home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 7

Меня влекло туда, словно что-то силой тащило мое тело. Я не чувствовала особого желания туда попасть, просто все во мне само собой устремлялось в одном направлении.

— В Манадзуру? Опять? — уже на пороге застала меня расспросами мама. Я четко помнила, как Момо, обуваясь в прихожей, крикнула маме: «Ну всё, я пошла». Подцепив из тарелки кусочек яйца с беконом, я торопливо сунула его в рот. Помнила, что, проглотив, я почувствовала, как еда, пройдя горло, застряла где-то посередине и встала комом. Кто приготовил бекон: мама или я сама — этого я уже не помнила. Не помнила я и того, как отнесла потом грязную тарелку на кухню и как помыла её с моющим средством в горячей воде. После этого я сразу направилась в комнату, достала из шкафа теплый свитер, надела пальто и шарф, сунула в маленькую сумку кошелек и бельё и, перешагнув коричневые тапки, разбросанные Момо по разным углам, направилась к выходу. Только я коснулась рукой двери, как меня остановила мама.

— Ну, да.

— Что же там такое, в этом Манадзуру? — воскликнула она с горечью.

Я отвела глаза.

Как-то давным-давно, когда папа был еще жив, мне приснилась мама в момент соития с мужчиной. В сумраке угадывался лишь силуэт её спины, слабо белеющий гладкой кожей, лица не разглядеть, но во сне я точно знала, что это мама. Кто был с ней: папа или другой мужчина — меня не волновало. Важно было только то, что мама занимается этим.

Мне стало страшно. Однако в то же время я почувствовала странное успокоение. Я не хотела этого видеть, но увидев раз, я ощутила, как тревожное ожидание того, что когда-нибудь это все-таки придется увидеть, покинуло меня. От этой мысли в душе воцарилось необыкновенное спокойствие. Силуэт мамы в моем сне был исполнен той же горечи, что сейчас мелькнула на её лице.

— Нет там ничего, но я всё равно поеду, — ответила я, и мне показалось, что это сказал кто-то другой, а не я, однако это все-таки был мой голос, и я вышла из дома.


Электричка, следующая до станции Токио, была до отказа переполнена.

Поезд нес меня от станции к станции, зажатую в неудобной позе, лишенную возможности пошевелиться.

Я чувствовала себя веткой, приросшей к дереву, я смотрела по сторонам и видела, что все люди вокруг крепко переплелись между собой телами, превратившись, подобно мне, в ветви дерева или плети плюща. На каждой остановке электричка словно выдыхала толпы народа и вдыхала их вновь. Несмотря на тесноту, я чувствовала умиротворение. Это ощущение пришло, наверное, потому что внутри меня ничего не было. Нельзя быть умиротворенным, когда мысли о предстоящей работе, планы, намеченные встречи, как личинки насекомого, срастаются гроздями и облепляют тело изнутри.

На станции Токио я перешла на пригородную электричку. Села на сторону, где покажется море. Самого моря было еще не видно, но уже потянуло влагой.

— Похоже, дождь будет, — промолвила своему спутнику женщина, сидящая наискосок от меня. Я выглянула в окно: небо приобрело бледный непонятный оттенок. Не серый и не голубой. Цвет, похожий на бледные водянистые разводы, которые расплываются вокруг густых и вязких комочков только что выдавленной акварельной краски: от красных — чуть красноватые, от черных — чуть сероватые. Такой неопределенный, размытый цвет.

Наверное, и правда, пахнет дождем, а не морем. Полило после станции Фудзисава, дождь словно вонзался в гладь моря, замелькавшего в окне после остановки в Ниномия.

В памяти всплыло расстроенное лицо мамы в момент расставания… и еще Сэйдзи.

Когда я приехала в Манадзуру впервые, весна была немного ближе, чем сейчас. Кружили коршуны. Небо тогда казалось бескрайним.

— Придется зонтик купить, — сказала женщина.

— Поедем на машине, — ответил мужчина.

Вид пальцев женщины и мужчины, легко сплетенных между собой, неприятно бросался в глаза. Её красные накрашенные ногти и его безымянный палец с заусенцем, её мизинец с маленькой родинкой и его узловатые костяшки виднелись противно отчетливо, будто бы на них было направлено увеличительное стекло.

— Не умирай, — промолвила женщина.

Наверное, послышалось. Но мне было лень прислушиваться. Мужчина ничего не ответил.

— Не умирай, слышишь? — еще раз попросила она.

Нет, значит, не послышалось. Но в моём вялом сознании ничего не происходило, во мне не просыпалось любопытство.

Вот уже и станция Манадзуру. Женщина беспокойно теребила пальцы мужчины.

За окном лило как из ведра.

Купив в киоске прозрачный зонтик, я выскользнула на улицу. Следующий автобус до набережной еще только через час. Зажав сумку подмышкой, я отправилась в путь пешком.

Шаги поднимали брызги. «Я приехала!» — мысленно звала я женщину, которая всегда следовала за мной по пятам в Манадзуру.

Ответа не было.

Я шла уже двадцать минут, чувствуя, как постепенно начинаю коченеть от холода. Я посмотрела сквозь прозрачную пленку зонтика на небо. Но сквозь струящиеся капли ничего не было видно. Намокший подол плаща хлестал и путался в ногах.

Я вышла на дорогу, вдоль которой выстроились несколько закусочных. Одна из них, с вывеской «Соба»[23], было открыта. Время обеденное — внутри полно посетителей. Я заказала тарелку лапши удон.

Обжигая язык, хлебаю бульон ложкой. Пока я не спеша ела, посетителей заметно поубавилось.

— Тут где-то недалеко гостиница была, «Суна» называется, — окликнула я официантку.

— Да, это рядом с побережьем, портовая гостиница, — отозвалась та.

В воздухе возникло что-то похожее на тень той женщины.

Собрав ложкой остатки бульона, доела лапшу. Тень притаилась возле моих ног.

— Ты всегда появляешься там, где есть еда, — прошептала я. Тень слегка сгустилась.

Когда я вышла из закусочной, дождь уже прекратился. Небо стало ещё темнее, чем во время дождя. Уверенно шагая по серой дороге, я направилась к берегу.

Волны вздымались высоко.

Попыталась представить Сэйдзи — не получилось.

— Если ты приехала в Манадзуру, ты должна стать его частью, — послышался голос женщины. То, что минуту назад было всего лишь тенью, обрело яркие очертания. Длинные волосы, еще более прекрасные, чем раньше, голос чистый, мелодичный.

— Взяла номер в гостинице? — спросила женщина.

— Ещё не знаю, буду ночевать или нет.

— Не возьмёшь номер, вернуться сюда больше не сможешь.

Я попыталась спросить, что это значит, но ответа не получила.

Мы вместе спустились к морю.

— Как подруги, мы с тобой, — сказала я, и она в ответ улыбнулась. Протянула мне руку. Я крепко сжала её.

— В первый раз у меня получилось так ощутимо прикоснуться, — тихо промолвила женщина.

Усевшись на мокрые камни, мы смотрели в морскую даль. Огромный мост соединял берега залива. Мы не размыкали рук. Её рука была теплая, будто живая.

Я удивилась:

— Почему?

Женщина покачала головой:

— Не знаю. Наверное, сейчас мы стали еще ближе друг другу.

Да мы с нею стали очень близки, может быть, поэтому Манадзуру так манил меня.

— Я хочу встретиться с Рэем, — попросила я.

— Правда?

— Да, правда.

— Но ты не сможешь больше вернуться.

— Не вернусь.

— А ребенок?

— Мы отдалились друг от друга.

Женщина недоверчиво нахмурилась.

— Но это не так просто.

— Пусть не просто, но я хочу, — твердо и отчетливо повторила я и крепко сжала её руку. Рука начала таять и разрушаться. И вот, где только что была ладонь, осталась лишь пустота. Женщина тоже исчезла.

— Не уходи, — позвала я её.

Волны вздымались высоко. По мосту с шумом промчались друг за другом два черных грузовика. Женщина не вернулась.


Неужели это место всегда было таким безлюдным.

Я уже целую вечность бродила по пляжу. Забравшись по склону вверх, я увидела полуразрушенную часовню богини Бэнтэн[24] и поклонилась. В полумраке виднелись неясные очертания статуй божеств. Что-то чувствовалось неизъяснимо родное в этом обветшалом месте, овеянном духом местного божества. Мне было так все знакомо, будто я бывала здесь раньше.

Некоторое время я сидела на корточках в храме, ожидая возникновения еще чего-нибудь, знакомого мне. Но ничего не произошло.

Стало холодно, и я опять двинулась в путь. Спустившись по каменной лестнице, я очутилась в небольшой деревушке. Бродя по улочкам, я разглядывала дома и аккуратно подстриженные деревца. Окна все наглухо закрыты. Пусто, ни души. Вдавливая ногами ступени, я поднялась к зданию храма Чиго. Ни во дворе, ни внутри здания не было признаков жизни.

Я вернулась обратно к лестнице и свернула на маленькую улочку. По обочинам выстроились дома. Двери и ворота заперты. Мандариновые деревья сплошь увешаны мелкими плодами. Птицы, слетевшись отовсюду, клевали их. Птичий гомон резал слух.

Ноги устали от бесконечных подъемов и спусков. Впереди показалась школа. Я прислушалась, пытаясь уловить детские голоса, но и здесь тишина. Ветер скользит по лужам на школьном дворе, морща воду мелкой рябью. Раздался звонок. Я ждала, что кто-нибудь выйдет из дверей школы. Однако не было даже намека на человеческое присутствие. Во всех классных комнатах царил мрак.

— Эй! — зову я в тишине неизвестно кого.

— Эй! — снова пыталась позвать я.

Ускорив шаг, прошла мимо изваяния каменного божка, охраняющего путников, и вышла к зданию пожарной охраны. Холодно поблёскивая, выстроились в ряд красные пожарные машины, здесь тоже не улавливалось ни единого движения. Окончательно устав бродить по переулкам, я направилась к дороге, по которой, по всей видимости, должен был ходить транспорт.

Пока я шла, мимо не проехало ни одной машины. Автобуса тоже не видно. Я уставилась в автобусное расписание на остановке. Следующий через десять минут. Когда-то, во время летнего фестиваля, в здешних водах разбилось судно. Продрогнув, я решила зайти в какой-нибудь ресторанчик, но все они были закрыты.

Я села на лавку, и тут мне пришла хорошая идея. Я встала и купила в автомате горячий кофе. Выбрала сладкий, хотя обычно я такой не пила. Вернувшись к лавке, я принялась греть руки о баночку. Только что горячая, она моментально остыла.

Раскупорив, я сделала глоток. Опять заглянув в расписание, я посмотрела на часы. До следующего автобуса еще десять минут. Осушив банку с кофе, опять проверила время. Автобус через десять минут.

Одиноко кружил коршун. Рисуя мелкие круги, низко скользил над водой.

Автобус через десять минут.

Уже который раз я смотрела на время.

Куда я попала?

Дул слабый ветер. На киоск, где когда-то продавали билеты желающим совершить морскую прогулку вокруг полуострова Манадзуру, взгромоздились чайки. Ветхая крыша поросла травой. Чайки шумно перекрикивались.

Все вокруг каким-то загадочным образом в один миг обветшало и пришло в упадок: сооружения рыбного рынка, закусочные и питейные, приютившиеся поблизости, каменоломня, построенная у подножья горы. Сквозь бегущие во все стороны трещины в асфальте проросли тонкие стебельки травы.

Над скамейкой на остановке клубился в воздухе рой комаров. Невзирая на зимний холод, бесчисленные насекомые кружились в бешеном темпе.

— Возвращайся! — послышался голос женщины, но самой её не было видно.

Автобус через десять минут. Вдруг мне стало страшно оторваться от лавки, съежившись, я продолжала сидеть. Мысли о Рэе, словно назойливый шум в ушах, преследовали меня. Я любила его. Хотя я не могла понять до конца, что значит слово «любить». Наверное, чувство, которое будили в моей душе мысли о Рэе, можно было назвать любовью. Эта самая любовь — довольно бесполезное явление, особенно в этом мире. Несмотря на это, я любила его, вот и сейчас я думала об этом.

Я продолжала его любить после того, как он оставил меня одну. Я не смогла перестать любить его. Любить то, чего уже нет, трудно. Люблю… это чувство сосредоточилось на самом себе. Чувства имеют изнанку, как имеет изнанку вывернутый мешок.

Можно ли, вывернув любовь наизнанку, превратить её в противоположное чувство? Я думаю, нельзя.

Что есть противоположность любви? Ненависть? Или ненависть и любовь это одно и то же? Ненависть, любовь… ничто из этого не приобрело в моей душе ясные формы. Эти чувства превратились во мне в зыбкие, мутные, не имеющие границ субстанции.

Автобус через десять минут. Холодно. Коршун кружит и кружит над одним и тем же местом.

Рядом с Рэем, с Момо на руках я шла по весеннему полю, расцвеченному желтыми цветами форзиция и белыми цветами липы.

— Там качели! — заметил Рэй.

Передав ему на руки Момо, я побежала к качелям. Высоко раскачавшись, я взглянула вниз на Рэя и Момо. Каждый раз, когда качели делали дугу вперед-назад, Момо заливалась радостным смехом.

Я расслабилась и подчинилась летящему ритму, и тут же движение качелей потеряло высоту и скорость. Я думала, что вот-вот они остановятся совсем, но продолжала слабо качаться.

Рей спустил Момо на землю и подошёл ко мне сзади. Подтолкнул в спину. Качели снова высоко взлетели. Момо попыталась подняться на ноги. Самостоятельно она ходить еще не умела. Изо всех сил напряглась и на секунду встала. Но тут же плюхнулась назад. И сидя, раскинув ножки, Момо радостно смеялась и хлопала в ладоши.

Рэй стоял позади и каждый раз, когда качели подлетали к нему, их подталкивал.

— Хватит! — взмолилась я. Но Рей только рассмеялся. Его смех был чистым, полным силы.

Если зажмурить глаза, полет чувствуется еще сильнее. Словно я не раскачиваюсь взад — вперед на высоту двух метров, а взмываю в небо и потом падаю обратно на землю.

Если сейчас отпустить цепи, то куда меня выбросит? — возник вопрос в темноте зажмуренных глаз в самой глубине моего сознания.

Каждый раз, когда ладони Рея касались моей спины, я чувствовала, что на землю возвращается только моё тело, а что-то иное, не тело и даже не душа, что-то неясное, не имеющее очертаний, так и остается парить в небе.

Открыв глаза, я увидела всё тот же луг, Рэя и Момо, которые так же смотрели на меня. Резко упершись ногами в землю, я остановила качели. Момо опять захлопала в ладоши. Рэй подхватил меня на руки, Момо пришла в еще больший восторг.

Тот же самый луг, осень.

На краю луга расположилась посадочная станция небольшой канатной дороги.

Медленно, словно жуки-носороги, по стальному тросу вдоль гор ползли угловатые кабины фуникулёров.

— Давай прокатимся, — предложил Рэй. Мне не хотелось, но все же поехали. По дороге была остановка, все остальные пассажиры, кроме нас с Рэем, вышли. Мы остались вдвоем в автоматически управляемой кабине, только голос, звучащий из микрофона, нарушал тишину.

На следующей станции фуникулёр остановился. Голосовое сопровождение резко оборвалось, судя по всему, возникла какая-то поломка, но Рэй продолжал спокойно любоваться пейзажем из окна.

— Давай выйдем и опустим кабину, — внезапно предложил Рэй.

— Не получится, — начала твердить я, а про себя подумала, что все происходящее вокруг похоже на сон. Но если это действительно сон, то можно и в самом деле опустить кабину.

Мы вышли на платформу, обдуваемую со всех сторон ветрами, и нажали на кнопку экстренной посадки. Кабинка начала медленно опускаться вниз. Ударившись дном о покатую поверхность склона, он со скрипом грузно осел.

— Рэй, мне страшно. Почему мы с тобой оказались здесь? — спросила я.

— Такое бывает, если просто живёшь, — ответил Рэй.

Порывы ветра почти сбивали с ног. Хоть это и сон, я ощущала всем телом эти холодные удары.

Далеко внизу виднелся осенний луг. Я обняла Рэя. Вчера, когда я вешала на плечики пиджак только что вернувшегося с работы мужа, мне странным образом привиделся стальной блеск изуродованной груды металла и разбросанных повсюду болтов от этого самого развалившегося фуникулёра.

— Когда живешь, такое, наверное, иногда происходит.

— Это, точно. Даже лучше сказать, часто происходит, — отозвался на мои слова Рэй. Осенний ветер трепал наши волосы. Обдумывая планы на вечер, я с нетерпением ждала, когда к нам поднимется следующая кабинка.


Тот же луг, но вокруг уже не весна и не осень, а закат лета.

Я упрекала его. За ту женщину. Женщину с родинкой на шее.

Рэй молчал. Даже не пытался сказать что-нибудь в свое оправдание. Мне стало не по себе, я внимательно вгляделась в его лицо, но оно потеряло всякое выражение.

Рядом со мной было только тело Рэя — сосуд, в самой глубине которого был спрятан мой, настоящий Рэй.

Я ударила его по щеке. Рэй побледнел, но не промолвил ни слова.

— Она не виновата, — немного погодя, проронил он.

— Ты меня больше не любишь? — спросила я.

— Любить, — задумчиво прошептал он, — мне не знакомо это слово.

Я вздрогнула.

В один момент все то, что говорил мне Рэй раньше, перевернулось и обрело совсем другой смысл.

Я стала цепляться за Рэя в попытке обнять.

Он не оттолкнул меня, только едва уловимо отшатнулся.

Я думала, что наша семья, мы трое: я, Рэй и Момо — стали одним целым, что границы между нашими телами стерлись, что мы проникли и растворились друг в друге.

На лугу на закате лета тело Рэя вытолкнуло меня из себя. Даже почувствовав это, я продолжала цепляться за него. Приблизив губы к самому уху, я шептала: «Не уходи». Он легко обнял меня. Его тело приблизилось ко мне, но мне показалось, что оно стало еще дальше. Он обнимал меня, но в его объятиях я вдруг почувствовала невыразимое одиночество.

— Я не позволю тебе уйти! — закричала я. Рэй сильнее прижал меня к себе, как капризного ребенка.

И вдруг мое сознание помутилось. В голову ударила мысль, что будь у меня сейчас в руках нож, я бы всадила в это тело его острое лезвие.

Брызнувшая фонтаном кровь залила бы меня с головы до ног, а я, дождавшись, когда последняя капля упадёт на землю, сжала бы в объятьях его безжизненное тело, уткнувшись лицом в бездыханную грудь.

Рэй спокойно смотрел на меня.

Плакать сил не было. Я ловила его взгляд, я безумно хотела Рэя.

— Я не должна была его любить, — подумала я. — Лучше бы ничего этого не было.

Взгляд Рэя ранил меня. Я ощутила боль и в то же время радость. Было так грустно, так одиноко, а вместе с тем радостно.

— Рэй, — позвала я.

— Кэй, — произнес он моё имя.

Над полем на закате лета висели комариные тучи.

До автобуса десять минут. Съежившись, я сидела на лавке рядом с пляжем Манадзуру, вокруг клубились комары.


Мелькнула огромная тень. Я посмотрела вверх, это птица пролетела мимо. Белые крылья с шумом рассекали воздух.

— Цапля, — произнесла я вслух, и тело, будто прилипшее к скамье, немного расслабилось. Цапля скрылась за вершинами гор. Я посмотрела на время. Короткая и длинная стрелки застыли на времени в десяти минутах до прихода автобуса. Хотя секундная стрелка исправно продолжала двигаться.

Цапля вернулась обратно, но уже вместе с другой. Одна уселась на крышу дома, стоящего у подножья горы. Вторая, покружив в поисках места приземления, выбрала крышу соседнего дома, опустилась и застыла в неподвижной позе, чуть согнув в коленях длинные ноги.

Черепица на крыше почти вся облупилась. Щели между уцелевшими пластинами заполнил мох, тут же расползся мискант, как бы сшивая мшистые островки между собой. Обветшавшие ставни окон наполовину вывалились из рам.

Лет через десять заброшенные дома становятся царством холода и пустоты, но потом, когда проходит еще больше времени, они превращаются в живые существа. Через трещины в стеклах, не прикрытых ставнями окон, внутрь дома вползли стебли дикого плюща. Почти все листья на нем пожухли и приобрели коричневый цвет, но под ними уже начала пробиваться свежая зелень.

Стены дома почернели и потрескались. Трещины, энергично испещрившие стены вдоль и поперек, были похожи на линии, которые кто-то специально нарисовал здесь, воплощая свою фантазию. Не переплетения плющевых плетей и трав, хозяйничающих в доме, вдыхали в него жизнь, а казалось, что само строение, давно утратившее свои изначальные формы, зажило своей собственной жизнью.

Поднявшись, я подошла к домам, где сидели цапли.

Прилетев сюда вместе, они уселись в разные места, а если приглядеться, даже отвернулись в противоположные друг от друга стороны. Крылья белые. Клюв черный, крепко сжатые пальцы жёлтые.

Толкнув створку, источенную насекомыми, я открыла ворота. Шарниры вывалились, и дверь медленно со скрипом упала на землю. Сад на удивление зарос несильно. Только короткая трава повсюду шелестела под порывами ветра.

Я прикоснулась к входной двери, ведущей внутрь дома, уверенная, что та заперта. Но, легко потянув за ручку, я без труда открыла её и, не снимая обувь, вошла внутрь.

С порога в нос мне ударил резкий запах плесени. Задержав дыхание, я раздвинула порванные сёдзи[25]. На полке в верхнем углу комнаты стояли три фотографии. На одной, самой правой фотографии — женщина с аккуратной прической, на другой — мужчина в официальном костюме, а на третьей — маленький ребенок, лежащий в постели. Выглядывая из тонких рамок, они наблюдали с полки за происходящим внизу.

«Наверное, он умер маленьким», — подумала я, глядя на третью фотографию, стоявшую слева.

Сияние широко распахнутых глаз ребенка напоминало взгляд Момо. В самом дальнем углу комнаты тускло мерцала буцудан[26]. Год за годом её позолота, выцветая, теряла свой блеск. Это был незнакомый, чужой мне ребенок, но на глаза все равно выступили слезы.

Когда этот город погрузился в молчание и темноту?

Таблички на всех домах сгнили, и имена их владельцев прочитать стало невозможно. От дома к дому, из комнаты в комнату я бродила по городу, осторожно ступая по пыльным татами и коридорам пустых жилищ, где не осталось ни одного следа той жизни, которая когда-то царила здесь.

Женщина так и не появилась. Хотя еще недавно, на пляже, зримо находилась рядом со мной.

Я не заметила, как на каждой крыше появились цапли. Слоняясь по комнатам, я думала о цаплях, нас разделяли только тонкие потолки и небольшое пространство до крыш. Недвижные силуэты цапель были единственными светлыми пятнами в мрачном пейзаже, окружавшем меня.

Я позвала, и пришёл Рэй.

— Мне одиноко, — сказала я, он едва заметно улыбнулся. — Обними меня.

Но Рэй не обнял. Только внимательно посмотрел мне в глаза. Он всегда обладал силой взгляда, но сейчас его взгляд был лишен этой энергии.

— Ты придёшь ко мне? — спросил он.

— Я хочу, — подумала я. — Но если я уйду отсюда, я не смогу жить. На это не так-то просто решиться. Чего я хочу сильнее: уйти к нему или продолжать жить?

— Придёшь? — вновь спросил он.

— Я хочу.

«Что мне выбрать?»

Рэй опять слабо улыбнулся.

— Да, наверное, самому на это решиться невозможно, — прошептал Рэй. Такой до боли знакомый шепот.

— А как ты решился?

— Но я же… — проговорил Рэй и опять внимательно посмотрел мне в глаза. Во взгляде появилась сила. Радужка излучала сияние. Я так хорошо изучила эти глаза. Часто, приблизив лицо, я вглядывалась в них. Вглядывалась так, чтобы запомнить их, хорошо запомнить и не забывать никогда. Обхватив ладонями его лицо, я умоляла: «Не уходи, стань моим».

— Разве не для этого я женился на тебе? — ответил Рэй, и его лицо приняло недоуменное выражение.

— Тебе недостаточно того, что мы вместе? Ты мучаешься, даже если я рядом с тобой?

— Неужели тебе мало того, что я просто есть? — немного разочарованно проговорил Рэй.

Таким был Рэй, это был Рэй, и поэтому со мной произошло все это.

— А ты меня сильно любишь. Да, Кэй? — Рэй засмеялся и отстранился от меня. Но он сделал это не грубо, а очень нежно.

Мне вдруг показалось, что эта нежность затягивает меня в иной мир.

Мои мысли. Постепенно опускаясь сквозь темные воды бездонного озера, они приняли сферические формы, перемешались с пузырьками, что мириадами проплывали мимо, погрузились в самые глубины и осели там, превратившись в неподвижные шары.

Рэй ничего не знал про эти мои мысли. Но ведь я тоже не знала. Про мысли Рэя, мамы, отца, Сэйдзи…

Я приехала сюда, ничего не зная о них.


Я взяла Рэя за руку и пошла.

Мы прошли поле, прошли сквозь воду, сквозь небо, опять вышли на поле и продолжали идти.

Я вела Рэя за руку, он тихо следовал за мной. Мы ушли далеко.

Навалилась усталость.

Я опустилась на скамейку на краю поля, Рэй сел рядом. Обняв его, я прислонилась к нему. Он погладил мне волосы:

— Ты постарела.

— А ты теперь не стареешь? — спросила я.

— Я же себя не вижу.

Я любовно прижалась к нему. Кружили цапли. Десятками, сбившись в стаи, они словно скользили над полем, широко размахивая крыльями.

— Это я убила тебя, Рэй?

Ответа нет.

Я стиснула его шею, но он не умирал.

— Я не такой слабый, чтобы меня могла задушить ты или любая другая женщина, — засмеялся Рэй.

Я ударила его по щеке. Короткий резкий звук, вылетев, сразу оборвался.

— Мне не больно, — опять засмеялся Рэй.

Я хотела убить его, не чужими, а собственными руками.

Почему когда любишь что-то, оно всегда ускользает и его невозможно удержать? Его тело, тяжесть которого я ясно ощущала, как-то незаметно потеряло формы и стало прозрачным, мои руки тщетно пытались удержать то, что мгновение назад было моим мужем.


Я принялась ощупывать сидящего на скамейке Рэя. От поясницы к талии, от груди к шее, по линии подбородка ко рту, носу, лбу, поддавшись неодолимому желанию, льнула с поцелуем, слюна наполняла рот, жадно сглатывала, что было силы, обвивала его со спины руками, сжимала, звала его, ощущала, как любовь сдавливает грудь, сдавливает невыносимо сильно, хотя я просто сидела рядом на скамейке, тесно прижавшись к нему. Грустно, грустно, его тело начинало таять, и вот исчезло вовсе, оставив одно воспоминание о прикосновениях к нему, вскоре и воспоминание рассеялось без следа, рядом уже ничего нет, но даже сейчас щемящее чувство не отпускало, оно не знало конца, взлетел коршун.

Я отодвинулась и принялась рассматривать Рэя. Передо мной сидел мужчина с черными, как смоль волосами, с бесстрастным выражением лица, от которого веяло теплым дыханием жизни.

— Знаешь, а наша малышка стала совсем взрослой. Уже вот-вот оставит меня и уйдет куда-нибудь. Наверное, скоро она, точь-в-точь как её отец, очертя голову, будет то отчаянно ненавидеть, то отчаянно любить.

Рэй улыбнулся.

— Момо, — словно опрокинув на язык, проронила я имя дочери.

Коршуны спускались вниз. Хлопая крыльями, они один за другим садились на земную поверхность луга.

Вдруг вновь захотелось обнять Рэя, и я протянула к нему руки. Казалось, его тело здесь, совсем рядом, но его не было. Простертые руки, схватив пустоту, сомкнули объятия, обвив тело, которому они же и принадлежали.

— Ты здесь? — позвала я.

— Здесь, — появилась женщина.

— Да не ты, а Рэй!

— А разве он вообще тут был? — удивилась она, и мне вдруг самой показалось, что его и в самом деле не было. Я заглянула в расписание на остановке рядом со скамейкой. Так и есть — десять минут до следующей посадки, только стаи коршунов продолжали кружить над долиной.

— Всё больше не могу. Устала, — пожаловалась я женщине, чувствуя, как усталость вмиг навалилась с новой силой.

«Что за капризы!» — усмехнулась я про себя. До этого момента я уставала уже несчетное количество раз. Уставала так, что мне хотелось кричать, стонать, в неистовстве бушевать, но сердце не знало покоя, и сопротивляющееся тело лишь разжигало страстное нетерпение, бушевавшее в нем. Порой мне казалось даже, что я вот-вот выпрыгну из самой себя наружу.

Но в конце концов я научилась подавлять в себе усталость.

— Да-а, справиться можно почти со всем, — согласилась со мной женщина. Вокруг неё собралось множество алчущих заботы сородичей. Старухи. Девушки. Старики. Пожилые мужчины. Юноши. Дети. Еще дети. Все старались к ней прикоснуться. Кто-то вцепился в ногу. Кто-то — в руку. Кто-то вкарабкался на плечи. Кто-то обвился вкруг шеи.

— Тяжело, вот так всегда… — промолвила женщина и слегка пошевелилась, стряхивая с себя существ.

Существа посыпались наземь. Но уже через минуту они цеплялись за женщину вновь. Были и такие, которые удерживались на месте, прочно прилипнув к её телу. От них не избавиться.

— Но я привыкла.

Повисший на коленке ребенок выглядел так, будто никакая сила не способна его оторвать оттуда. Обоими руками и ногами он так вцепился в ногу женщины, что часть ноги под коленкой постепенно приобрела фиолетовый оттенок.

— Кошмар, — заворчала она с досадой. — В ноге холодеет. Кровь не доходит. Но я всё равно уже привыкла. Ведь вот так постоянно, постоянно.

— Не хочу больше здесь находиться, — отчаянно подумала я. — Скорей бы автобус пришел.

Взглянула на часы — секундная стрелка мерно тикала. Словно живая, она медленно ползла по белому циферблату.

— Меня утомило это место, — закрыв глаза, подумала я. Я ждала, что эта мысль вернет меня в тот, реальный, Манадзуру. Но вернуться не получилось. Автобус так и не пришел. Женщина, покачиваясь под грузом облепивших её существ, продолжала невозмутимо стоять передо мной.


Оставив женщину неподвижно стоять на своем месте, я кинулась в погоню за Рэем, и тут путь мне преградила она. Женщина с родинкой на шее. Она качнула подбородком, словно указывая на что-то. Я пригляделась, и увидела Рэя, лежащего на постели в летней пижаме. Женщина тут же скользнула к нему под бок и что-то прошептала ему на ухо. Рэй открыл глаза и обнял её. Не только обнял, но и, раздвинув ей ноги, вынул мужское достоинство и вошёл в неё.

Наблюдение за ними сейчас не вызвало во мне того отвращения, которое я испытала, увидев их воркующими наедине. Происходящее не было для меня сюрпризом.

Но вот тела различить оказалось сложнее, чем чувства. Я смотрела на них, и постепенно переставала понимать, кому принадлежат эти тела. То ли Рэю, то ли женщине с родинкой на шее — чем дольше я смотрела, тем становилось всё непонятнее и непонятнее.

В реальности соитие выглядело куда прозаичнее, чем в моих фантазиях. Липкие от пота, издающие звуки, они были по-своему распутны, но на глазах теряли всякое отличие от сотни себе подобных. Каких бы причудливых поз они не принимали, с какой бы неистовой силой не бились друг о друга, всё происходящее лишь сильнее напоминало картину, которую я видела уже много раз.

Но с чувствами не все так просто. Чего только нет в глубине человеческой души. Всё то, что за прожитую на этом свете жизнь ты видел своими собственными глазами, и всё то, что ты, казалось, давно забыл, всё оно продолжает существовать там. Да что говорить, там обитает даже то, чего ты не видел и даже не мог себе представить.

Продолжая орудовать членом, Рэй то укладывал женщину на бок, то распластывал на кровати, то переворачивал на живот. Скучно.

— Может быть, хватит? — послышался голос. Голос принадлежал женщине из Манадзуру.

— Я не чувствую гнева, — пожаловалась я. Снова капризы.

— Естественно, ведь все в прошлом.

— Но я до сих пор люблю Рэя.

— Мужчину, которого ты давным-давно забыла?

— Я не забыла его! — воскликнула я в ответ, на что женщина только захихикала.

— Забыла. Ты приезжаешь в Манадзуру не ради него, а ради самой себя.

Раздался женский голос. Это вскрикнула она — та, которая сейчас занималась любовью с Рэем. Красивый, непристойный звук. Неужели я кричала так же? Рэй продолжал двигаться, молча и сосредоточенно.

«Такого мужчину я никогда не видела», — подумала я.

— Ну вот, я же говорю, уже забыла, — опять захихикала женщина. Разом взлетели коршуны. На звук хлопающих крыльев Рэй и женщина подняли лица. Их бедра оставались плотно прижатыми друг к другу. «Скучно», — вновь подумала я.


Появившееся в последнее время ощущение комка, застрявшего где-то у основания горла, там, где оно сжимается при глотании, никак не хотело меня покидать.

Подошёл автобус, и я села на него. Женщина примостилась рядом на сиденье. Луг на глазах уносился все дальше и дальше. Вскоре исчезли из виду Рэй и женщина с родинкой на шее, сплетенные друг с другом телами, — плавающие, подобно тени, в сумрачном воздухе существа.

Темное небо. И дома, и закусочные — всё было тронуто ветхостью. Миновав улицы, мы ехали сквозь рощу. Кроме нас с женщиной, больше никого из пассажиров не было. От пола автобуса несло жаром. Женщина, уткнувшись кончиком носа в оконное стекло, наблюдала за пролетающим пейзажем. «Совсем, как маленький ребенок», — подумала я, и тотчас женщина обратилась в Момо.

— Не надо, — отрезала я, и она сразу вернула свой прежний облик.

— Твоя слабость — ребенок, да?

— Неужели, я и вправду забыла Рэя, — оставив вопрос женщины без ответа, пробормотала я. — Неужели та привязанность, та любовь, что переполняли меня, не принадлежали Рэю?

— Какая тебе разница, — заметила женщина.

— Неужели я умираю? — трогая горло, снова пробормотала я. — Быть может, смерть близка, и поэтому я так часто оказываюсь в Манадзуру.

— Манадзуру — не место, куда всем следует идти умирать! — возмущенно промолвила женщина, продолжая смотреть в окно.

— Прости, — коротко извинилась я, и она тут же оттаяла, после чего вновь сосредоточенно уставилась на проплывающий в окне пейзаж. Автобус ехал по дикой рощице, которую женщина звала лесом.

— Смотри, вон там я собирала хворост. А вон там я первый раз обнималась с мужчиной. Вон там родила ребенка. Вон там после смерти закопали моё тело. А там ничего особенного не случилось, но просто мне нравилось там бывать, — весело тыча пальцем, вещала она.

— Ведь у меня уже нет дороги назад, да? — спросила я женщину.

— Не говори так, ты же там существуешь!

— Существую?

— Не сможешь существовать там — навсегда потеряешь дорогу обратно.

— Значит, то же самое произошло с Рэем?

— Ну, этого я не знаю, — сухо отрезала она и снова принялась болтать. — Вон там я жила. Вон там я хворала. Вон там вылечилась и продолжала жить. Вон там старела. Вон там родилась. — Автобус сбавил скорость. Каждый раз место, куда тыкала женщина пальцем, вспыхивало тусклым светом.

— Красиво, — наклоняясь к лицу женщины, промолвила я.

— Да, красиво, — отозвалась она. Сквозь верхушки деревьев пробивалось множество солнечных лучей. Дождь совсем прошел. «Хочу к Момо», — подумала я.

«Не хочу умирать, — отчаянно завертелась в голове мысль. — Вот умру я, а как же они? Момо, даже покинув меня, будет плакать, если я умру. И мама будет плакать».

В горле стоял ком. Грудь пронзила боль. Автобус ехал вперед, женщина по-прежнему беззаботно щебетала.


Наконец, автобус остановился.

Я вышла и обнаружила, что стою на краю мыса. Я уже была здесь когда-то. Белое здание павильона, где я пила кофе, тогда вмиг разрушилось и возникло снова, сейчас оно обветшало настолько, что трудно было даже представить, как этот павильон выглядел раньше. Женщина пошла вперед и стала спускаться по лестнице, ведущей вниз к морю. Иногда ступеньки обрывались, сменяясь ровным забетонированным спуском, потом опять начинались ступеньки.

Царило полное безветрие. Начался отлив, обнажив риф до самых скал, которые когда-то высились прямо посреди моря.

— Пойдём? — потянула меня за руку женщина. Мы перепрыгивали с валуна на валун. Наконец, путь преградила скала, на которую мы не смогли забраться. Мы вернулись на берег и оттуда долго смотрели на горизонт. Мы смотрели до тех пор, пока вечернее солнце не утонуло в морской дали.

— Ну что, ты успокоилась? — спросила женщина.

— Угу, — словно ребенок на вопрос матери, промычала я в ответ. — Угу, теперь я точно смогу вернуться.

— Ну и хорошо, — ласково промолвила женщина, затем снова двинулась вперед и стала подниматься по лестнице. Какие у нее тонкие ноги. Вдруг мне захотелось повиснуть на них, подобно тому ребенку, что изо всех сил цеплялся за её коленку.

— Грустно расставаться, — проговорила я.

— Грустно, но ничего не поделаешь.

— Всё равно грустно.

— Поезжай, — промолвила она на прощанье и посадила меня на автобус. Я обернулась, а она помахала мне рукой. Автобус опять преодолел рощу, и теперь ехал вниз по склону. Там внизу — город. Тот город, верно, не тронут ветхостью. Должно быть, он сейчас горит яркими огнями окон домов и ресторанчиков.

Вдруг меня посетило странное предчувствие, я присмотрелась и увидела Сэйдзи.

— Сэйдзи! — позвала я, и снова: — Сэйдзи!

Сэйдзи неуверенно обернулся. Затем раскрыл рот и что-то сказал. Но я не расслышала.

Тотчас Сэйдзи исчез, а автобус въехал в город. Из окон тянувшихся до самой кромки моря домиков лился где белый, а где желтый свет. Я вышла на конечной остановке «Станция Манадзуру» и купила билет. «Покупать «зеленые билеты» в кассе куда дешевле, чем в поезде», — галдели женщины, толпясь у турникета. Подняв ветер, прибыл поезд. Я обернулась и заметила, как два коршуна подались куда-то вдаль, вглубь полуострова.

Один за другим они улетали все дальше, их белые крылья постепенно таяли в окрестной мгле.

— Манадзуру, — прошептала я и почувствовала, как накатывает тоска. Находясь в Манадзуру, я уже скучала по Манадзуру.

Манадзуру. Грудь в глубине снова пронзила боль.


Глава 6 | Манадзуру | Глава 8