home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Люди… твари…

Крупный лобастый волк испуганно отпрыгнул, запоздалой угрозой оскалив клыки. Увидел, как Старший прошел совсем рядом: хотел бы, мог поймать за загривок. Не захотел.

Не каждый день теперь в Лесу увидишь Старшего. Уходят они. Куда? Волк не знал. Любопытный зверь бросил послушное тело вперед, интересно ведь. За Старшим оставалась ощутимая струя запаха. И как раньше не учуял? Правду старики говорят. Умеют Старшие себя прятать, ох и умеют.

Скоро волк увидел большую фигуру, облаком тумана скользящую по Лесу. В неприметной темной шкуре, босые ноги ласково ступают по нежной весенней траве. Плывут. Наконечник недлинного копья весело швыряет синеватые искорки с кромки лезвия. На широкой спине — плотно притянутый длинный меч в лохматых ножнах. Старший учуял взгляд, резко, с перешага развернулся. Весь. Оголовье копья уверенно глянуло на куст, за которым сокрылся зверь. Серые глаза, казалось, уперлись прямо в желтые звериные. Старший широко раздвинул узкие губы, блеснул кипенно-белым оскалом. Волк знал, что он не сердится, когда показывает зубы. Радуется. Родня.

— Здрав будь, волчок серый, братик младший. Как семья? Как охота?

— По добру все, — без слов ответил. — Помочь ли?

— Благодарю тебя, братик, на добром слове. Пооглядывайся, серый, вокруг. Вязко мне тут. Или не любит меня кто?

Волк возмутился:

— Кто же Старшего в Лесу любить не будет? Разве что эти, те, что люди. Совсем одичали! Норы деревянные строят. Леса боятся…

— Может, кто и из них. Пооглядывайся.

Волк снова ткнулся в ладонь и серой рыбкой нырнул в зелень. Как и не было.

А Старший задумчиво посмотрел ему вслед и тяжело вздохнул. Может, не стоит? Ведь столько потеряно будет. И горько ответил: стоит. Очень уж далеко разошлись пути-дороги.

Потеряли люди Искру. Почти все потеряли. И правда ведь, Леса бояться стали. А за деревянными да каменными стенами — так там вообще непотребство творится. Доходят слухи, хоть верить не хочется, — братьев на костер тянут. Скоро вообще охоту объявят.

Бежать надо. До Урочища еще долгонько. И, привычно согнувшись, прянул вперед.

Засаду волк учуял раньше, чем увидел. Кислый запах кожаного доспеха грубо перебивала тяжелая вонь железа. Ноздри забило. «Люди», — подумал презрительно.

Не верилось, что когда-то были братьями. А как старикам не верить? Все ведь знают.

Опасливо попятился. Испуганно дернулся, когда тяжелая рука мягко легла на загривок.

— Спасибо, волчок серый. Углядел. С умом спрятались. На деревьях.

Волк довольно возразил. Такую-де засаду даже однолетка учует. Белые клыки раздвинули черные губы. Поднялся хвост. Спросил:

— Биться будем?

— Придется.

Старший разглядывал засадников. Четверо. Немолодые. Зрелые. Самые опасные. Луков нет. Но у одного самострел. Кто послал? Зачем? Вдруг быстро пополз назад. Волк недоуменно ткнулся носом в локоть. А как же биться?

— Успеем, — шепнул в ответ.

Недолго ползли. Старший привстал на колено. Склонился к чуткому уху.

— Ты, волчок серый, мне вот того возьми, с самострелом.

— С чем?

— Вот с той странной штуковиной. Понял?

— Как не понять? Так не белка ведь я, по деревьям прыгать.

— Спустится.

— Ну, раз спустится…

Старший поднялся и пошел. Странно так. Как заболел. С шумом, с грохотом, на сучки, шишки наступая. Волк удивился.

«Ты учись, учись, младшенький. Похоже, скоро тебе оно понадобится», — горько подумал Старший, поймав мысль волка.

И пошел вроде ловко, как люди ходят. Для тех, на деревьях. Когда щелкнул самострел, случайно так поскользнулся. Стрела дернула штанину. Упал на колено, ругнулся. С деревьев гулко спрыгнули. Четверо.

— Или ногу подвернул, Гравольф? — насмешливо спросил один. В длинной кольчуге. Лицо спрятано в шлеме с забралом. Круглый щит прикрывает грудь, длинный меч с острым концом смотрит в горло путнику. — Вставай, проводим. Поговорить с тобой хотят.

— А я хочу, спросить не надо ли? — Старший по-волчьи блеснул улыбкой.

Кольчужный отшатнулся. Но короткое копье с окованным сталью древком уже ударило по мечу, отбрасывая его острие. Скользнув вдоль клинка, глубоко влетело под личину, натянуло кольчужную сетку, порвало, высунувшись из шеи. Окровавленное. А тот, кого назвали Гравольфом, крутанулся на месте и, оставив в ране копье, ударил голой пяткой в личину другого. Хрустнули кости, воина со звоном приложило о толстенную ель. Голопятый привычно вскинул руку к рукояти меча за спиной. В прорези безрукавки вздулись могучие мышцы. Третий мечник, хотя и ошеломленный быстрой расправой с соратниками, прыгнул вперед, занося для удара клинок.

Стрелок, уперев оружие в землю, согнулся, дернул, взводя тетиву, и опрокинулся с криком, пытаясь зажать перехваченное волчьими клыками бедро. Из рассеченной жилы алым ударило в многолетний хвойный ковер.

А вырванный из-за спины меч с лютым свистом уже ударил в круглый щит, и последнего латника отбросило на несколько шагов. Он грянулся на спину, но — умелый воин — ловко кувыркнулся и воздел себя на ноги. Лишь для того, чтобы попятиться под тяжелыми ударами. Меч путника замелькал размазанными полосами. От щита полетели щепки. И вдруг голая нога тараном ударила в многострадальный щит. Меч отшвырнул неловкую защиту. Противно заскрежетала разрываемая сталь личины, и воин сломанно рухнул на землю. Старший прыжком оказался у стрелка. Меч блестящей змейкой нырнул в щель забрала.

— Кто послал?

— Не знаю. Вон тот знал, — указал на вожака с пробитой копьем шеей.

— Тогда ты мне без надобности. Прощай.

Голопятый легко двинул кистью. Из-под личины широко хлынуло красное.

Из кустов вышел волк. Вкусный запах свежей крови забивал глотку голодной слюной. Не сейчас. Бой еще не окончен. Он чуял странный запах. Не человек. Не волк. Не Старший.

Осыпая с глыбистых плеч водопады хвои, из ловкого укрывища, вырытого прямо в земле, выскочил еще один. Рослый, крупнотелый, он двигался неожиданно быстро. В куртке волчьей шкуры, в которой искусно выделанная голова служила капюшоном для круглого шлема. В мягких кожаных штанах, заправленных в высокие лохматые сапоги. С небольшим щитом, что кустился полосками шкур. Напоминал какого-то странного зверя, вставшего дыбом. Меч не доставал, тот и так торчал рукоятью из-за спины. Вниз. У бедра.

Краем глаза ухватив сбоку движение, волк плавно переместился за спину Старшего. Прикрывая.

С толстой ветки бесшумно перетек на землю кто-то длинный, гибкий. Сквозь чехол рысьей шкуры блеснул булат доспеха. Легкие, как пух, шелковистые волосы удерживает широкий ребристый стальной обруч. Гибкий уселся на ногу, уперся второй стопой в землю, аккуратно устроил на колене длиннопалые кисти, утвердил на них подбородок. Глянул широко распахнутыми зеленоватыми глазами на Старшего.

— Правда же они скучны? — спросил тихим ровным голосом. — Я так давно их растил. А зацепить тебя не смогли.

Мечей на нем видно не было, но от мягко растекшегося в ленивой расслабленности тела веяло готовностью немедленной атаки. Опасностью.

— Даже стыдно. — Он замолчал, глядя на Гравольфа.

— Какая встреча, Эль Гато, — вроде бы даже обрадовался. — Что это тебя на Север занесло? Или выгнали? Не сам ушел?

— Ты знаешь, как трудно меня выгнать, — оскалился гибкий и добавил, как плюнул: — Старший.

— Трудно не значит не можно.

Ладонь Эль Гато цапнула голенище высокого сапога. Взвизгнул от боли рассеченный воздух, и, уставившись на Старшего острым жалом, яростно задрожал длинный тонкий клинок. В ответ блеснул синевой широкий, как меч, наконечник копья. Опять голодный. Быстрой змейкой спрятался клинок в норку голенища.

— Я не драться пришел, — притушил ярость в глазах гибкий. — Поговорить.

— Затем и свору свою спустил? — Улыбка того, кого называли Старшим, весьма напоминала волчий оскал. В глазах вдруг мелькнуло понимание. — Тебя ведь попросили передать мне приглашение. Так?

— И что с того? — пружиной взвился на ноги гибкий. — Это достойные люди.

— В твоих устах это странно звучит, Эль Гато. Люди — и вдруг достойные. Могу напомнить. Память у меня хорошая.

— Люди разные бывают.

— Отцы, например.

— Да, Отцы, — с вызовом отозвался гибкий.

Гравольф задумчиво рассматривал синеватый металл копейного наконечника.

Волк никак не мог понять. Кто те, с кем разговаривает Старший? Они точно не были людьми. От них, от них самих несло зверем. Не от одежды, покрывающей их тела: пошитая из хорошо выделанных шкур, она несла еще запах своих бывших хозяев, но совсем слегка. Лобастый удивленно наклонил в сторону голову. От гибкого, растворяя в себе человечий запах, плыла тяжелая волна странного кошачьего аромата. А вот от другого пахло братом. Волком. Но не был он волком. Не был.

— Гато, я с удовольствием поговорю с последователями того восторженного мальчика, но потом. Сейчас меня ждут. Я объявлюсь сам, — наконец прервал молчание Старший.

— Ты идешь в Урочище, — спокойно сказал гибкий.

— Да. — В ответе мелькнуло удивление.

— Ты хочешь встретиться с Гневным Жеребцом. — Гибкий не спрашивал, утверждал.

— А тебе-то что до этого? Или твоим отцам?

— Тебе не стоит торопиться. — Гибкий оскалил в улыбке зубы. Желтоватые, крепкие, с острыми гранями. В лицо противника толкнулась волна смрада, так не вяжущаяся с изящным обликом воина. — Ведь ты прав. Здесь лишь треть моей стаи. А две трети, как ты понимаешь, в Урочище.

Старший мрачно усмехнулся.

— Отцы прислали тебя со Словом. Значит, ты прошел Обряд.

Малоприятная улыбка стала еще шире.

— Да. И ничего со мной не произошло. Я так же могу перекинуться. Я так же быстрее всех живущих. Я…

— А Искру ты чувствуешь? — Все время улыбающееся лицо заострилось. В глазах плескалась боль и еще что-то. Может быть, жалость.

— Ты опять о своем? Никогда я не чувствовал в себе этой Искры. Слышишь — никогда.

— И потому так затаптывал ее, заливал, и в себе, и во всей стае. Но теперь дело не в этом. Так, значит, ты прошел Обряд.

— Да.

— Тогда молись, чтобы воины твои попали в лучший, а не худший мир.

Гибкий напрягся.

— Их четыре десятка, — шепотом почти выкрикнул. — Этого хватит и на пастыря, и на ублюдков.

— Слепец. Ты когда-нибудь видел, как бьется Гневный Жеребец? Хотя когда ты мог это видеть… Он ведь всегда был для тебя добрым пастырем. А никогда ты не думал, Котенок, — лицо Гато исказила недовольная гримаса, — почему доброго старика так странно называют?

Гато молчал.

— Котенок, ты можешь поплакать над четырьмя десятками своих. Или молча скорбеть, скрипя зубами. Ты ведь приобрел такую дурную привычку у презираемых тобой людей.

Забывшись, Эль Гато действительно скрипнул зубами. Волк негромко в ответ клокотнул горлом.

— Ты так и не научился говорить, — опять попенял Старший. — Не ярись. Просто скажи мне, где назначена встреча и с кем. Я приду. Ведь я, — он грустно улыбнулся, — Старший.

Волк с любопытством смотрел в лицо того, кого Старший называл Котенком. Люди бы, наверное, испугались, а ему было интересно.

И без того крепкая, как кулак, физиономия гибкого воина вдруг заходила желваками, натягивая кожу. Нижняя челюсть пошла вперед, удлиняя лицо. Губы раздвинулись, обнажая белоснежные клыки. Эль Гато еще ниже припал к земле, все больше становясь похожим на того, чье имя носил. Только таких больших котов волк никогда не видел. Он оскалился, обнажил зубы для схватки с извечным врагом.

— Р-р-рлау, — бичом хлестнуло горловое рычащее заклинание Старшего, и Эль Гато разогнулся.

— Не смей смеяться надо мной, Гравольф. У меня есть свои Старшие.

— Отцы? — В голосе босоногого воителя вдруг прозвучала такая горечь, что волку вдруг захотелось заскулить. Как тогда, давно, в детстве.

И дерзкий Эль Гато вдруг потупился. Ответил. Глухо, как из-под земли:

— Отцы.

Гравольф быстро перебросил копье в левую руку, а правую протянул в сторону Эль Гато. Воздух между ними ощутимо загустел. Одетый в волчью душегрейку воитель запоздало бросил ладонь к рукояти меча.

Из-под доспеха потупившегося Эль Гато медленно поплыла широкая серебряная цепь, вытянулась в сторону Гравольфа, с громким звоном лопнула, рассыпая звенья, и в ладонь его со шлепком влетело тяжелое серебряное кольцо.

Одним слитным движением взлетел на ноги Эль Гато. Мутными кругами с визгом разорвали воздух вырванные из голенища узкие мечи. Взвыли и застыли, глядя в глаза Старшему.

— Как ты посмел, нечисть? — страшно прорычал гибкий.

— Нечисть?! — удивился Старший. — А почему серебро не кипит, разъедая нечестивую плоть? И я не ору, ослепленный силой освященного талисмана?

На мгновение дрогнули искрящиеся острия мечей. Но застыли вновь.

— Как же тебе заморочили голову. — Так горько прозвучали эти слова, что волку опять захотелось заскулить. И после недолгой паузы добавил: — Дитя.

И клинки рухнули.

Волк был хорошим учеником Седых Наставников и помнил эту странную сказку Народа. Старую-старую сказку.

Давно, когда Тот-Кто-Создал сотворил Мир, он сразу сотворил и его Народ и другие Народы. И приходил к ним, и бродил с ними по лесам, по горам и долинам, наслаждаясь красотой своего творения. И не грустил и не удивлялся тому, как Народы добывают себе пропитание. Напротив, сам Создавший учил Народы и новым охотничьим уловкам. Учил и те Народы, на кого охотились, как оборонить себя и потомство от добытчиков. И подолгу бродил он, забывая о своем Логове, том, что пряталось за Небесной Твердью. Ибо знали Народы, что нет у него на земле жилища.

Охота охотой, но часто Народы и бились друг с другом, ибо у всех были сильные. А лишь в бою с равным сильный себя показать может. Для охоты же слабые есть. Старым, слабым и немощным нет места в Мире. Кто же с этим будет спорить?

Но Тот-Кто-Создал ходил везде невозбранно. Ел то же, что и Народы. То с добычей ходил, то с добытчиками. И узнали Народы, что там, где поспит Тот-Кто-Создал, Искры дыхания его остаются. И если тот, в ком силы много, Искру ту в себя примет, сильнее и мудрее становится. Вождем в Народе своем.

Но горе, если слабому та Искра достанется. Мудрее он становился, но сильнее — никогда. И гибнул. Хоть добычей был, хоть добытчиком.

Стали у таких вождей детеныши странные рождаться. Бывало, что на Народ был похож тот детеныш, бывало, что нет. Те, кто истинное обличье Того-Кто-Создал знали, говорили, ему подобны те детеныши. Только слабы они были, и много сил требовалось вождям, чтобы вырастить их. Но когда те в силу входили, не было у Народов равных им по мощи и мудрости. И заслуженно Старшими их звать стали, ибо долго жили они и самые старые из Народа всегда помнили их зрелыми и могучими. И легко было Старшему перетечь из облика странного в облик Народа своего. А вот детеныши у таких Старших рождались разные: одни, что подобны Тому-Кто-Создал были, так и оставались в подобии том. И через много времени так много стало их, что Народу этому имя дали — Люди. Другие же, что на Народ свой похожие народились, всю жизнь легко свой облик меняли.

И больше становилось тех Людей, и больше, ибо не давали Старшие их добычей назвать. Потом разрешили, только поздно. Забыв родство, на все Народы Люди ополчились. Теперь говорят про себя, что Тот-Кто-Создал их сотворил, и сотворил лучшими.

А те, вторые… Не наследовали они мудрости Старших. И вообще в них мудрости не было. Силой и Народы свои они превосходили, а жестокостью — Людей. Потому что лишь Люди для развлечения охотятся.

И стали они изгоями для Народов и оборотнями для Людей. И завещали своим потомкам лишь ненависть. К Народам — потому, что чужды они им. К Людям — потому, что чужды они им. А сильнее всего — к Старшим. Ибо создали они их. Подарив лишь Силу, не наделив мудростью.

И Народы, и Люди отвечали им тем же. Лишь Старшие — любили, ибо не могли ненавидеть потомство свое. Детей своих.

— Дитя, — прозвучало под кронами древесных великанов, и клинки упали, утянув за собой перевитые жилами руки.

Эль Гато качнулся было вперед.

Жесткое лицо его стало вдруг детским, обиженным. Казалось, что он сейчас прильнет к широкой груди Старшего.

— Не дай ввести себя во искушение, сын мой, — хлестнуло из-за деревьев.

Мгновение на лице Эль Гато была видна борьба, но вот оно закаменело в привычной жесткой настороженности, и руки согнулись в локтях, поднимая клинки. Но видно было — тяжело рукам.

Из-за деревьев неторопливо вышел седовласый мужчина в коричневой рясе с большим серебряным кольцом на широкой груди. Высокий лоб мыслителя несколько не вязался с тугими скулами и крепким подбородком. Но жесткие губы, тяжелый взгляд больших глаз указывали на то, что человек этот привык повелевать. Вместо вервия ряса была подпоясана широким ремнем, который слегка перетягивал на сторону тяжелый меч. Руки привычно прятались в рукавах сутаны.

Подошел, остановился рядом с Эль Гато. Окинул тяжелым взглядом Старшего. Тот с улыбкой принял тяжесть взора.

— Мир тебе, Гравольф, — пророкотал неожиданно тяжелый бас.

— Не думал тебя здесь встретить, Доминик. Но не жди, что пожелаю тебе здравия или дня доброго. Не знаю, как все повернется, но, боюсь, недолго тебе наслаждаться жизнью.

— Не смей угрожать мне, — рокотнуло в ответ, — нечисть.

— Оставь, — поморщился Старший. — Ведь здесь все свои.

— Да как ты смеешь?!

— Смею. Ибо жизнью ты мне обязан. А эти двое — потомки мои. О чем тебе, кстати, известно.

— Прекрати! Воины сии — Дети Единой Матери Нашей — Пресвятой Церкви. И ты не волен над ними.

— Послушай, почему ты все время кричишь? Или ты не уверен в себе? Как я понял, это твое приглашение мне пытался передать Котенок.

— Забудь мерзкое имя это! После Святого Обряда имя ему — Филипп.

— Как же, как же, — примирительно вскинул руку Старший. — Так твое?

И монах вдруг потупил яростный взор.

— Мое.

— Но что случилось, Доминик?

— Отец Доминик, — вновь налился тяжестью голос.

— Да какой ты отец, — вдруг рокотнуло хрипло в горле Гравольфа, — если спокойно говорить не можешь. А ведь раньше говорили мы много. Ты не знал, Котенок? Большими друзьями ведь были.

— Да, были. Но не поддался я речам бесовским, — гордо вскинул голову монах.

— Каким речам?

— Бесовским.

На лице Старшего явственно отразилась досада.

— Это когда я тебя из рук весельчаков барона Субботы выдернул, когда ты им Слово свое нести собирался? Когда они спорили, до какого из деревьев твои кишки достанут? Когда месяц тебя выхаживал? Когда историю твоего Мира тебе рассказывал? Когда с ложки тебя кормил?

Старший, похоже, рассердился не на шутку. Волк невольно подобрался.

— Я помню добро твое. И потому пришел с добром.

— С добром? — весело оскалился Гравольф, стрельнув взглядом на тела поверженных.

— С добром, — твердо повторил Доминик. — Все сказанное тобой донесено было до Отцов — иерархов Единой Матери Нашей Пресвятой Церкви. И твои слова, и слова отшельника того, что заблудших детей, оборотнями именуемых, учит. И просьба твоя о встрече обсказана. И решено было на Верховном Капитуле том вот что.

Не нужна Единой Матери Нашей Пресвятой Церкви нечеловеческая мудрость. Лишь тот, кто Обряд Святой пройдет, вправе знаниями своими делиться. Ибо все, что не от Отца Нашего Небесного, от подлого Антипода Его исходит. Согласись же принять Обряд Святой и приди к нам. Как брат.

Старший исподлобья смотрел на Доминика. Волк бы сказал — прицеливаясь.

— А если нет?

— А буде откажется кто, да падет он жертвой гордыни своей.

— Но почему, Доминик?

— Нет места ни вам, ни знаниям вашим среди людей. Уходите от нас. Либо — умрите.

— А как же они? — указал Старший глазами на волка.

— Они твари есть лесные, неразумные и бездушные. Незачем им свет знаний.

— Жесток ты.

— Жесток, но справедлив. Нет твари под небом сиим, человеку равной. Так есть, и так будет. Ответствуй мне, — вновь загремел его голос, — согласен ли ты Обряд Святой пройти? Если согласен, то дай на то свое слово. Ибо знаю я, хоть и блуждаешь ты во тьме заблуждений, но крепко слово твое. Отвечай же!

И в яростных глазах мелькнула… мольба?

— Не могу я их бросить, — тихо сказал Старший. Очень тихо. Но волку в его голосе послышалось далекое ворчанье грома. — Никак не могу.

Доминик, казалось, стал выше.

— Или ты дашь согласие, или не уйдешь отсюда вовсе.

И, к немалому удивлению волка, с ветвей деревьев на землю бесшумно слетело с десяток воинов. Разномастно вооруженные, они выглядели опасно. Отряхивая с плеч листву, поднялось из укрывищ еще полдюжины в волчьих душегреях. Волк удивился. Он не чуял их запаха. Их не было!

На лице Гравольфа мелькнуло недоумение. Но именно мелькнуло. Широкий клинок копья со свистом очертил круг над головой.

— Не стоит оно того. Поверьте, дети!

Жесткие губы Доминика искривила недобрая усмешка.

— Дети? И ты поднимешь оружие на детей? На своих детей?

Окаменелое лицо Старшего сломала усмешка. Горькая, как боль.

— Глупец! Неужели ты не понял? Все вы наши дети! И ты, и они, — добавил он уже тише.

— Лжец, — хлестнул ответ. — А хочешь совет? — И, не дожидаясь: — Уходи. Совсем уходи. Вы не нужны нам. Не нужны! Убирайтесь в свои логова, залезайте в свои норы, прячьтесь в пещеры! Только оставьте нас. Оставьте. Вы не нужны нам! Не нужны!

Истерику прервало тихое:

— А им? — Ладонь Старшего опять упала на загривок волка.

Из Доминика будто выпустили воздух. Он вдруг разом ссутулился. Быстро развернулся на месте. Пошел. На ходу бросил:

— Убейте его. Волка не троньте. Пусть расскажет, чтоб неповадно было.

Копье опять мутно гуднуло над головой, воины отшатнулись, но наконечник блеснул синей молнией и с глухим стуком зарылся в плотный хвойный ковер. Гравольф широко раскинул мощные руки. Безоружный.

— Бейте, дети!

И те было шагнули… Серым серебром метнулась кольчуга Эль Гато, и он встал, закрывая собой Старшего. Сложный зигзаг выписали узкие ловкие мечи.

— Назад, — зашипел рассерженный кот.

В лесу было тихо. Но волк слышал, как испуганно шепчутся Малые Народцы, как со страхом стонут деревья, знающие, что может и их случайно укусить злое железо; как птахи закрывают крыльями глазики детишкам, чтобы не смотрели на бесстыдное смертоубийство. И вдруг в ноги толкнуло. Еще и еще. И слух на крае слышимости ухватил… Грома раскаты? Но не пахнет грозой, не пахнет. Конями воняет. И какими конями!

Волк хорошо помнил, как раз надумал отбить жеребенка к лесу. Только не рассчитал. На помощь детенышу примчался лютый жеребец. Покувыркался тогда волк по траве, от тяжелых копыт уклоняясь… Загривок невольно встопорщился. Эти кони были пострашнее. От того несло рассерженным спокойствием, а от этих перло давно сдерживаемой яростью. И не сдержанной.

— Помереть спокойно не дадут, — недовольно рыкнул Гравольф. И, гибко наклонившись, с неожиданной быстротой ухватил древко брошенного было копья. Мягко встал рядом с Эль Гато. — Остановитесь, дети, — негромко проговорил. — Недоброе вы собрались делать по наущению. Не было такого, чтобы дети на Старших руку подняли. По незнанию, бывало, сталкивались, но по незнанию. Теперь же…

— Не слушайте его, дети мои. Убейте и его, и отступника, — глухо проговорил невесть когда вернувшийся Доминик. И добавил устало: — Убейте.

А к грохоту копыт добавился громкий треск ломаемых сучьев. Кто-то мощнотелый ломился сквозь чащу, не волк, не медведь, не тигр, а тот, кто, в неистовство впадая, не видел разницы между врагом, камнем и деревом, сокрушая все с одинаковой мощью и яростью.

И чужане уже услышали приближающийся грохот и учуяли запах приближающегося. Завертели головами, распознав опасность своей звериной половиной. Лишь глухой, как все люди, Доминик кровожадничал:

— Убейте…

И лютый, вырывающийся за пределы слуха конский визг в ответ.

Меж деревьев мелькнули тени. Ближе, ближе. Это были кони. Но какие… Волк никогда не видел столь огромных. В полтора раза больше своих самых рослых собратьев, плотные, как только что избитый молотом слиток металла, сухощаво-мускулистые. Они расшвыряли ощетинившийся сталью круг. Яростное ржание, как ветром, заставило отступить.

Трое. Лунно-белый с серебристой искрой, играющей в атласе шкуры. Угольно-черный, как тьма пещеры ночью. И третий, вернее, третья. Цвета расплавленного золота.

Кони мощным скоком вломились в круг, уже не замыкающий ощеренную сталью и клыками пару. Неторопливо, тяжело пошли по поляне, люто пофыркивая на чужан. А те вместо того, чтобы ощериться на новых врагов, отступали. Прятали глаза за коваными личинами. С хрустом склонялись головы на мощных шеях. Отступали. Волк чуял: не привыкли эти воины ни отступать, ни глаза прятать. И к поклону их шеи не привыкли. Смелые. Гордые. И как всякий зверь — независимые. Но… Было «но».

А кони, порушив роковой круг, остановились возле отданных смерти. Несмотря на бешеную скачку, бока их не ходили заполошенно, цепляясь ребрами, не дрожали, как приметил волк. Только нервные ноздри трепетали. Успокаиваясь.

Миг — и обернулись. Волк от неожиданности слегка присел на круп. Видеть такое не доводилось. Слышать — слышал. От стариков. А вот видеть… Сподобился.

На месте коней стояли трое.

Огромный, ширококостный, серебряную гриву венчает стальной обруч. Короткую кожаную тунику плотно охватывает широкий пояс с двумя тяжелыми кривыми мечами. Длинные ноги обтянуты кожаными штанами, влитыми в высокие сапоги. Лицо жесткое. Длинное. Гневное. Кожа гладкая, юная. Но усталые, мудрые, грустные на яростном молодом лице глаза. И тяжелое кольцо на широкой груди.

— Пастырь Седой… Дядька… Гневный Жеребец… — вырвалось из нескольких глоток.

Чужане стали опускаться. Нет, не на оба колена, позорно, как люди. На одно. Как воины. Отдавая дань уважения.

По правую руку старца — гигант, раздутый яростной силой. Страшные мускулы с трудом сжимает тяжеленный стальной панцирь, что носят северяне. Черный как ночь, он казался бы стальной статуей, кабы не мягкий шаг. Легкие движения. И порхание крылатых секир, неподъемных с виду.

По левую — высокая, гибкая, как клинок, женская фигурка. Обнаженная на первый взгляд. Нет. Облитая, как перчаткой, золотом кожи дракона. Нет под этим небом оружия, что пересилит такой доспех. Два длинных узких клинка блеснули змеиными жалами, прежде чем спрятаться в темноту ножен.

— Доигрались, — гневно громыхнул старец. — На свою кровь руку поднять надумали. Ведь не люди же вы…

— Да как посмел ты, самозванец? — вперил обличающий перст отец Доминик в кольцо на груди его. Он побледнел, глаза его метали молнии. — Символом веры тело свое нечестивое прикрыть? Ведь это кольцо иерарха!

— Замолкни, грязь. — Этот Старший явно не был столь добросердечен и терпелив, как Гравольф. — Забыл, как удивлялся, что знаком лесовик-отшельник с трудами Тимофея Цесарца? «И как же глубоки твои знания. Не место тебе в глуши сией», — явно передразнил он. — А как мне с его трудами знакомым не быть, когда сам их и написал? Умолкни, тебе сказано! — рявкнул он, заметив, что монах вновь собрался открыть рот. — Велико мое терпение, но не беспредельно. И едва не кончилось оно, когда моих же воспитанников за моей кровью ты послал. Хорошо хоть, признали, — невесело усмехнулся. — А вы, дурачье, — обвел тяжелым взглядом коленопреклоненных, — Обряд прошли — решили, людьми станете? Пришли б хоть, спросили. Мало в вас грязи, чтобы людьми сделаться. Или вы не слышали? Из глины их лепили. А вас вот — нет, — грустновато закончил. — И ты хорош, Пастырь Волчий, — вдруг влепил подзатыльник Гравольфу. — А с тобой, Котенок, отдельный разговор, — пригвоздил Эль Гато к земле.

Тот устало убрал клинки и сломленно осел на мягкий травяной ковер. Много в этот день на его долю пришлось Самого Страшного Знания.

— Это что же получается, Эль Гато… — заговорил вдруг тот первый, в волчьей душегрейке.

— Замолкни, Белая Пасть, — всем телом развернулся к нему Гневный Жеребец. Действительно гневный. Владелец душегрейки даже коленопреклоненный умудрился слегка отползти. — Или не чуял ты, что Гравольф из Старших? Силу проверить решил, щенок. А к кому бы мать твоя пришла на беду свою жалобиться? Когда б тебя по ковру травяному в клочья разметало, а? — вдруг рявкнул он, отчего у воспитуемого голова вползла в район брюха. — Эх вы! Дети, дети… Нет, уводить вас надо. Нельзя вам, дурачью, рядом с людьми жить. Испортят они вас.

— А как же эти, — осмелился подать голос Гравольф, положив ладонь на загривок волку.

— Эти? Ты что, еще не понял? Не мы им. Они нам нужны. Они мудры. И им без нас легче. Да ведь знаешь, они всегда найдут к нам тропинки. Так ведь? — и, резко присев, оказался своим костистым, лошадиным лицом напротив хитро улыбающейся морды волка. — Видишь. Найдут. Куда мы без них. Они без нас не пропадут, а вот мы… — Лоб его пересекла глубокая морщина.

— Нечестивец! — вдруг раздалось.

— Ах ты!

Никто не заметил, как Гневный Жеребец оказался вдруг рядом с Домиником, никто не заметил, как он выхватил меч. Услышали лишь, как гуднуло мутное полукружие клинка, увидели, как разрубленный пояс, увлекаемый тяжестью нелепого оружия, шлепнулся в густую траву. А владелец его заплясал на пальцах ног, потому что высоко подняло подбородок острие.

— Убирайся. И скажи иерархам — мы уходим. Не потому, что вы сильнее. А потому, что не нужны ни мы вам, ни вы нам. Тупиковая ветвь. Иногда, чтобы дерево не болело, отрезают лишнее. Но в вас столько яда, что лучше новое дерево посадить, а может, и целый лес.

Волк встопорщил загривок, учуяв тяжелый запах врага. Пардусы. Много. Странно. И братьями пахнет. Волки и пардусы. Вот же день странный. Меж деревьев замелькали тени.

С дерева слетел росомахой, кувыркнулся по земле жеребенком, и перед старцем встал вихрастый мальчишка в домотканой одежде с четырьмя ножами на широком поясе.

— Дедушка! Сюда люди идут. Много. Все в железе. Так воняет…

— Ах ты… — шагнул старец к Доминику.

Тот отшатнулся, зацепился ногой за разрубленный пояс и упал навзничь. Секунду смотрел пастырь на побледневшего человека. В глазах была… жалость? Отвернулся.

— Все. Уходим, тропками. Всех оповестить надо, — гибко присел. Ухватил за челюсть волка. — Встретимся еще, братик серый. Заглядывай.

На поляне остались волк и Доминик. Зверь, наклонив голову, смотрел на человека. Улыбался? Почему-то не было страшно. Громко хрустнула ветка. Волк одним прыжком исчез в густом подлеске.

Доминик вдруг посмотрел на свои руки. Пальцы не дрожали. Но ему вдруг показалось, что этими руками он оторвал от себя что-то. Он спрятал в ладони лицо и заплакал.

О чем? Он не знал.


Люди… твари… | От легенды до легенды | Одна за всех