home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


День второй. Прогулка в осень

Сэр Генри стоял на железнодорожной насыпи неподалеку от тоннеля, засунув руки в карманы, и разглядывал что-то, скрытое от Перси спинами рабочих.

Юноша протолкался сквозь толпу.

— Что случилось? — спросил он. — Я тебя разыскиваю, дома завтрак на столе стынет…

— Опять вкопали, паршивцы, — раздраженно буркнул сэр Генри. — Да ты сам посмотри.

Прямо на насыпи, меж двумя шпалами, торчал побег орешника высотой в рост человека. Вершина его была раздвоена, и на ней покачивался венок, сплетенный из листьев клена.

— Что это значит? — удивленно произнес Перси. — И кто здесь дурачится?

— Всякие ублюдки, которые не дают мне завершить дело! — неожиданно зло бросил сэр Генри. — Как будто такая малость способна меня остановить. Каннингем!

Сэр Гилберт, задумчиво взиравший на ало-рыжее колесо, повернулся к рабочим.

— Так, ребята, — сказал он, — беритесь за лопаты, да поживее. Эванс за старшего.

Пожилой рабочий сдвинул кепку на затылок.

— Нет, сэр, — заявил он. — Не стану, сэр. Не нужно мне беды на свою голову.

— Хотите быть уволенным, Эванс? — спокойно спросил сэр Гилберт. — Как ваши предшественники?

— Хотеть не хочу, сэр, — степенно ответил Эванс. — Господь видит: я и так продержался куда дольше, чем другие наши. Пятеро детей — не шутка. Но самолично супротив преграды… Не стану. Так-то, сэр.

Он умолк, выжидающе глядя на Каннингема. Рабочие загомонили. Перси в полнейшем недоумении переводил взор с Эванса на безмятежно качающийся на ветерке венок, силясь постигнуть суть происходящего.

— Да что ж такое?! — рявкнул сэр Генри. — Есть, черт побери, здесь настоящие британцы?! Дай сюда!

Вырвав из рук рабочего лопату, сэр Генри устремился вперед. Двое парней в серых робах последовали его примеру. Главный инженер ударил лезвием лопаты по пруту, но, к удивлению Перси, тот не только не сломался, но даже не покосился.

— Бесполезно, — ровным голосом произнес сэр Гилберт. — Он укреплен намертво. Копайте. Эванс, ступайте в контору за расчетом.

Лопаты вгрызлись в щебень вокруг прута, со стуком задевая шпалы. Эванс коснулся пальцами козырька кепки и неспешно двинулся прочь.

— Парни, смотри, у него корни!

Начавшая разбредаться толпа мгновенно сомкнулась и загудела.

— Это что-то новенькое, — процедил сквозь зубы Каннингем.

Перси вместе со всеми заглянул в яму.

Прут углублялся в грунт чуть больше чем на фут, однако во все стороны от него, точно змеи, расползались узловатые корни, крепко державшие его в смеси земли и щебня.

Саженец, за одну ночь обзаведшийся корневой системой.

«Бред, — подумал Перси. — Такое просто невозможно».

Отец, передавший лопату кому-то из помощников, хмурился. Рабочие шумели.

— Корни… как же так…

— Может, и впрямь нечисто.

— Беречься надо, братцы! Мне сказывали, в прошлый раз…

— Хватит, — крикнул сэр Генри, и ропот постепенно смолк. — Корчуйте. Мне дерево на путях ни к чему.

Он яростно чиркнул спичкой, поджигая папиросу.

Чтобы выкорчевать «саженец», пришлось разобрать часть полотна. Рабочие возились несколько часов. Отец, отмахнувшись от предложения Перси пойти домой передохнуть, отправился в контору, от души пнув сапогом валяющийся на обочине венок. Сэр Гилберт покачал головой.

— Что думаете, молодой человек?

Перси пожал плечами, разглядывая запыленные кленовые листья.

— Честно говоря, я мало что понял. Может быть, вы объясните?

Сэр Гилберт скривил губы.

— Я и сам не уверен. Какое-то местное суеверие. Предупреждение или что-то вроде того. Такие венки уже стоили нам многих рабочих рук.

— Он появляется не первый раз?

— Отнюдь. Эта дрянь — преграда, как ее называют местные, — сопровождает все строительство. Когда он появился впервые, ушли почти все здешние рабочие, заявив, что не собираются нарываться на неприятности.

— Неприятности? От кучки листьев? — рассмеялся Перси.

— Здесь не Йоркшир, Персиваль. Гвинед — дикий край, где в легенды верят сильней, чем в газетные сплетни. Горцы с подозрением посматривают на поезд, зато никого не удивляют байки про то, как местные фейри — Тилвит Тег — воруют людей. Представляете? Я пытался выяснить, что именно их так пугает, но жители долины не слишком склонны откровенничать с пришлыми. Они плетут небылицы: дескать, гора гневается на строителей и тому подобное. Как назло, вскоре в тоннеле случилась авария, пострадали подрывники. Сплетники мигом связали два события. С той поры пошло…

— Были еще несчастья? — спросил Перси, ощущая какую-то неуютную тяжесть на душе.

— В нашей работе они часты, Персиваль, — поморщившись, ответил Каннингем. — Обрушивалась порода, ломались леса, однажды перевернулся состав со шпалами. Люди калечились. И всякий раз перед очередным инцидентом возникали венки. Рабочие увольнялись. Пришлось набирать людей в центре страны. Твой отец склонен считать это происками недоброжелателей, а я… Я уже не знаю, что и думать.

— Но кто может оставлять эти знаки? — Перси осторожно пошевелил венок палкой.

— Не все были рады строительству ветки, молодой человек. Трения в министерстве, недовольство ретроградов-помещиков…

— Я познакомился с местным землевладельцем лордом Ллевелином, — сказал Перси. — Возможно, я смогу расспросить его и что-нибудь выяснить.

— Ллевелин, говорите, — сэр Гилберт наморщил лоб. — Что-то знакомое. Где его поместье?

— Понятия не имею, — признался Перси. — Оно называется Бринн.

— Кажется, это в соседней долине. В Уэльсе добрая половина названий включает в себя глин, брин, лин[82]. Однако я заговорился с вами, Персиваль. Идемте.

Новые знакомые явились ровно в назначенный час.

— А вот и ваша лошадка, — объявила леди Карис, передавая Перси поводья. — Красивое создание, не правда ли? Кстати, ее зовут Фиалкой.

Гнедая и впрямь была хороша. Перси не замедлил вскочить в седло, и всадники шагом двинулись по улице.

Перси заметил идущего навстречу человека в серой блузе. Он брел, опустив голову и сунув руки в карманы. Надвигающийся конский топот заставил прохожего посторониться.

Это был Эванс. Он поспешно сдернул с головы кепку и во все глаза глядел на спутников Перси. Дилан Ллевелин ответил на поклон легким кивком, Карис же придержала коня.

Зачем — Перси не понял. Оглянувшись, он увидел, что девушка нагоняет их, а рабочий смотрит вслед, держа кепку в руке, и не торопится ее надевать.

Прогулка обещала быть просто замечательной.

Тропа, на которую всадники свернули, миновав вересковую пустошь, шла по дну широкого ущелья. Дышалось здесь особенно легко, так что у Перси, привыкшего к столичному смогу и вони торфяников, даже кружилась голова. Приятно, как после бокала терпкого старого вина.

Осень в этом году баловала солнечными деньками, клены еще не до конца утратили свои наряды, и лес был полон еле слышным шелестом опадающей листвы. Лошади легко ступали по мягкому багряно-золотому ковру, в ежевичнике пересвистывались пичуги, и настроение у Перси было таким же прозрачным, как бледно-голубое небо над головами.

Дилан Ллевелин ехал немного впереди. Он почти отпустил поводья, направляя вороного лишь движениями коленей, и с видимым удовольствием подставлял лицо струящимся сквозь поредевшие кроны солнечным лучам.

Леди Карис, напротив, то заставляла лошадь вышагивать, как в манеже, то горячила, словно готовилась сорваться в галоп. Выглядела она восхитительно: красный жакет плотно облегал талию, а на голове красовалась черная шляпка с высокой, точно у цилиндра, тульей. Пожалуй, Перси не мог представить в таком наряде ни одну чопорную столичную аристократку. И уж точно ни у одной столичной барышни не было столь пронзительных волнующих глаз.

Засмотревшись, Перси не заметил, как заставил Фиалку зайти в заросли боярышника. Лошадь недовольно фыркнула.

— Я предупреждал тебя, сестра, — пошутил Дилан, обернувшись. — Твоя шляпка приведет в изумление любого. Вот и мистер Уотертон…

Перси почувствовал, что краснеет.

— Ты удивительно несведущ в дамской моде, — в тон брату откликнулась Карис. — Знаете, мистер Уотертон, такой фасон ввела леди Ллановер, и это всего лишь вариант местного женского костюма. Образованные люди пытаются вернуться к истокам.

— Кстати, о возвращении к истокам, — заметил Дилан. — Может, порадуешь нас завершением истории Морбрада?

— Нет уж, насмешник, рассказывай сам! — заявила Карис, хлестнув лошадь хлыстом. Из-под копыт взметнулись рыжие листья. Миг — и всадница исчезла за поворотом тропы.

Дилан придержал вороного.

— Своенравна, как здешние ветра, — заметил он. — Не обращайте внимания, мистер Уотертон. Она вернется. Желаете узнать окончание истории?

— Пожалуй, да, — улыбнулся Перси, прикидывая, как лучше навести разговор на утренние события у тоннеля.

— Тогда слушайте. Увы, я не обладаю эпичностью слога, свойственной матушке Маллт, но постараюсь изложить события как можно занимательней. Итак, волны вынесли предателя к нашим берегам. Морбраду потребовалось не слишком много времени, чтобы стать для Гвинеда настоящим проклятием. Он угонял и пожирал овец, в ярости топтал посевы, а затем, утратив остатки разума, принялся охотиться на людей. Земли опустели: жители либо погибли, либо сбежали в Ирландию.

Народом Тилвит Тег правил тогда некий Эохайд. День за днем он наблюдал картину запустения некогда прекрасного края, и однажды она ему надоела. В осеннюю ночь он направился к ведьме, что жила в пещере у подножия Сноудона, просить совета и помощи. Ведьма подумала и прошамкала, что знает способ, как извести Морбрада. Девять ночей она варила в котле зелье (причем туда пошли кишки летучей мыши, жабьи мозги и прочие неаппетитные ингредиенты) и шептала заклинания. Затем она вылила варево в глиняный кувшин и вручила правителю со словами: «Смешай с вином и сделай так, чтобы Морбрад выпил. Но помни: он должен выпить все до последнего глотка».

Эохайд развел зелье в бочонке лучшего вина и двинулся к побережью, где великан облюбовал себе долину. А надо сказать, что был правитель, как и все из рода Тилвит Тег, существом крайне безалаберным. Протопав всю ночь, ближе к рассвету он притомился и стал подыскивать холм для ночлега. Но, как назло, скалы и пещеры попадались сырые и совершенно непригодные для обитания. Наконец он обнаружил пристойный утес, но вот незадача: сам Эохайд туда помещался, а вот бочонок — отчего-то нет. Восток уже светлел, местность была дикая, и Эохайд решил оставить кладь снаружи — не пропадет.

Бочонок не пропал, но днем над утесом пролетал дятел. Он-то и продолбил в крышке крошечную дырочку. Когда Эохайд поднял бочонок, малая толика вина выплеснулась на землю. Правитель выругался, но было поздно. Пришлось заткнуть дырку покрепче и тащить вино дальше.

Морбрад жег огромный костер в долине меж гор. Он был голоден и зол. Эохайд забрался на скалу повыше и окликнул великана.

— Кто тут пищит? — спросил тот, и от голоса дрогнула земля и посыпались камни с утесов.

— Я — король Тилвит Тег, — зажимая нос от смрадного дыхания чудища, ответил Эохайд.

— Король? — прохрипел великан. — Ну, готовься, сейчас я тебя сожру.

— Воля твоя, — согласился Эохайд. — Но одним мной ты не наешься. А мои подданные уже гонят сюда отары овец, тащат туши быков и катят бочки вина. Мы увидели твое могущество и будем платить тебе дань до скончания времен.

— Отары овец, говоришь, — смягчился Морбрад. — А что ты держишь?

— Мой дар тебе, о великий, — с низким поклоном ответил Эохайд. — Бочонок бесценного вина, одна капля которого утоляет жажду на целый год.

— Ну, давай сюда. Мне оно на один глоток.

Великан выбил ногтем крышку и выплеснул вино в глотку.

— Ты наврал, король, — расхохотался он. — Оно вовсе не…

В этот миг он растянулся на земле и захрапел. Земля затряслась, и испуганный король едва успел скрыться в глубине скалы. Туда доносились ужасные толчки и шум.

Следующей ночью правитель покинул убежище. Каково же было его смятение, когда вместо Морбрада, живого или мертвого, он увидел гигантскую гору. Она напоминала очертаниями великана, но была в сотни раз крупнее и полностью перегородила путь к морю.

Обрадованный гибелью врага, Эохайд отправился восвояси. По пути он встретил ведьму и похвастался удачей. «Глупец, — сказала ведьма, — ты пролил вино, и теперь он не убит, но лишь крепко спит. И каждое его пробуждение обернется бедами. Так будет во веки веков. Стереги врага своего, король. Бойся, когда он станет говорить во сне. Трижды бойся, когда он очнется».

— Вот и вся легенда. — Ллевелин сдвинул со лба шляпу. — Незамысловатая история, если не принимать во внимание нрав главного героя. К счастью, он довольно сонлив. Но даже владычеству исполинов приходит конец, когда за дело берутся ученые мужи. Я прав?

— Полностью, — улыбнулся Перси. — В наш век прогресса миром правят пар, сталь и разум. Древние легенды красивы и притягательны, но верить в подобное простительно лишь детям. Великаны, ведьмы, кленовые венки…

Он умолк, вспомнив узловатые корни. Они казались невозможными, но были. Нет, должно существовать разумное объяснение. Обязательно.

— Только не говорите об этом местным, — подмигнул Дилан. — Они крайне щепетильны в вопросе Морбрада.

Тропа поднималась по склону. Деревья поредели, а затем и вовсе остались позади. Копыта лошадей скользили по камням. Наконец всадники преодолели подъем и оказались на вершине скалы. Мир вокруг был пронизан солнцем и ветром.

Наездница в красном стояла на краю уступа. Ветер трепал выбивающиеся из-под шляпки волнистые пряди.

— Отсюда такой чудесный вид, — как ни в чем не бывало произнесла Карис.

Перси был полностью согласен. Прямо перед ними расстилалась пустошь, сквозь вереск чернели кротовые норы. Дальше, по склонам и вершине плоского холма тянулись улочки городка. Перси разглядел жилище миссис Маллт, а потом и черепичную крышу отцовского коттеджа. Чуть в стороне расположился лагерь, и прямой линией разрезало долину полотно железной дороги: одним концом она терялась в дымке между дальними холмами, другим — вливалась в черную дыру тоннеля. Горизонт скрывали туманные очертания горной цепи, над которыми высился силуэт Сноудона.

— Это место называют Кулаком. — Дилан не забывал о роли гида. — Дальше мы пройдем грядой до Локтя, затем подымемся до Плеча. Там летнее пастбище, и хорошая дорога ведет в долину. По ней и вернемся.

Перси кивнул. Он был слишком занят, чтобы слушать: любовался видом. И темными завитками волос, растрепавшимися по красному жакету.

— Так, значит, открытие тоннеля послезавтра, — задумчиво сказала Карис. — Не самое удачное время.

— Почему же? — Перси пригнулся, проезжая под раскидистой ветвью.

Вместо Карис ответил брат:

— Ночь на Самайн, или по-нашему — Калан Гаэав. Древний кельтский праздник. Время, когда нечисть обретает особую силу, духи бродят во мраке вокруг жилищ, а Тилвит Тег пользуются последними ночами свободы, прежде чем врата холмов закроются на долгую зиму. Венок, который вы видели, — и предупреждение, и попытка защититься.

«Пусть войском твоим деревья и травы лесные станут», — невольно вспомнил Перси услышанную накануне строку.

Он собрался спросить, кто же тот неизвестный защитник, но Дилан натянул поводья так резко, что Фиалка едва не врезалась в вороного.

— В чем…

Камень со свистом пролетел прямо у щеки Ллевелина и шлепнулся на дорогу под копыта коня.

— Прочь! — взвыл откуда-то сверху визгливый голос. — Прочь! Пошли-и-и!

Следующий камень ударился о ствол клена.

— Кто это?! — Перси вертел головой, пытаясь разглядеть орущего, но не видел никакого движения.

Дилан нагнулся к холке вороного и что-то шептал, успокаивая лошадь. Карис озиралась, с вызовом подняв хлыст.

— Покажись! — крикнула она. — Иди сюда!

Ответом был вой и еще один камень. Фиалка под Перси нервно фыркала и прядала ушами.

— Трус! — рассмеялась Карис. — Боишься, что я обломаю хлыст о твои плечи?!

Следующий камень был явно нацелен в голову девушке, но она увернулась.

— Про-о-очь! — бушевало эхо. — Твари-и-и! Ненавижу-у-у!

На миг Перси показалось, будто кусты орешника на склоне дрогнули.

— Вон там! — крикнул юноша. Дилан развернул вороного. Глаза лорда горели, точно у дикой кошки.

Новый булыжник, пущенный невидимой рукой, врезался в круп Фиалки. С диким ржанием лошадь рванула с места, чуть не сбросив Перси. Вдогонку несся хохот и камни.

— Мистер Уотертон, держитесь! — крикнула вслед Карис, но голос потонул в ликующем визге:

— Про-о-очь!

Фиалка неслась во весь опор. Мелькали деревья, летела из-под подков земля. Перси, еле держась в седле, натягивал поводья, но обезумевшая лошадь не слушалась. А впереди, как назло, появилась новая опасность: дорога делала поворот. С одной стороны нависала скала, с другой — крутой каменистый склон, заросший колючим кустарником.

В отчаянной попытке он рванул поводья изо всей силы. Фиалка поднялась на дыбы. Ремень вырвался из рук, обжигая болью ладони, и Перси полетел вниз, в ежевику.

Небо перестало вращаться, осыпая его рыжим кленовым дождем. Перси осторожно набрал в грудь воздуха: все тело ныло, но, кажется, ребра уцелели. Он попытался сесть — удалось не сразу.

Спина горела, словно с нее стесали кожу. Лицо и руки покрылись множеством царапин от плетей ежевики. Кровь из ссадины на лбу текла на ресницы, мешая смотреть. Перси вытер лоб рукавом: все равно пиджак не спасти. Но все же он не погиб и даже ничего не сломал. Чудо, да и только!

Над головой шелестели клены. Глубокий овраг, на дне которого очутился юноша, был устлан листьями, точно периной, изрядно смягчившей падение. Листья, да еще зеленые мхи, покрывавшие склон. В одном месте на зелени темнела полоса, пропаханная его несчастной спиной.

Перси прислушался, надеясь уловить наверху голоса или лошадиное ржание. Ничего. Перси подождал, но кругом стояла безмятежная вечерняя тишина. Вероятно, Ллевелины решили, что он благополучно миновал поворот, и ищут дальше по дороге.

— Сэр Дилан! Леди Карис! — крикнул Перси. — Я внизу!

Голос его точно растворился в глубине, не достигнув краев впадины. Перси помолчал, все еще надеясь на ответ. Тщетно.

Небо в вышине стало серым: близились сумерки. Перси, держась за ствол молодого клена, поднялся на ноги. Прислушался к ощущениям. Взбираться по склону представилось весьма тяжкой задачей. Поразмыслив, юноша решил пойти по дну оврага вниз. Если он правильно запомнил маршрут прогулки, то в конце концов выберется либо на Кулак, либо в ущелье, по которому они проезжали в начале пути.

Перси отряхнул одежду и похромал по берегу спокойного ручья.

Путь оказался сложным. Ноги вязли в топкой почве, то и дело приходилось перелезать через упавшие поперек ручья стволы. Подняться повыше не получалось: ежевика заполоняла все вокруг.

Продравшись сквозь очередной завал, Перси решил сделать передышку. Спустился к самой воде, умылся — царапины немедля вспыхнули огнем — и замер.

В ледяной воде колыхались белые звезды. Как-то сразу стемнело. Деревья едва слышно шептались, ежевичные заросли слились в плотную стену. Склоны оврага будто сдвинулись, и на душе у Перси стало неспокойно. Напомнил о себе осенний холод.

И еще туман. Белесые пряди стелились позади, ползли по склонам. Смыкались впереди седым пологом. Если он не поторопится, то встретит ночь в тумане.

Почему-то вспомнились рассказы о злобных духах, выползающих ночью из своих нор. «Что за бред лезет в голову, — одернул себя Перси, продолжая путь. — Нет ничего банальнее. Просто осень, просто ночь, просто туман… просто свет».

Перси поморгал: не привиделось ли? Но нет, сквозь покров тумана пробивалось тусклое пятно пламени. Озноб сразу отступил. Перси торопился к огню, не обращая внимания ни на хлюпающую в сапогах воду, ни на боль в мышцах.

Идти пришлось дольше, чем думалось, но свет не угасал, звал. Перси прорвался сквозь осточертевшую ежевику и вывалился на крошечную поляну.

Посреди нее чадил догорающий костерок. Горький дым тлеющих листьев поднимался к черному небу. И ни души вокруг.

Перси протянул руки к огню. Захотелось присесть, расслабиться…

— Т-ты…

Словно выдохнула темнота. Напротив Перси, на границе ночи и света, застыл человек. Оборванный и грязный. Перси даже сквозь дым чуял вонь немытого тела. Босые ноги, жалкие лохмотья, сухие травинки в нечесаных космах и бороде. И взгляд — мутный, как жижа загнивающей стоячей воды.

— Т-ты…

В руке оборванец держал палку. Перси попятился, успокаивающим жестом выставив руки:

— Сэр, я только погреюсь…

Лицо человека перекосила гримаса злобы.

— Т-ты… с ними…

Он шагнул вперед и занес руку для удара. Перси отступил к ежевике.

— Прочь! — оборванец оскалил гнилые зубы почище иного зверя.

— Да-да, я сейчас уйду…

Теперь их не разделял даже костер. Перси стрельнул глазами в сторону в поисках чего-нибудь, годного для обороны.

— Не… такой… — В голосе бродяги звучало удивление и сомнение. Он пялился на юношу со странным интересом.

— Не такой, чужой… нельзя, нельзя…

Оборванец затряс головой, точно отгонял назойливую муху.

— Все равно, — неожиданно четко произнес он. — С ними! С нечистью! Прочь!

С бешеной прытью бродяга ткнул ветку в пламя и бросился с ней на юношу. Перси не успел увернуться, и горящая головня задела по руке. Едва не взвыв от боли, Перси пнул безумца в грудь. Тот грохнулся на траву, снова вскочил…

— Нейл!

Оборванец застыл, шумно втягивая дым. Перси скосил глаза: в стороне стояла матушка Маллт, бледная как полотно. В руке она держала знакомую корзинку.

Безумец мелко затрясся и сел на землю, закрыв лицо ладонями. Матушка Маллт бросила корзинку и, присев, стала гладить его по голове, точно ребенка. Перси, зажимая обожженную руку, переводил взгляд со странной пары на рассыпавшиеся по траве ягоды шиповника и сверток, из которого выглядывал край лепешки. Голова гудела.

— Нейл, Нейл, что ж ты делаешь, — приговаривала старушка. — Простите его, мистер Перси, он несчастный, скорбный разумом.

Перси промолчал. И в этот момент небеса ударили.

Не далекий рокот прибоя — рев урагана понесся над ущельями, оглушительно врываясь в уши. Вой безумца потонул в нем, как щепка в водовороте. И в этом реве Перси с ужасом вдруг начал различать слова — непонятные, тяжелые, будто каменные глыбы, они, казалось, пронизывали все вокруг. Перси закрыл уши ладонями, но слова били в голове, разрывали виски дикой болью. И невероятно важно стало знать…

— Что он говорит? — закричал Перси. — Что он говорит???!

Голова Нейла билась о землю, по губам пузырилась пена, точно у больной бешенством собаки. Конвульсии сотрясали тело, будто изуродованная душа рвалась на волю. Безумец, хрипя, выплевывал слова, и Перси как-то ухитрялся различать сквозь грохот:

— Подлые твари… губящие плоть мою… рвущие тело мне… вот воля моя… первые идущие… на железном коне… сквозь чрево мое в Калан Гаэав… жизнью и кровью отдадут дань… Сильней проклятие, чем кости горные…

Голос смолк. Нейл осел тряпичной куклой. Перси еще сжимал виски ладонями, борясь с тошнотой.

— Вот беда-то, — прошептала матушка Маллт. — Заново. Беда.


День первый. Чаепития и сказки | От легенды до легенды | День третий. Когда напрасны слова