочешь меня оскорбить? Нет, Селим, так легко тебе не отделаться. Мои люди нашли твой проход в Грузию. Пещера, залитая водой. Очень остроумно.

– Надо же, твои абреки научились думать? Сомнительно. Тогда как им это удалось?

– Проклятая девка успела туда нырнуть. На подаренной тобой лодке. Где выход из пещеры? Ей не уйти далеко, будет отсыпаться. Она мне нужна! Теперь это долг крови!

– Эх, Шакал, Шакал… Всё шакалишь, Шакал… Скольких ты потерял?

– Двоих, – скрипнул зубами Эртан.

– В сражении с безоружной девчонкой и ребенком? Или они свалились за борт в шторм? Пора бы тебе образумиться, Шакал, – старик, кряхтя, поднялся с табурета, на котором просидел всю беседу.

Дальнейшее произошло мгновенно. Не было ни выстрелов, ни блеска отточенной стали. Вороненный металл не блестит на солнце, вспугивая жертву солнечными зайчиками на острых гранях. Просто старик встал, а гости упали, не успев схватиться за оружие. Все пятеро. Старик неторопливо склонился над телом Эртана.

– Ты многое помнил, Шакал, но, хвала Аллаху, не всё. Ты забыл, что своё прозвище я получил не за кривые слова, а за вот этот клинок, – Селим нагнулся и вытащил из горла трупа нож с причудливо изогнутым лезвием. – И еще ты забыл, что меня называли также Ассасином. Мой член уже мягок, – продолжил он, вспомнив тему разговора, – но руки крепки. Тебе же Аллах не дал простейшего знания: если пришел убивать – убивай, а не упражняйся в искусстве плести словесные сети. Тем более, когда не умеешь и этого.

Старик аккуратно вытер нож о пиджак убитого и спрятал в складках одежды. Крикнул, тут же материализовавшихся из воздуха «племянников», приказал убрать трупы. «Племянники», уже припрятавшие «калашниковы», ухватили за конечности главного. Глядя вслед уносимому Эртану, старик продолжил рассуждать вслух. Все равно, некому было прислушиваться и спорить. Не считать же собеседниками четырех убитых:

– Значит, девочка прорвалась. И шторм ее не остановил, и погоня поймала разве что ее бурун. Ай, молодца! Она того достойна, храни ее Аллах. Тем более, я виноват перед ней. Сын Шакала не случайно заметил русскую. Но у меня был только один шанс добраться до тебя, Эртан! Слишком большую силу ты набрал. А так – примчался сам. Ты ведь еще коечто забыл, Шакал. Ты забыл Айнур! Нехорошо, последний и самый главный из ее убийц. Тридцать пять лет назад я не смог спасти свою любовь, но теперь вернул все долги. И тебе, и Аллаху. Можно спокойно доживать предначертанный срок. Прощай, Шакал, надеюсь Иблис с радостью примет твою душу…

Восточная Пруссия, г. Кёнигсберг.

Ганс Нойнер, оберштурмфюрер СС, дивизия «Мертвая голова»

«Эх, жить хорошо и жизнь хороша, – сладко потянувшись, так что захрустели косточки в приятно утомленном после ночи теле, подумал Нойнер и открыл дверь. – Хорошая женщина и хорошая выпивка – что еще нужно солдату на отдыхе после фронта, – он вспомнил атаку польских сверхтяжелых танков и погибших сослуживцев. – Даже отдых не помогает, – вздохнул он. – С другой стороны, какой может быть отдых в такой ситуации. Мы оказались в будущем, в котором победили плутократы. Обнаглевшие евреи, поляки и коварные англичане требуют выдачи «военных преступников», а Германия не может и слова сказать в нашу защиту…»

Дверь захлопнулась за спиной, и Ганс оказался на улице, пустынной в этот ранний час. Но не совсем пустой, недалеко от общежития Трудового Фронта, в котором ночевал Нойнер, стоял автомобиль, двигатель которого работал на холостых оборотах. Ганс бросил взгляд и сбился с шага. Из окна машины на него глядел Куно Клинсманн. Осторожно осмотревшись, Нойнер неторопливым шагом, старательно принимая самый невозмутимый вид, подошел к легковушке. И тут не выдержал, оглянулся. Улица была попрежнему пустынна, лишь вдалеке изза угла вывернулся фургончик молочника.

– Что? – негромко спросил Ганс, подойдя вплотную к машине.

– Вечером в Кенигсберг прибывают первые части. Немцы и американцы, – Клинсманн отвел взгляд. – На заднем сидении…

Нойнер забрался на заднее сидение. Переодевание в маленьком «кюбельвагене» во время движения, надо заметить, мало отличается от циркового номера. Но Ганс с этим справился, превратившись за время поездки к противоположной окраине города в пехотного оберфельдфебеля.

– Да, это не «Хорьх Адмирал» – заметил Ганс. – А что, лейтенантской формы не нашлось? – недовольно спросил он у напряженно крутящего руль Куно.

– Решили, что нижних чинов ГеПеУ будет меньше проверять, – ответил Куно, притормаживая у стоящего у обочины фургончика. Изза фургончика выскочил Кнохляйн, тоже в армейской форме и сразу заскочил в «кюбельваген».

– Поехали, до прибытия первых частей осталось меньше десяти часов, а нам еще с русскими договариваться, – нетерпеливо бросил он и, обернувшись к Нойнеру, спросил:

– Удивлен, Ганс?

– Есть немного…

– Не стоит. В фургончике – коекакие подарки для русских и семья одного из…, – Фриц показал вверх, – сам он скрыться не пытается, слишком известен, зато помог нам. Ну и мы в свою очередь, его семью увезем.

– А как на это посмотрят русские? – несмотря на попытку казаться невозмутимым, удивление Ганса не разглядел бы только слепой.

– Для этого и везем подарки, – сухо ответил Кнохляйн, передал Нойнеру пару листов бумаги, кинул. – Почитай, твоя легенда, – и отвернулся, якобы разглядывая дорогу. «Волнуется – внезапно подумал Ганс, – еще бы, узнать о своей судьбе такое». Да, вовремя в руки начальства попалась аппаратура из будущего. Несколько человек из их полка исчезло еще вчера, видимо тоже получили весточку о будущей судьбе. О судьбе же своего комбата Нойнер узнал совершенно случайно, посыльный из гестапо просто перепутал и передал предназначенный для Кнохляйна пакет ему. «Пытки в английском лагере, повешение – врагу не пожелаешь. Цивилизованные англичане, надо же. Неужели русские большевики в этом отношении лучше? – разглядывая в окно проносящиеся восточнопрусские пейзажи, думал Ганс. – Что нас ждет?»

Ехали спешно, но все же несколько раз останавливались, чтобы дозаправить фургончик и слегка размяться после долгого сидения в автомобилях. На одной из остановок Нойнер сумел получше рассмотреть пассажиров фургончика. Высокая, худощавая фрау, примерно одного возраста с ним и двое детей. Мальчишка, постарше, с интересом разглядывал всех, а маленькая, лет пяти девочка, так и проходила все время, вцепившись в руку матери. Кого напоминали дети, Ганс так и не вспомнил, а в полученном им письменном инструктаже ничего об этом не говорилось. Впрочем, меньше знаешь, крепче спишь, философски решил бывший оберштумфюрер Ганс Нойнер, а ныне оберфельдфебель отдельного батальона при штабе группы армий Ганс Клосс.

Первые встреченные ими посты фельджандармерии даже не останавливали небольшую колонну, удовлетворившись беглым разглядыванием издалека висевших на лобовом стекле пропусков с характерной черной полосой наискосок. Зато этот, включавший десяток вооруженных пистолетамипулеметами унтеров и рядовых, во главе с лейтенантом, оказался более бдительным. Или сказывалось то, что прямо напротив, метрах в пятистах от будки поста, поперек дороги торчала импровизированная баррикада из пары разбитых танков типа 38(т) без башен, рядом с которыми стоял часовой в русской форме с автоматической винтовкой?

– Ваши документы, господа, – подошедший к легковушке штабсфельдфебель настороженно смотрел на сидящих в автомобиле, а шедшие за ним жандармы стояли грамотно, не перекрывая друг другу сектора обстрела и держа свои «Эрмы» наготове. Не говоря ни слова, Кнохляйн протянул ему командировочное предписание. Посмотрев на него, фельдфебель резво отбежал к стоящему неподалеку лейтенанту. Вернулись они уже вдвоем.

– Так, – изучив протянутые бумаги, лейтенант удивленно посмотрел на Фрица. – Значит, вы направлены для выполнения особого задания к русским? Смело… – протянув документы, он махнул рукой стоящему у шлагбаума рядовому.

– Езжайте, – лейтенант уже не смотрел на сидящих в машине, а штабс, подмигнув, шепнул одними губами:

– Удачи, камрады…

г. Лондон.

Первушин Андрей Иванович, предприниматель.

Проснулся Андрей поздно. Даже не умываясь, включил ноутбук. Утро начинается не с «Нескафе», блин! На первом же новостном сайте в глаза бросилась огромная надпись:

«Соединенные Штаты и Великобритания объявили геноцид русских»

«Зашибись! До такой фразы я не додумался», – Первушин просмотрел еще несколько страниц в разных странах и довольно улыбнулся. Потом привел себя в порядок и отправился в бар на первом этаже. Есть хотелось неимоверно.

– Эндрю! – удивился уже знакомый бармен. – Но Вы же собирались улететь в Россию?

– Угу! – пробурчал Андрей, одновременно делая заказ. – Меня не выпустили, Билл. Какоето постановление правительства.

Бармен смотрел на него круглыми глазами:

– Так это правда?

– Что? – совершенно естественно удивился Первушин.

– Смотри!

Билл вытащил пульт и перевел мониторы в баре на новостные каналы. Замелькали уже знакомые заголовки.

«Оголодавшие невыпущенные русские выйдут на большую дорогу».

«Руки прочь от русских братьев!»

«Права человека – пустой звук для британского правительства!»

«Русские займут рабочие места британцев, а тем останется умереть от голода».

«Нарушаются права несчастных граждан Советского Союза».

«Дэвид Камерон сошел с ума! Великобританией правит сумасшедший!»

«Камерон собирается кормить русских на деньги налогоплательщиков».

«Чудовищное преступление мирового капитала».

«Почему не выпускают русских мафиози?»…

«Железный занавес» Камерона. Кому это выгодно?»

«Британия для британцев! Русских – в Россию!»

Андрей некоторое время делал вид, что внимательно слушает.

– Ну, ваша пресса, как всегда, немного утрирует, – наконец произнес он. – Грабить я никого не собираюсь.

– А на что ты будешь жить?

Первушин задумался.

– Месяца на два мне денег хватит. А дальше… Либо этот маразм закончится, либо придется искать работу. Пожалуй, стоит переехать в гостиницу подешевле…

Ему хватило выдержки с самым серьезным лицом позавтракать (скорее, пообедать), перекинуться парой фраз с портье и двумя знакомыми туристами из Бристоля и дойти до своего номера. И только там лицо бывшего морпеха исказила злорадная ухмылка.

Смоленская область, лагерь ОН1

Поручик Збигнев Жепа.

Лагерные бараки гудели. Слишком уж много новостей и слишком мало точных данных. В объявленный, пусть и высокопоставленным чекистом, перенос в будущее верилось слабо. Фантастика какаято. Те, кто читал в свое время английского писателя Герберта Вэллса, уверяли, что даже если путешествие во времени возможно, то только для одного человека, а не огромной территории. Ктото доказывал, что большевики разыгрывают какуюто хитрую комбинацию, в результате которой все поляки будут расстреляны. Для американцев и англичан в этом случае будет выдана версия, что все заключенные сошли с ума и разбежались. Противники этой версии указывали, что напечатать на столь высоком типографском уровне столько журналов и специально создать выпуски новостей только для лагерей – будет стоить большевикам не меньше, чем хорошо оснащенная пехотная дивизия или сеть школ в большом воеводстве. Идти на такие расходы только для того, чтобы расстрелять людей, которые и так находятся в полном их распоряжении, это полная бессмыслица. Збигнев слушал и тех и других, и, кажется, мысленно соглашался со всеми. Но молчал. Это его непривычное молчание сильно удивляло Марека, который не раз пытался разговорить своего товарища. Но пока неудачно.

И только вечером, после того, как русские объявили, что на следующий день начинается погрузка всех уезжающих в автомобили и перевозка к железной дороге, он наконецто заговорил.

– Матка Боска Ченстоховска! Я верил, что все это не пройдет даром.

– О чем вы, пан Збигнев?

– Я обдумывал все произошедшее. И я понял, что все это случилось не зря! Иисус Сладчайший! Наша Ржечь Посполита получила шанс вернуть все утерянное и снова стать той довоенной державой, с которой считались и которую боялись все окружающие.

– А Германия? – удивленный до глубины души, спросил Марек.

– А что Германия? Даже Гитлер побоялся напасть на нашу страну один. И если бы не предательский удар большевиков в спину нашего доблестного войска, то наши жолнежи прошли бы парадом по Берлину.

Марек, помнивший несколько иное, потрясенно молчал.

– Пан Марек, мы, настоящая шляхта, помнящая времена истинного величия и возрождения польского народа, должны помочь нынешним полякам осознать их предназначение, о котором мы с паном директором говорили еще до войны – нести цивилизацию на Восток! Именно мы, все мы должны этим заняться…

– Эхм, – откашлялся Кшипшицюльский, – а с паном полковником вы уже говорили?

– Говорил, – понурился Збигнев, – он меня не понимает. У него сейчас только одна мысль – вернуться домой. Вот вы, пан Марек, тоже, как и я из запаса. Не кажется ли вам, что эти кадровые офицеры совершенно не хотят не то, что воевать, даже просто за возрождение Ойчизны побороться. Как будто и не поляки. Вспомните, сколько они денег получили от нашей Польши в мирное время, как нас заверяли, что разобьют немцев в считанные дни. Помните песню?

Марек кивнул и напел:

– Одетые в сталь и броню,

Ведомые РыдзомСмиглы,

Мы маршем пойдём на Рейн…

– Вот! Зато когда пришла пора идти на Рейн и маршировать по улицам Берлина, они побежали к Варшаве. Оказывается, они лишь петь умеют, а умирать за Польшу не хотят. Только там, где мы, призванная из запаса шляхта, составляли большинство, Войско Польское сражалось со славой. Как на Вестерплятте и на Бзуре.

– Но… – попытался возразить Марек, но был прерван взмахом руки разошедшегося Жепы.

– Только мы, истинная соль польского народа, потомственная шляхта… – новые откровения Збигнева прервал вошедший подпоручик Гайос, объявивший, что обед уже готов. Сразу прекратив свою речь, Збигнев буквально побежал в столовую.

Черное море. Побережье Грузии.

Лиза Евсеева, гражданка РФ.

Грести… Не спать… Правым… Левым… Еще… Не спать, Елизавета Андреевна, не спать… Нельзя спать. Дашуньке можно, а тебе нельзя! Эти, которые стреляли, они могут… через границу. Сейчас нас потеряли, но могут и будут искать. В прибрежных оврагах, спящих… А там пусто. Мы плывем. Гребем. Немного совсем осталось. Боже, как спать хочется… И руки болят. Плечи… Терпи, Лиза, терпи… Нельзя спать. Опусти руку в воду. Она морская, соленая, прогонит сон… Аувва! Как больно! Мазохистка чертова!..

Правым… Левым… От пещеры до реки пятнадцать километров было. А там уже рядом… Сколько прошли? Три часа гребем. Должны были уже дойти. Где же эта река? Неужели пропустила? Нет, не могла. Я же не спала ни минутки! Нельзя спать. Заснешь – выбросит на берег. Или унесет обратно в Турцию. Нет, не спала… Наверное, медленнее идем. Сил нет… Надо… Не спать… Нет, теперь не засну. Руку так жжет! Бинты мокрые, солью прямо на мясо. Не заснешь. Это хорошо. Догребу. Совсем немного осталось… Главное – не уснуть. Нельзя. Никак нельзя…

Дашуньке можно. Спи, девочка моя, спи… Ты у меня молодец, гребла всю дорогу, и не заплакала ни разу. Папа будет тобой гордиться. Вот увидишь… Спи, маленькая… Нет, мама тоже не плачет. Это брызги… С весел летит… Мама не плачет… Водичка в глаза попала… И весло стало такое тяжелое… руки отнимаются… Как тогда, в Тольятти… Ничего… Ты спи, доча, мама справится… Мама обязательно справится… Тут совсем немного… Только глаза закрываются… Нельзя… руку в воду… И вторую… Не спать, Лиза, нельзя спать… Надо грести… Правым… Левым…

Почему море поворачивает? Море не должно поворачивать. Там, наверное, бухта. Очередная бухта. Может пристать? Вылезти на берег, поспать. Здесь уже далеко, не могут же за нами гнаться до самого Батуми. Сейчас выйдем напротив, посмотрим. Наверное, не стоит… Черт, сносит! Отлив, наверное. Грести… Грести… Правым… Левым… Правым… Левым… Еще левым… Заглянуть. Какая странная бухта. А где берег… Дашунька! Это река. Река! Мы дошли!!! Еще километр. Или два. Совсем мало…

Куда? Ближе к берегу, но куда?! Островок? Обойти. Справа, чтобы не было видно с моря. Хотя, здесь уже не рискнут… Дальше? Еще немного. Город виден. Или это деревня? Домики какието маленькие… Неважно… Какая разница?.. Там Россия… То есть Грузия, но теперь это то же самое… Поворачиваем. Наискосок. Вон за те камни, там должен быть песчаный берег… Туда… Туда… Левым… Левым… Левым… Двумя…

Берег!.. Всё!.. Ой, как мокро! Черт с ними, со штанами, высохнут! Дашунька! Просыпайся, девочка!.. Мы приплыли! Слышишь, мы приплыли! Сейчас! Надо вытащить байдарку. Я знаю, что больно, доченька… Сейчас мама тебе ручки перебинтует. У нас еще есть сухой бинтик… Черт, последний! Ничего, Дашеньке хватит. Сама потерплю. Сейчас, я тебе ручки обмою, чтобы соль смыть. Потерпи…

Ребята, не поможете разобрать байдарку?.. Спасибо!.. Вот тут надо муфту сдвинуть. И тут. И вот здесь потянуть… Вот так… Не могу сама, сил не хватает… Спасибо… Сейчас… Вот, в упаковку… Нет, это я в рюкзак уберу… Донести поможете? Спасибо! Куда?.. Не знаю… А где здесь деньги меняют?.. У меня евро… И лиры турецкие… Русских рублей совсем мало… Байдарку могу продать. Она мне больше не нужна… Кто я?.. Человек. Лиза… Какой смешной парень… И форма на нем смешная… Старомодная такая… Еще один… Есть документы… Куда? В милицию? Конечно! Наверное, мне туда… Мне надо мужа найти… Нет, много не надо… Моего мужа… Егора… На машине? Как здорово! Только вместе с дочкой!.. Дашунька, ты где? А, да, поехали… Вы это, везите, а я пока посплю, вот!

Прибалтика. Один из портов СССР.

Алекс Лаго, капитан трампа «El Zorro Polar»

В порту все так же продолжалась суматоха. Прибывающих судов стало поменьше, но они были. К тому же и ранее прибывшие никуда не делись. Часть, правда, уже отчаливала, но самые счастливые и самые упорные ждали своей очереди на погрузку. А коекто уже и дождался. Алекс с завистью проследил за тем, как небольшой, по меркам будущего, портовый кран с натугой тащит контейнер из трюма с трудом поместившегося у причала контейнеровоза. «Хорошо, что маленький, всего то Handysize Class» – усмехнулся Лаго, представив стоящий в порту гигант Екласса. Радовало то, что его судно на фоне всего этого безобразия совершенно не бросалось в глаза. А значит, никем не мог быть опознано, как корабль из системы «Полупериметр», предназначенный для подачи сигнала на пуск подводным лодкам в чрезвычайных обстоятельствах. Следовательно – они могли продолжать свою службу.

Показав на проходной утомленному пограничнику документы, Алекс вышел на улицу, ведущую к центру городка. Вновь идя по улицам, он внимательно вглядывался в окружающее. Не для обнаружения слежки, пусть он и проверялся по усвоенной годами привычке, нет. Просто хотелось понять, что же за люди жили… вернее живут здесь, в этом небольшом, но важном порту. Почему сейчас они так вежливо здороваются со знакомыми и уступают дорогу военным патрулям, а тогда, в неслучившемся сейчас прошлом, по приходу немцев, убивали тех же соседей и стреляли в спину солдатам? Почему? Что заставило их переходить на сторону нацистов, воевать с властью, сидя в лесах. А позднее, после распада Союза еще и гордится этим, старательно подчеркивая «свою борьбу против коммунизма»? Обходя при этом то, что в СССР этим республикам шли огромные преференции, что здесь строили ранее не существовавшие предприятия, дороги и школы, что за годы ненавидимой, как они уверяли, ими власти они жили намного лучше тех же крестьян Нечерноземья или Сибири? Он рассматривал прохожих и ничего, кроме какогото затаенного напряжения, а у многих – и страха не замечал. Да и военных на улице чтото прибавилось. Как и небольших, смешных фургончиков на базе «полуторки» с надписями «Овощи» и «Мясо». По ассоциации он припомнил книгу одного знаменитого писателя с говорящей фамилией, который любил вспоминать о сотнях миллионов репрессированных в довоенном Союзе. «Помнится, у него в книгах встречалось нечто похожее. Неужели ктото из «органов» проявил склонность к черному юмору? Хотя, «товарищ Лапиньш», если вспомнить мемуары, может, что да, то да». Словно по заказу, на углу улицы, на которую он должен был выйти, стояла оклеенная разнообразными афишами и газетами тумба. Алексей неторопливо, стараясь не спугнуть остановившихся у нее аборигенов, подошел и начал читать, одновременно прислушиваясь к завязавшемуся разговору. Первое же объявление объяснило ему многое. Отпечатанное большими, прямотаки бросающимися в глаза буквами, объявление порусски и на местном языке оповещало, что введенное в связи с провокационными действиями германских вооруженных сил военное положение сохраняется на неопределенное время в связи с произошедшими событиями. Беседа прохожих оказалась не менее интересной. Говорили они не порусски, но и этот язык Лаго знал отлично.

– … арестовали. Говорят, всех арестованных собирают за городом и там расстреливают.

– Не знаю, как с арестованными, а сосед вчера рассказал, что его знакомого убили. Он новую власть не признавал, а двадцать второго ушел в лес. Вчера к его жене приехали чекисты, привезли цветное фото для опознания.

– Наверное, все в доме перерыли?

– Как ни странно, нет. Но тайник нашли. Говорит, какойто странной штукой. Да еще сообщили, что всю семью выселяют. Как семью врага советской власти.

– В Сибирь?

– Нет, в какуюто Кировскую область. Это где, не знаешь?

– Наверняка в Сибири.

– Наверное. А самое противное, что с ними Арунас был. Тот, самый, помнишь, который сначала за президента кричал, а потом быстро в большевистскую партию вступил…

С сожалением изза того, что не удается дослушать, Лаго фланирующей походкой прошел мимо примолкших собеседников, дошел до нужного адреса и, проверившись, вощел в подъезд.

Поднявшись по узкой лестнице на второй этаж, он нажал кнопку звонка и прислушался. «Да, это тебе не современная дверь из пластика. Ничего не слышно».

Дверь открылась бесшумно. На пороге стоял «товарищ Лапиньш», одетый в гражданское. Он так напоминал одного из персонажей «Семнадцати мгновений…», что входя в комнату, Алексей невольно бросил взгляд на подоконник и, не удержавшись, рассмеялся, увидев стоящий на нем большой чугунный утюг на подставке.

– Хорошее настроение? – ответно улыбнувшись, спросил «Лапиньш».

– Анекдот вспомнил, – сказал Алексей, присаживаясь. – Тридцать девять утюгов стояло на подоконнике. «Явка провалена», – понял Штирлиц, он же советский разведчик Исаев: «Трех утюгов не хватает».

Отсмеявшись, «Лапиньш» достал из лежащего на столе портфеля толстую папку с бумагами.

– Приступим к делу, товарищ Лаго. Вам надо заполнить вот эти документы. А вот это – список книг для одноразовых шифров. Надеюсь, вы точно такие найдете?

– Есть такие, не волнуйтесь, – ответил Лаго, бегло взглянув на список. – Именно этих издательств и этих годов. Шифр обычный?

– Да, вот здесь инструкция. Прочтете и вернете мне.

– Куда мы потом?

– Сегодня вас ставят на разгрузку и погрузку. Документы уже оформлены, так что завтра повезете генеральный груз для наших представителей в Петсамо. Там получите груз для Мурманска. Ваша задача – продержаться в этом районе, по крайней мере, до конца месяца. Дополнительные условия для подачи сигнала – в этом приказе…

Оторвавшись от заполнения бумаг, Лаго быстро просмотрел приказ и, не удержавшись, эмоционально прокомментировал:

– Ну, нихрена ж себе!

– Мы вынуждены защищаться всеми доступными нам способами, – суховато ответил «Лапиньш». – Что мешает тем же американцам нанести удар по нашему руководству, например, их «невидимыми» бомбардировщиками? Или вы считаете, что мы не правы?

– Считаю, что правы. Просто я такого не ожидал, – ответил Лаго. – С волками жить…

– Вот именно. Приходится выть поволчьи. Мы великолепно осознаем, что если бы не четыре оставшихся в этом мире ракетоносца, на здешних улицах уже вовсю хозяйничали бы солдаты, говорящие на английском языке. И вполне возможно, что и на китайском.

– Понимаю и поддерживаю, – вернувшись к заполнению документов, Алексей тем не менее продолжил разговор, – иначе ни меня, ни моего судна вы бы так и не увидели.

– Мы это оценили, – попрежнему сухо ответил его собеседник. – Иначе не стали бы доверять родственнику репрессированного, – на несколько секунд в комнате установилась гнетущая тишина, прерванная скрипом пера по бумаге, – Мне поручено сообщить вам, что дело Бориса Лаго отправлено на пересмотр. Так как дело открыто по доносу от врага народа, то могу вас заверить, что имеется большая вероятность того, что ваш родственник будет реабилитирован.

– Спасибо, – так же сухо, не отрываясь от писанины, ответил Алексей.

– Не за что. Сейчас многие дела подают на пересмотр. Впрочем, вы должны знать, что так и в ВАШЕЙ реальности было. Если бы не война…

– Да, если бы не война, – подавая заполненные бумаги, Лаго посмотрел прямо в глаза собеседника. В ответ тот лишь грустно улыбнулся.

г. Ташкент. НКВД.

Юлдаш Бабаджанов, нарком внутренних дел Узбекской ССР.

В кабинете наркома внутренних дел Узбекской ССР сидели два человека. Хозяин, смуглолицый узбек тридцати пяти лет с тонкими усиками, одетый в чесучовый несколько старомодный костюм, грустно смотрел на своего русского ровесника, крепкого мужчину с волевым загорелым лицом, седыми на висках волосами в альпинистской штормовке и брюках.

– Распустил ты своих орлов, Юлдаш, – укоризненно говорил русский, – не похоже на тебя! Возьмут, да снимут снова. А с наркома уходить, сам понимаешь…

– Ааа…, – махнул рукой узбек, – Понимаю все. Только не Юлдаш распустил. Юлдаш с конца февраля наркомовский кабинет заселил! И то, какой нарком из меня?! Знаешь, как у нас делается? Товарищ Сталин сказал национальные кадры двигать! Правильно сказал! Тогда что узбеки делают? Да, узбека главным ставят. Неважно, понимает, не понимает. Главное – узбек. А заместителем русского. Специалиста. Чтобы он все делал, а узбек в кабинете сидел! И умный вид делал.

Едва заметный акцент вместе с необычным для русского уха построением фраз придавал речи наркома легкий колорит. И волновался узбек не в пример красочнее:

– Что выходит? Хорошо выходит. Кадры выдвигаются, и дело есть, кому делать. А что кадр – акмок тупой, кого это волнует? Он же узбек!

– Ну, ты ж не тупой акмок! – возразил альпинист. – Я же знаю!

– Откуда знаешь? – улыбнулся Юлдаш, вроде как успокоившись. – У меня другой случай. Мой заместитель очень хочет наверх идти. Не в Ташкенте, в Москве служить хочет. Понимаешь? По Красной площади ходить, на Лубянке в кабинете сидеть. Вот план и гонит. Уже с соседями «взаимопомощь» наладил! Если Юлдаш Бабаджанов тупой акмок – значит, работает кто? Капитан Алексеев работает. А когда неправильно случится, нарком виноват! Знаешь, сколько я его дел заворачиваю? Три из четырех! Совсем глупые дела! Знаешь, что он иновременцам твоим писал?

– Шпионаж в пользу Китая? – предположил русский. – Самый беспроигрышный вариант.

– Нет, Сережа, – улыбнулся Бабаджанов, – недооцениваешь ты капитана. Шпионаж, само собой, за юани и американские доллары. Но еще подготовку покушения на Генерального Секретаря! Твои друзья – оппортунисты из будущего! Они задумали убить товарища Сталина ударом ледоруба в месть за Троцкого! Для этого организовали временной катаклизм и взяли с собой ледорубы особо эффективной конструкции.

– А я по простоте душевной думал, такая форма, чтобы по льду лазить, – засмеялся Сергей.

– Зря думал. Не проявил ты, товарищ Усольцев, пролетарской бдительности, – сказал нарком с совершенно серьезным видом. – И как тебе такая версия?

– Бред! Что мешает его просто уволить? Или в Москве поддержка?

– Это для тебя бред. Ты все видел и сам с иновременцами говорил! А для столицы, его бред не бред. Хоть и перестарался капитан. Никогда с переносами по времени дела не имел. Обычно на его отчеты в Москве хорошо смотрят. Приговоры по стране сотнями идут! Каждое дело не проверишь. А снять… Пока Москва приказ не завизирует, я с ним могу за кошем присесть. А рапорт подам на несоответствие – сразу жалоба пойдет, мол, товарищ Бабаджанов ведет националистическую линию и зажимает русские кадры. И Курамин вспомнят, и СоциалТуранскую Партию, и жену – байскую дочку…

– Погоди, Гузаль от семьи еще в двадцать втором отказалась! – воскликнул Усольцев. – Вместе же басмачей в Гурлене рубали! У нее партстажа пятнадцать лет! И награда!

– Ай, не смеши! Награды – да, партстаж – да, а происхождение – из баев! Социально чуждое! Ты вспомни Курамин! Если бы не твоя идея сбежать в Испанию, от этого батыра худосочного…

– И что, так и будешь терпеть урода? – возмутился Сергей. – Сколько он невинных людей посадил? Выходи на Меркулова, разъясняй ситуацию! Времена нынче не ежовские! В Москве разберутся.

– Зачем терпеть? – на губах наркома заиграла злорадная усмешка. – Алексеев большую глупость сделал. Прямой приказ товарища Берия нарушил! За который лично подпись ставил. Товарищ Берия писал: иновременников, как гостей принимать, в Москву везти! А капитан товарищей из будущего у соседей забрал, в тюрьме держал, допросы невежливо вел. Вредительство это. Значит, он не чекист, а враг, прокравшийся в органы! А товарищ Бабаджанов – бдительный нарком. Врага арестовал. Пособников арестовал. Всю сеть разоблачил! Ай, хорошо получается!

Юлдаш мечтательно причмокнул. Потом встал, прошелся по кабинету, внимательно посмотрел:

– Но есть один нюанс, – акцент испарился из речи наркома. – Эти люди должны доехать до Москвы целыми и невредимыми. Лично до товарища Берии. Без них дело развалится, хватит капитану связей. Но выделить своих в охрану я не могу. Мало своих. Да и есть определенные сложности. А потому у меня к тебе просьба.

– До Москвы сопроводить? Без вопросов, – кивнул Усольцев, ожидавший подобного.

– Я вас литерным отправляю, – обрадовано продолжил нарком. – С предсовмина согласовал уже. За двое суток домчите. В поезде охрана есть, но… Люди вроде мои. А может и Алексеева. Никому верить нельзя. Оружие есть?

– Мой табельный.

Бабаджанов покачал головой:

– Мало. Выдам под твою ответственность четыре «Нагана». Только сам понимаешь…

Усольцев кивнул.

– Если что, нам всем проще застрелиться будет.

Нарком быстро заполнил какойто бланк и сказал:

– Иди в оружейку. Получишь, пока документы готовят. И… удачи тебе, Сережа!

– И тебе, Юлдаш, – ответил Усольцев. – Она тебе нужнее. Но пасаран, камарад!

Молдавия. Полевой аэродром у с. Маяки.

Светличный Семён Устинович, младший лейтенант. 55й истребительный авиаполк

Полевой аэродром «Маяки» был одной из сотен разбросанных по всей территории страны площадок, которые в мирное время служат крестьянам для выпаса скотины и заготовки сена. И только при чрезвычайных обстоятельствах на них вдруг появляются самолеты, времянки для летчиков и техников, импровизированные склады. И вот уже полк растворился, исчез со своего основного аэродрома и противнику придется приложить немалые усилия, чтобы найти его эскадрильи на новых местах. Обычно такое действие означает одно – ожидается война. И, похоже, десять дней назад, когда пятьдесят пятый истребительный перебазировали сюда, так и было. Потом полк вообще разбросали по нескольким площадкам, а в Маяках осталась только их третья эскадрилья и часть первой. Летали при первой же появившейся возможности, готовясь ко всему. А потом было двадцать второе и вместо ожидавшейся войны наступило чтото совершенно непонятное. Приказы из Одессы вообще ничего не объясняли. Выступление товарища Молотова, если подумать, тоже. Будущее, империалисты вокруг, опередившие нас на семьдесят лет, чудеса техники – все это както не осознавалось, как реальность. Даже естественная при повышенной боеготовности отмена увольнительных не так тяготила, как полная непонятность происходящего. Хотя, если признаться, увольнительные те были совершенно и ни к чему. Куда ходить с полевого аэродрома? В Бельцах еще можно найти некоторые развлечения, уцелевшие от притеснений представителей властей боярской Румынии. Кинотеатр, к примеру. Или девушки… Хотя тут допущена неточность, непростительная профессиональному авиатору! Девушки присутствовали и в поле. Черноглазые молдаванки с охотой улыбались молодому (недавно из училища!) младшему лейтенанту. И улыбки те обещали многое и при большом желании – даже без увольнительной…

На взлетнопосадочной полосе крылом к крылу стояли самолеты дежурного звена. Пилоты расположились под тентом, сооруженным из растянутых плащпалаток. От жары тень спасала плохо, но хоть видимость защиты создавала. Разве что гуляющий по полю легкий ветерок приносил с собой толику прохлады. Семён откинулся на спину, раскинув руки. Хорошо, однако. Жарко, правда, но к вечеру станет прохладнее. И дежурство кончится. А там девчонки подтянутся. Та, худенькая, наверняка придет. Как же ее зовут… Бьянка, вроде… Точно, Бьянка! Но это вечером. А пока изволь находиться возле самолета. Еще скажи спасибо, что не в кабине. Семён прислушался к трепу напарников. Обсуждают, какого это, кино в каждом доме и возможность говорить по переносному телефону. Тезка, Семен Овчинников вспомнил прочитанный недавно фантастический роман на украинском, под названием «Чудесное око». Там мальчик следил за экспедицией в другом полушарии по телевизору, сидя дома. От разговора его отвлекло очередное появление стайки девчонок на противоположной стороне аэродрома. Он засмотрелся, представляя будущую встречу. Летний вечер… Летом девушки в тулупы не кутаются, платья носят. Легкие… Вот у Бьянки платьице, вроде и закрытое, а ничего не скрывает…

– Сеня, атанда! – удар локтем под ребро вернул к реальности. – ВНОСовцы нарушителей засекли!

Нарушителей засек пост ВНОС в селе Коштешты. Николай даже не успел узнать детали. Вроде, скорость – сто пятьдесят, высота – тысяча, направление – северовосток. Лейтенант, на бегу теряя остатки сна, ввалился в кабину МиГа с красной цифрой «восемнадцать» на серебристом боку. Рядом нарисовалась чумазая физиономия Петровича. Не дожидаясь вопроса, механик кивнул, готово, мол. Светличный с натугой потянул фонарь. Глухо щелкнул замок, отрезая пилота от окружающего мира. Всё! Наедине! С самолетом и небом!

– От винта! – Плексиглас надежно глушил окружающие шумы, изъясняться приходилось исключительно жестами. Петрович козырнул. В ответ Семён поднял раскрытую ладонь.

– Есть от винта!

Лопасти пропеллера неохотно провернулись раз, другой и пошли, ускоряясь с каждым оборотом. Короткая перегазовка для прогрева двигателя. Разбрасывая искры, взлетает зеленая ракета. Погнали! Недолгая рулежка, разбег, и колеса отрываются от сухой молдавской земли. А следом взлетает бортовой семнадцатый, тоже младшой Костя Миронов.

Коробочка над аэродромом. Звено перестроилось в тройку. Капитан Овчинников впереди, Светличный справа, Миронов слева.

Увидев нарушителя Семён аж потряс головой. Не самолет. Автожир. Здоровый, как железнодорожный вагон. Углубляться на территорию Бессарабии руманешты, судя по всему, не собирались. Наворачивали круг за кругом над приграничной полосой, то ли фотографируя систему обороны, то ли проводя рекогносцировку, неся на борту какогонибудь толстого генерала. Почему именно толстого, Светличный не смог бы сказать точно. Представлял так. Запал в память образ с какойто газетной карикатуры.

Капитан качнул плоскостями и ушел вправо. Следом пошли на сближение и ведомые. Автожир, дирижабль. Да хоть каракатица летающая! Неважно! Нарушение присутствует. А значит, обязано иметь место и пресечение.

Румын отворачивать в сторону родного Бухареста не собирался. Развернулся навстречу советским самолетам. Прямо на месте. С кургузых крыльцев, нелепо смотрящихся на раздутой туше, сорвались продолговатые предметы, оставляющие за собой густой дымный след.

– Эрэсы! – сам себе заорал лейтенант, бросая самолет вниз. Чудом не свалившись в штопор, МиГ ускользнул от дымного следа. Рискуя вывернуть шею, Семён рассмотрел, как в воздухе, там, где сошлись в одной точке советский самолет и румынская ракета, расцветает взрыв.

Летчик снова заорал. Чтото нечленораздельное, больше похожее на рев дикого зверя. Истребитель, выйдя из пике, начал набирать высоту. Руки давили на гашетку так, что побелели пальцы. И никакого эффекта. Трассы выстрелов никак не могли упереться в огромную, неповоротливую на вид машину. Счас! Неповоротливую. Откудато сбоку вынырнул краснозвёздный самолет и автожир мгновенно развернулся в его сторону. На фюзеляже «МиГа» четко были видны единица и семерка. «Костя, – мелькнуло в голове, – значит, капитан…». Впереди расплывалось несколько грязных пятен на месте разрывов эресов.

Младлей творил чудеса высшего пилотажа, неположенные недавнему выпускнику училища. Самолет крутился в воздухе, какимто чудом уклоняясь от многочисленных трасс огня и не сваливаясь в штопор. Секунды тянулись, как века. «Восемнадцатый» медленномедленно полз вверх, уже превзойдя автожир по высоте, Костя плавно выписывал зигзуги вокруг автожира, тот неторопливо вертелся, лениво хлестали очереди… Вот одна уперлась в бок «бегемоту»… И ничего, как в пустоту. Автожир чуть вздрогнул и выплюнул еще одну порцию снарядов. Светличный неожиданно понял, что не стреляет. Боекомплект выпустил? Что весь? Когда? МиГ Миронова вдруг развалился прямо в воздухе.

– КОСТЯ!!!

Время вернулось к нормальному течению. Навалившуюся вдруг усталость смыла волна ослепляющей ярости. «Значит, пули тебя не берут? Ладно!»

Пальцы сильнее сжали штурвал, и самолет скользнул вниз, к врагу. Навстречу метнулись трассы очередей, по корпусу забило барабанной дробью, но поздно. Поздно! Изрешеченный выстрелами самолет с еще живым, но уже фактически мертвым пилотом всем корпусом смел вращающиеся над автожиром лопасти гигантской мясорубки…

г. Батуми.

Кахабер Вашакидзе, старший лейтенант ПВ НКВД.

Кахабер Вашакидзе сидел за столом и внимательно изучал документацию. Для него, послужившего в системе погранстражи Грузии, многое было знакомо. Но коечто удивляло или казалось устаревшим. Тогда он брал заранее приготовленный листочек бумаги и писал на нем свои соображения, а потом закладывал нужную страницу. Иногда он делал перерыв. Обычно в такой момент всплывали воспоминания о поездке заграницу, покупке и перегоне машины, пароме и встрече с сослуживцами из прошлого со своей родной заставы. О подвигах которых он раньше столько читал. Вот и сейчас он вспоминал встречу с главным чекистом Батуми…

– Товарищ старший лейтенант! Товарищ старший лейтенант!

Рядовой Ломидзе, высунувшись из окна каптерки, кричал, словно Георгий не сидел в двух метрах от него, а находился на противоположном конце города. Аж уши заложило.

– Что случилось?

– Вас товарищ капитан к телефону требует.

Старлей подошел к окну, забрал у рядового трубку. Провод дотягивался на пределе, но обходить было лень. Да и к чему время терять?

– Старший лейтенант Вашакидзе!

– Каха, – голос Тучкова в трубке был слышен хуже, чем орущий Ломидзе. – Там милиция девчонку на берегу задержала. Вроде, как из вашего времени. Ты бы съездил в горотдел, проверил, что к чему. У меня Титорчук пошел, но как бы дров не наломал! Бывает у него. Временами…

– И тебе гамарджоба, товарищ капитан! Съезжу, конечно. Время есть. Ломидзе, – отомстил он голосистому дежурному, – ворота открывай!

Открыть ворота – это вам не просто так! Процесс! Засов снять, в сторону отложить, тяжелые створки в стороны развести… Забраться в машину, повернуть ключ и прогреть движок – дело куда более быстрое. Хотя что там прогревать по такой жаре? «Галка», только вчера выгруженная с парома и перегнанная на территорию заставы, радостно заурчала, предвкушая прогулку, и, легко повинуясь хозяину, выкатилась из ворот. В одиночестве пришлось ехать недолго. Цепкий глаз пограничника не пропустил сержанта ГБ Титорчука, целенаправленно шагавшего по Чавчавадзе в одном с Кахой направлении. Притормозил:

– Петро! В горотдел?

– Так точно, товаришу старший лейтенант!

– Садись, подброшу.

Довольный сержант полез в машину. Конечно, идти здесь недолго, но кто же откажется проехаться на машине из будущего? Да и прохлада внутри, всяко лучше жарищи снаружи.

Горотдел встретил сонной тишиной. Только дежурный, позевывающий за конторкой, лениво встрепенулся на звук открывающейся двери, а, увидев входящих, даже встал и вытянулся, спросив на ломаном русском:

– Слюшай, за дэвочка, да?

– Ты лучше погрузински говори, – засмеялся Кахабар.

– Приехали за арестованной, товарищ старший лейтенант? – радостно перешел на родной язык милиционер. – Второй этаж, комната семь. Капитан Тамразов ей занимается!

– Мадлобэли вар, сержанто, – поблагодарил Каха и двинулся к лестнице.

Седьмая комната встретила удивительной картиной. Немаленький канцелярский стол был задвинут в самый угол. На столешницу водружены четыре стула. А большая часть достаточно просторного помещения завалена самыми разнообразными вещами. Туристский рюкзак, две характерные «челночные» сумки, кусок полиэтилена, шерстяные одеяла с черным штампом в углу, обгоревшая консервная банка изпод ананасов, женская и детская одежда, довольно стильная, пара дождевиков из клеенки, кусок толстой веревки, два спасательных жилета, косметичка, пара весел и миниатюрная дамская сумочка.

Два человека в милицейской форме ползали на коленях вокруг байдарки, видимо, пытаясь ее собрать.

– Вот эту хреновину, товарищ капитан, – говорил средних лет старшина, тыкая какойто железкой внутрь байдарки, – надо засунуть вон в ту хрень, а вторым концом по тому же месту, но на этой хрени! Я так думаю, да…

– Мы по твоим фиговым советам, Вэпхвиа, уже третий раз всё переделываем, – возмущался капитан, – никуда твои хреновины не вставляются!

Имя старшине шло. Действительно, настоящий медведь!

– Гамарджобат, амханагэбо, – поздоровался Кахабар. – Старший лейтенант погранвойск Вашикидзе и сержант госбезопасности Титорчук. Както у вас, – он попробовал подобрать слово, – необычно.

– Гагимарджот, – ответил запыхавшийся капитан, поднимаясь с пола, – видишь, собираем плавсредство задержанных, – он кивнул на спящих, – и запоздало представился, – капитан Тамразов. Вы же из будущего, товарищ старший лейтенант? Наверное, знакомы с этой конструкцией?

– Нет, к сожалению, незнаком. Может быть, введете в курс дела?

Капитан отряхнул пыльные брюки:

– Снимай стулья, старшина, – и, не дожидаясь выполнения приказа, начал рассказ. – Значит так, товарищи. В восемь утра поступило сообщение о появлении на пляже у реки Чорохи странных людей на необычной лодке. Прибывший через полчаса наряд обнаружил женщину примерно двадцати лет и ребенка, – капитан кивнул на спящих. – По утверждениям свидетелей, подозреваемые прибыли на неопознанной разборной лодке с югозападного направления. К моменту прибытия наряда плавсредство с помощью свидетелей было разобрано и упаковано в рюкзак. Во второй рюкзак подозреваемые уложили вещи, находившиеся в лодке. На прибытие наряда женщина отреагировала… – капитан запнулся, – странно отреагировала. Сначала предложила купить у нее валюту. Потом байдарку. На предложение проехать в горотдел ответила согласием. В машине заснула.

– И шо? – спросил Титорчук.

– И всё, – прогудел старшина. – Спит до сих пор, – и тут же поправился. – Обе спят. И толкали их, и трясли, и водой прыскали. Врач пришел, руки забинтовал. Спят! Врач сказал – не будить. А еще сказал, что у них это, как его?

– Истощение, – вернул инициативу капитан. – Вот все факты, которые прямо сейчас нельзя потрогать руками. Остальное лежит вокруг. Найденные при задержанных документы – на столе. Умприани!..

А старшина, оказывается, из сванов…

– Да сидите, сами посмотрим.

Кахабар подошел к столу.

– Так. Заграничный паспорт Российской Федерации. Евсеева Елизавета Андреевна. Одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертого рождения, – Гэга присвистнул. – Ничего себе, двадцать шесть лет. А я думал ей двадцать от силы! Выдан в Ярославле. Последняя виза – Турция, Трабзон. Выездной нет. Так… Евсеева Дарья Егоровна. Две тысячи третий год рождения. Двадцать шестого июня, кстати. Выдан там же. Визы. Та же картина. Разрешение на выезд от отца. От матери нет. Что тут еще? Чеки из магазинов. Неинтересно. Хотя… Двадцать четвертое июня. Ого, Трабзон! Карточка отеля. Квитанция. Банковские карты, российские, можно выбросить… Петро, а что за штампы на одеялах?

– Не порусски все…

Каха подошел сам.

– Получается так. Двадцать четвертого июня вечером, а скорее двадцать пятого утром гражданка России Евсеева с несовершеннолетней дочерью сели в байдарку в городе Трабзон, Турция и к утру двадцать седьмого прибыли в Батуми, пройдя за двое суток более двухсот километров. Бред?

– Без мотора не пройдешь, – уверенно сказал старшина.

– Я бы не был уверен, – не согласился Вашакидзе. – Байдарка куда быстрее любой лодки.

– Вчера шторм был, – сообщил Тамразов. – Не слишком сильный, но этому недоразумению, – он кивнул на байдарку, – хватило бы за глаза.

– Тем не менее, вероятность есть. Кстати, а что с руками у них?

– Врач сказал, стерты. До мяса. У девушки были обрывки мокрого бинта. Руки ребенка она на пляже перебинтовывала.

Вашакидзе задумался:

– Смотрите, что получается. Мать и дочь. Сестру без разрешения матери не выпустили бы. Да и отчества разные, и по возрасту подходит. Въехали в Турцию седьмого июня. Подтверждено визой. Выездной визы нет, значит, покинули страну неофициально. Двадцать четвертого были еще в Трабзоне, покупали продукты. Последний чек в девять вечера. Одиннадцать нашего. Одеяла взяты из отеля. Из денег есть евро, американские доллары, турецкие лиры и российские рубли. Всё в небольших количествах. Что получается? После переноса девочку достали турки. Прижало так, что пришлось бежать. Гдето достала байдарку и доплыла. Надо поинтересоваться ходовыми качествами этой штуки.

– А я гадаю, що усе инакше було, – сказал Титорчук, – турецкая шпионка вона! А малая – прикрытие! Подвезлы на машине поближче до кордону и дали подплыть. Щоб заморылись и руки стерли. Мы примем, легализуем, паспорт советский выдадимо, а вона вредить начнет. Арестовывать треба!

– Да ты что, сержант! – возмутился старшина. – Да какая же баба специально ребенку руки изуродует!?

– Це ты шпыгунив не бачив! – рассудительный хохол начал выдавать свою версию произошедшего. – Та и не ее ця дивчина! Подобрали похожую, документы справили, да и выдали за дочу. А на чужую ей плевать! И дело ясное. А кроме того, – Титорчук начал загибать пальцы. – Валютой иностранной торговала. Плавзасиб, також продать намагалась. То спекуляция. Границу, знов же, незаконно пересекла! Чому не поплыла до порта? Почему на пляж й усе? Так что и без шпионажу лет на десять хватит!

– Не, это ты хватил, товарищ сержант, – поддержал начавшего бледнеть старшину, капитан Тамразов, – ее словам на пляже значения придавать не надо. Совсем девчонка плохая была. Да оно и сейчас видно. И бредит она, Егора зовет какогото. А дочкато, Егоровна. Мужа, выходит.

– Вово, – оживился сван, – и при задержании всё говорила: «Найдите мне мужа». Мыто посмеялись, как, мол, замуж невтерпеж. Оказалось, она к своему так рвется.

– Эх, товарищи, не хватает вам ще пролетарской бдительности, – уверенно заявил Титорчук. – Побачылы красивую дивчыну, й расслабились. А враг и намагается использовать таку оболочку! Знает наши мужские слабости. Правильно я говорю, товаришу старший лейтенант?

– Не думаю, товарищ сержант, – ответил Кахабар, сдерживая смех. Слишком уж уверенно рассуждал сержант. И слишком уж рассуждения не вязались с фактами. – Конечно, надо проверить все версии. Но если эта девочка дошла за два дня от Трабзона, да еще в шторм, не ты ее посадишь, а она тебя, а может и морду набьет. Я думаю, пусть спит. А мы пока подготовим документы на ее передачу в спецгруппу по иновременникам. Происхождение задержанных сомнений не вызывает…

г. Харьков.

Максим Петрович Присталов, водительдальнобойщик.

– Ты в порядке, Петрович?

– Нормально, – Присталов натянул спецовку. – Вы идите, мне еще со сцеплением повозиться надо.

Проводил взглядом водил, дружно направившихся к воротам завода.

Ничего не нормально. И не будет никогда. Но зачем портить мужикам настроение. Все одно не поймут. Молодые, глупые. И, чего уж, приспосабливаются быстро. Не чета ему, старику.

А он… Всю жизнь возил на лобовом стекле фотографию Сталина. Сколько лишних шмонов за то поймал. Искренне верил, что уж Виссарионович навел бы порядок в российском бардаке. Да и… И сейчас верит. Вождь пришел. И не помогут пиндосам ни ядрен батоны, ни холодная война. Это вам не с престарелым Брежневым бодаться. И не продажных сук раком ставить за зеленые бумажки.

Наведет порядок товарищ Сталин. Как пить дать наведет.

Вот только ему, Максиму Петровичу Присталову, без разницы. Потому как не фотографией под стеклом лобовым он жил. И не ненавистью к пиндосам и наглам. Не в том смысл был. А теперь нет смысла. Никакого.

Страна перенеслась. Да не жалко ту страну, вот ни разу не жалко. Но с той страной перенеслась и обшарпанная «хрущевская» пятиэтажка. И двушка на третьем этаже заплеванного подъезда. И те, кто в этой двушке находились. Самые близкие люди. Единственно близкие. Петрович отдал бы всё за то, чтобы находиться с ними рядом. Неважно где, на фронте с фашистами или в динозавровых лесах. Лишь бы с ними. С Оксаночкой ненаглядной и с маленьким Вовиком. Но… Они гдето там, неизвестно где, а он здесь, в Союзе, который надо поднимать, попутно давая по морде обнаглевшим пиндосам. А ему начхать и на Союз, и на пиндосов… Сколько лет мотала жизнь старого водителя по всему бывшему Союзу, как долго счастье гуляло гдето далеко от него. И вот, когда оно, наконец, пришло…

Это было как вспышка. Безумие! Ей двадцать четыре. Ему пятьдесят три. Ослепительная красавица с точеной фигуркой и крепким телом спортсменки. Хорошая должность в крупной компании. На подходе второе высшее. Блестящие перспективы. Поклонники, штабелями складывающиеся у ног. Молодые, красивые, богатые… И начинающий седеть водиладальнобойщик. Невысокий, жилистый, смуглый от никогда не сходящего загара. Восемь классов плюс автомеханический техникум еще в советские времена и многие тысячи километров, намотанные за долгие годы по дорогам Европы и Азии. Металлические зубы. Не все, конечно, и даже не половина, но среди передних – три. Руки, потемневшие от въедшегося масла. Вечный запах соляры. Не нищий, но далеко не миллионер. Что она нашла в нем? Почему решила отдать ему свою молодость? «Девочка, я же старый, я сломаю тебе жизнь» – «Глупый, какое это имеет значение? Я тебя люблю» – «Я тоже тебя люблю»… Кем она была для него? Любимой женщиной? Последним шансом? Неожиданно найденной дочкой? Он и сам не смог бы ответить на этот вопрос. Наверное, всего понемногу…

Ее внезапные визиты, сумасшедшие ночи, уходы в рейс, возвращения, попытки порвать отношения, опомнится, и новые встречи… Разборка с какимто претендентом на руку и сердце. Тот заявился с двумя дружками. Рослые, широкоплечие, молодые… Зеленые… До драки не дошло, монтировка в руках и кровожадный оскал битого жизнью волка объяснили домашним изнеженным щенкам ближайшие перспективы. И те ретировались, звериным чутьем ощутив свою несостоятельность. Объяснение с ее отцом, вылившееся в грандиозную пьянку. «Неправильно это, Петрович!» – «Знаю, Степаныч! И ничего не могу с собой поделать!»…

Свадьба… Рождение сына… Вовки… Еще года не прошло… Его первый шаг… За день до выезда… И счастье… Невероятное, всеобъемлющее счастье…

Во всем виновата жадность. Зачем был нужен этот рейс? Хотел же завязать, продать фуру и осесть на месте, изредка «бомбя» на старом «Фольксвагене». Того, что лежало в банках и денег за грузовик хватило бы. Плюс Ксюшино пособие на ребенка. Гроши, но… Звали механиком на сервис… Уже решился, а тут звонок Фимы. Хороший рейс, знакомый заказчик, щедрая оплата. Фридлендер никогда не жался, выторговывая копейки у работяг. Охрана, не надо судорожно всматриваться в темные кусты на ночных обочинах… И обратный груз до Харькова… Неделя… Или чуть больше… Всего неделя… Ставшая вечностью. Петрович не сразу врубился в произошедшее. Странная задержка на ночной границе, люди в доисторической форме, беготня, суматоха, разговоры обалдевших водителей… Отъезд Фимы… Собрание водил, на котором сказали… Мгновенная радость, ну теперьто мы покажем этим гадам!.. И вдруг, как обухом по голове, осознание: Ксюшенька… Вовка… Как же так?

Он верил. Надеялся. Ждал. Вот сейчас всё вернется обратно. Тот, наверху, который устроил это безобразие, исправит ошибку. И вернет к семье. Или перебросит их сюда. Или… Так же нельзя! Невозможно! Они должны быть вместе!!! Но прошли дни разборок на границе. И путь в Харьков по не рассчитанным на тяжелые и громоздкие фуры дорогам. И разгрузка на «Харвесте», нет опять на заводе имени Косиора. Ничего не менялось. А вчера, глядя на мальчишек, гоняющих мяч по пустырю, где когданибудь вырастет родная «хрущевка», Присталов понял: это всё. Навсегда. Ничего не вернется… И он никогда не увидит жены и сына… Счастья судьба отвела всего два года…

Со сцеплением всё было нормально. У Петровича с машиной всегда и всё было нормально. Просто разгрузка закончилась, и теперь он был чист перед Фимой. Всё, что обещал – выполнил. Загрузил. Привез. Разгрузил. Правда, не получил оплаты, но это неважно. Взгляд упал на фотографию Сталина. «Ты уж разберись с этими падлами, Виссарионыч»…

Петрович открыл тайник «крайнего случая», который не мог найти ни один мент на всех дорогах Европы, вытащил пистолет, передернул затвор и приставил дуло к виску…

Подмосковье. «НИИЧаВо».

Ефим Осипович Фридлендер, нарком «НИИЧаВо». Ирка «Чума», лейтенант ГБ.

Ирка ворвалась в кабинет, подобно тайфуну, желающему немедленно смести пару американских штатов, но ограниченному замкнутым пространством нашей «шарашки».

Вообщето не Ирка, а Ирина Юльевна. Женщину сорока с небольшим лет называть по имени, да еще в уменьшительноласкательной (или ругательной) форме не принято. Но, вопервых, Ирина Юльевна выглядела от силы на двадцать пять, что с учетом ста пятидесяти восьми сантиметров роста, сорок четвертого, если не меньше, размера одежды и постоянно растрепанных волос, способствовало несколько иному ее восприятию. А вовторых, Ирина Юльевна должна степенно шествовать по коридорам, а не проноситься неуправляемым ураганом, сметая не успевших посторониться офисных хомячков и сотрудников спецотдела НКВД. Такой способ передвижения не подходит и Ирине. И даже Ире. Только Ирке.

Да и как еще можно назвать уроженку Могилевской губернии самого конца девятнадцатого века в звании лейтенанта ГБ, носящейся по сверхсекретному объекту сорок первого года в кроссовках, джинсах и футболке образца две тысячи десятого? Даже непонятно, где успела достать. Впрочем, самому небесному созданию, больше всего напоминавшему маленького симпатичного чертенка, выскочившего на минуточку из преисподней для организации работы своих будущих клиентов, было совершенно неважно, как его называют. Прикомандированная к «шарашке» с непонятными поначалу функциями, она мгновенно взвалила на себя бремя управления многочисленным племенем офисных хомячков, привлеченных к работе изза умения нажимать на клавиши компьютера. Следует отметить, что «хомячки» у нее были шелковые, ходили по струнке и даже языками старались шевелить с оглядкой. Даже Димка Селин, доставший всех в первые дни безграмотными поучениями, как и что надо делать, и отборным пессимистическим нытьем, после пяти минут общения с Иркой замолчал и начал работать. Сама Ирка общением с Селиным осталась крайне довольна: «Ничего не знает, ничего не умеет, дурак дураком, но грабками по клавишам шевелит, будто всю жизнь пасквили писал. Крайне полезный фрукт!»

Сама лейтенантша освоила стиль общения Фиминых «спецов» за полчаса, жаргон офиснокомпьютерного планктона еще быстрее, и теперь с каждым общалась на понятном ему языке, сыпля то «двухсотыми» и «крайними», то «винтами» и «материнками», и периодически переходя на «всеобщий», то есть, нецензурный. Столь же быстро разобралась и с подотчетным контингентом. Мгновенно распределила на группы «знает», «не знает» и «выгнать нафиг», первых пристроила по специальностям, на вторых повесила сбор данных в Интернете, а последних отправила обратно в распределитель, затребовав на замену новую партию. И что самое удивительное, не только получила желаемое, но и привезла тем же рейсом, которым увозила «балласт». При этом она еще успевала читать, и через два дня с ее легкой руки «шарашка» получила неофициальное название «НИИЧаВо». А еще через день название стало официальным, несмотря на недоумение и протесты некоторых бюрократов. Говорили, что новое название одобрил сам Сталин. Прослушав доклад наркома внутренних дел, он, как передавали «по секрету» «знатоки», долго смеялся, а потом сказал, что это самое точное название для нового наркомата и попросил передать благодарность лично «товарищу Егозе».

Любое дело, начатое Иркой, летело вперед со скоростью локомотива революции, сметая с пути любые преграды и производя соответствующее количество шума. Она могла поставить на уши половину родного наркомата ради срочного получения пачки бумаги или коробки канцелярских скрепок. Могла, правда, и не поставить. Если скрепки попадали в ее руки раньше.

В первую же ночь Ирка оказалась в Фиминой постели, причем сам Фима даже не успел сообразить, как это получилось. Против самого факта, однако, он не возражал, и даже то, что утром «дама сердца» с пролетарской прямотой заявила, что это и было ее единственным заданием, Фридлендера не сильно расстроило: ураган – он везде ураган. Иногда Фиме казалось, что это заявление может оказаться и правдой.

Сейчас Ирке были не нужны были ни секс, ни скрепки. Ей требовались принтеры! Именно они стали самым большим дефицитом не только в НИИЧаВо, но и во всей стране. Каждый уважающий себя «хомячок» на отдых уезжал с ноутбуком. Не «хомячок» – тем более. Даже челноки и дальнобойщики были частично компьтеризированы. На сотню признавших «новую старую родину» приходилось девяносто пять компьютеров. И дай бог, чтобы хоть один принтер. Набрать на мониторе можно было любой документ. А дальше? Как перенести его на бумагу, чтобы включить в привычный документооборот наркоматов, комиссий, заводов или какойнибудь задрипанной заготконторы?

Ирка, безусловно, была готова подключить к вопросу добывания дефицитных устройств не только Фиму, но и самого товарища Сталина. К сожалению, генсека в здании НИИ не наблюдалось, а новоиспеченный нарком Фридлендер мог посодействовать только автографом на официальной заявке. Ирка ворвалась в кабинет, подсунула под руку Фиме подготовленную бумажку, потыкала миниатюрным пальчиком в нужные места и сорвалась в направлении двери, но выйти не успела, наткнувшись в дверях на Берию.

– Здравствуйте, товарищи, – произнес нарком, нимало не смущенный столкновением.

– О! – воскликнула Ирка. – Лаврентий Павлович! Выто мне и нужны! Вы же наш куратор от ЦК! Помогайте! Нам катастрофически не хватает принтеров! Хотя бы четырех штук! Но лучше восемь! А в идеале шестнадцать! Или даже тридцать два!

– Ирка! – попытался прервать поток красноречия Берия. – Я тебя тоже люблю. И если бы не жена, обязательно организовал бы так, чтобы несущая тебя по жизни буря в одну из ночей обрушилась на мое скромное жилище.

Судя по всему, с кудрявым стихийным бедствием нарком был знаком прекрасно.

– Сто двадцать восемь! – заявила Ирка.

– Притормози немного, товарищ лейтенант, – усмехнулся Лаврентий Павлович, ставя на бумаге резолюцию, – у тебя и компьютеров столько нет. Хватит с тебя и восьми.

И тут же, хоть и не без труда, поймал уносящуюся девушку за футболку:

– Э нет, задержись, пожалуйста. Ты можешь потребоваться, – взгляд наркома обратился к Фиме, успевшему выбраться изза стола и подойти поближе. – Здравствуйте, товарищ Фридлендер. Как себя чувствуете в новой роли народного комиссара? Не замучила Вас еще Ирина Юльевна?

– Добрый вечер, Лаврентий Павлович! Совсем наоборот. Даже не знаю, что бы я без нее делал!

– Нуну, – Берия ехидно усмехнулся. – Значит, у вас всё впереди. А я случайно проезжал мимо. Дай, думаю, загляну. Поинтересуюсь, как идут дела…

– Ну раз зашли… – поддержал игру Фима. – Товарищ лейтенант, что у нас готово лично для товарища Берии?

Ирка выметнулась из кабинета и через минуту влетела с толстой папкой в руках, которую бесцеремонно всунула в руки наркома.

– Здесь все основные предложения и прилагающиеся отчеты по проведенным исследованиям. Кроме работы по УЗОО. Не успеваем распечатать. Принтеры нужны!

– Подписал же! – деланно возмутился Берия и пояснил потрясенному Иркиной бесцеремонностью Фридлендеру. – Что удивляешься, Ефим Осипович? Я своих подчиненных не кушаю. Тем более, большевиков с дореволюционным стажем. А Ирина Юльевна, она же Ирка, она же Егоза, она же Чума, в своё время выпила у охранки крови больше, чем Коба и Камо вместе взятые. Любит она это дело.

– Какое? – спросил Фима, и улыбнулся, вспомнив старый анекдот.

– Кровь пить, – пояснила обсуждаемая особа. – Но и то дело тоже люблю.

– Это вы о чем? – поинтересовался Берия. – Хотя не надо, сам сообразил. Это каламбур из будущего?

– Типа того, – кивнула Ирка. – Но мне больше нравится: «Требуется двадцатилетняя секретарша с тридцатилетним партийным стажем».

Берия рассмеялся:

– Прямо про тебя. Так что там за узилища вы придумали, но не успели распечатать?

– УЗОО, – ответил Фима, – «учебные заведения для особо одаренных». Предложения по совершенствованию системы образования.

Всю веселость с наркома как рукой сняло.

– А вот это очень важный вопрос. Если не один из самых важных. На экране показать сможете?

Через минуту все трое устроились на стульях перед монитором Фридлендера. Берия пробежал документ глазами, немного помолчал, обдумывая прочитанное, и произнес:

– Ага! «Рассортировать… по направлениям науки имеющемуся… образованию». Так… «Создать систему учебных заведений… Контингент обучающихся… Педагогов из числа…». Очень разумно. «Скорость преподавания предметов…». Настолько быстрее? – удивился нарком.

– Может и еще быстрее, – заверил Фима. – Скорость обучения группы сильно привязана к слабейшему. А тут слабейшие – тоже академики и лауреаты. В нашем времени были примеры подобных ВУЗов.

– А это что? «Освободить всех обучающихся и работающих в УЗОО от исполнения какихлибо других обязанностей, а также бытовых и прочих проблем»?

– Человек, которому надо за дватри года пройти шестилетнюю программу ВУЗа, трехлетнюю аспирантуры, причем по меркам двадцать первого века не должен думать о том, что его мать будет есть на ужин. И будет ли есть вообще, – твердо сказал Фима. – Механизм возможен разный, но…

– Механизм не важен. Суть понял, – нарком, продолжая задавать вопросы, дочитал документ до конца и подвел резюме. – Срочно распечатать и мне на стол. Срочно!

И уже в захлопнувшуюся за Иркой дверь:

– Впрочем, кому я это говорю…

Москва. Кабинет т. Сталина.

И. В. Сталин, секретарь ЦК ВКП (б), Председатель СНК СССР

Посмотрев на стоящий на столе вычислитель и уже привычно проверив по нему время, он подумал, что надо бы отдать это устройство специалистам, которым он вроде должен быть нужнее. Но пока специалистов, не просто умеющих нажимать кнопки, а использовать все возможности вычислителя на все сто процентов было намного меньше, чем этих аппаратов. К тому же он всегда любил лично знакомиться с новинками техники. А этот аппарат позволял к тому же самостоятельно получать сведения от всемирной информационной сети. Надо только как следует в нем разобраться и научиться поиску. Он поморщился, вспомнив, сколько постороннего и неотносящегося к делу вывалилось на экран, когда он попросил специалиста поискать ответ на интересовавший вопрос. Поистине, лучший способ спрятать нужные сведения – завалить их кучей мусора и просто ложными данными. Прав был Честертон, лист надо прятать в лесу. Зато какие возможности! Он представил себе мгновенную связь с любым директором завода, возможность получать сведения о выпуске любых деталей сразу, без задержек в десятке инстанций. Или находить поставщиков этих самых деталей, просто заглянув на страничку министерства, где будет перечислена вся номеклатура, а умная машинка еще и поможет вычленить только то, что тебе необходимо. А самое главное, будет возможность создания общесоюзного каталога изобретений и рационализаторских предложений, чтобы внедрять их как можно быстрее!

Он посмотрел на пачку папирос, затем на часы. «Врачи, это садисты в белых халатах, – мелькнула недовольная мысль, – хорошо, что полностью курить и пить не запретили, как Жданову. Жаль, что все пришедшие на ум возможности сейчас просто недостижимы. Сколько надо вложить валюты для покупки всего необходимого, сколько времени и рабочих усилий, чтобы все это наладить. Благодаря товарищу Фридлендеру мы сумели два десятка комплектов купить и установить, а на большее в ближайшее время рассчитывать просто не приходится. Слишком много всего требуется нашей стране. Разве что с израильтянами удастся договорится. И с китайцами тоже. Но все их сотрудничество – до первого окрика от заокеанских «хозяев мира». Решат, что мы опасны – и перекроют нам возможности. С китайцами, надо признать, посложнее будет, они тоже, если полученные сведения верны, американцев за самое уязвимое место держат. Сколько у них там денежных обязательств САСШ, не совсем ясно, но то, что с китайцами американцы вынуждены будут разговаривать осторожнее, ясно. А вот Израиль от Америки слишком зависим. А жаль…» – он вспомнил, как, прочитав данные о создании Израиля и «своей» роли в этом процессе, мгновенно вычислил мотивы этих действий. Задумка была хороша, жаль что исполнение подкачало, да и возможностей влиять на еврейских «товарищей» у СССР было намного меньше, чем у США.

Посмотрев на экран, он мысленно снова выругался и отодвинул пачку подальше, за лежащие на столе бумаги. Встал, прошелся, раздумывая по ковру, и снова, присев, открыл папку с докладами Микояна и Фридлендера. «Будущие граждане Израиля, это конечно хорошо в плане взаимопонимания с партнерами. Но не станут ли они «пятой колонной» в нашей стране, имея в запасе еще одну? Что станет для них Родиной – СССР или Израиль?» – он взял лежащую в стороне красную папку и достал из нее сводку, предоставленную ведомством Лаврентия. «Так и есть. Знакомые все лица. Михоэлс, Фефер, Жемчужина, Ландау… Что она заявила этому бывшему разведчику? «Я еврейская дочь. Желаю благополучия народу Израиля. Если ему будет хорошо – будет хорошо и евреям во всем мире». Получается, эти люди представляют потенциальную опасность. Они считают свою принадлежность к еврейскому народу выше патриотизма к своей Родине. Что делать? Что делать, что делать. Главное – не спешить и осмотреться. Поговорить с Вече, как вернется, обязательно. Пусть воздействует на жену. А с остальными… пока следить в четыре глаза, решим позднее, после первого предупреждения. В крайнем случае – предложим эмиграцию в «родные палестины» – он вернул папку на место, пригладил усы и продолжил просматривать бумаги из основной папки. Усмехнулся, прочитав впечатления Фридлендера о неожиданном для гостей появлении списка мест, которые могли бы их заинтересовать. «А хорошо, что «сайт» ВСЕГЕИ оказался дублированным в компьютере одного из иновременников и в зарубежной сети. Не будут недооценивать «лапотную Россию».

Дочитав и написав на первом листе несколько пометок к исполнению, он вызвал Поскребышева. Передав бумаги и заказав чаю, он вернулся к красной папке, на этот раз изучая донесения о ситуации на границах. Дойдя до столкновения истребителей и румынского вертолета – нарушителя, он сделал помету на полях, после чего отложил этот лист в сторону. Следующий лист, с описанием хода переговоров с властями Афганистана по поводу неспровоцированного нападения банды на советскую погранзаставу, он прочел, непрерывно хмурясь и непроизвольно постукивая карандашом по столешнице. Закончив, он размашисто нанес резолюцию в правом верхнем углу документа: «Не стоит разговаривать с марионетками, надо выходить на хозяев. Когда будут переговоры с оккупационной властью?» и расписался. Отложил бумагу, дождался, пока принесший на подносе заказанный чай сержант разместит его на столе.

Выпив чаю с бутербродами, он опять взялся за бумаги, одна из которых привлекал его особое внимание. Отложив ее в сторону, он вызвал Поскребышева и попросил пригласить на завтра Кагановича, Хрулева и профессора Шевалина. После чего отложил бумагу в отдельную папку. Посмотрев на часы, достал папиросу, закурил и прошелся по кабинету. Остановившись напротив карты мира, современной, покрытой слоем пластика, прикинул пальцами расстояние от Бреста во Франции до Владивостока по суше, а затем по морю вокруг Африки и удовлетворенно хмыкнул. Затем вернулся к столу, поднял еще одну папку, быстро просмотрел. Отложил в сторону и вызвал по телефону Поскребышева.

– Вызовите мне Робакидзе.

Через полчаса позевывающий молодой грузин набирал на ноутбуке запрос. После чего, напомнив комбинации кнопок для просмотра, прокрутки и копирования сообщений и включения автоматического переводчика, ушел досыпать. А он продолжил работу, знакомясь с имеющимися в Сети данными по интересующей проблеме.

«Нет, в бумаге удобнее читать. И в книгах сведения выбирать легче. Попросить установить «принтер»? А вот они, к сожалению, жуткий дефицит, поэтому придется обходиться экраном. Ничего, привыкну…»

На экране одно за другим мелькали сообщения:

«Молниеносный поезд, под названием «Harmony – a CRH380A», сможет не только снизить выбросы углерода, но и оказаться удобным и комфортным средством общественного транспорта. Начать регулярные рейсы по маршруту ШанхайХанчжоу планируется в октябре. Министерство транспорта объявило, что Китай может почти удвоить количество высокоскоростных железных дорог в стране к 2012 году».

«…Тяжелые поезда шли почти без остановок, со скоростью до двухсот километров в час и каждый поезд брал столько же груза, сколько средних размеров корабль. …На пути этих дорог были построены громадные грузовые терминалы (самый крупный – под Казанью, где сходились две ветки этой дороги), на которых происходила быстрая перегрузка контейнеров со стратегических поездов на другие средства транспорта, в том числе на железнодорожные вагоны обычной колеи».

«Железнодорожные перевозки грузов остаются одним из лидеров сферы грузоперевозок и среди частных клиентов транспортных компаний занимают второе место, уступая только более скоростному и универсальному автомобильному транспорту».

– Фантастика и действительность, – констатировал он вслух.


27/06/2010  г | СССР 41 – выжить в будущем | 29/06/2010  г