home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 5

"Тагэре для Арции, а не Арция для Тагэре!"

Герцог Шарль Тагэре, регент Арции.

(В.Камша. "Кровь заката")

«Добытчики» вернулись в школу где-то через полчаса — шумные, довольные и с большим свертком, который тащили вместе в две руки: один справа, другой слева. В свертке оказался болотный плащ-дождевик, под которым могло укрыться, наверное, с полдюжины Никит и не меньше четырех Валерок. Фигуру Робика при накинутом капюшоне он скрывал от макушки до пят, причем разглядеть вокабулятор можно было только при очень большом старании. Заставив андроида слегка ссутулиться, ребята добились того, что он стал выглядеть совершенно неподозрительно по причине своего откровенно комичного вида. Можно было не сомневаться, что каждый встречный обратит на него внимание, подумает про себя: "вот чудак-то", и двинется дальше по своим делам.

К дождевику прилагались резиновые сапоги, тоже болотные, в развернутом виде доходившие Робику чуть ли не до середины бёдер, но их полагалось носить подвернутыми до колен. Покупка была совсем не лишней, поскольку прежняя институтская обувь андроида за время похода по лесу изрядно пострадала.

Валерку, правда, кольнула совесть.

— Сильно потретился? — спросил он у Серёжки.

— Фигня, — беззаботно махнул рукой мальчишка. Беззаботность эта показалась Валерке несколько наигранной, но заняться «потрошением» малолетнего сорванца он не посмел. Одно дело младшему брату в голове "гайки подворачивать" — хоть и двоюродный, но всё-таки братишка, родственник. А Серёжка на попытки его повоспитывать вполне может обидеться, ощетиниться: "ты мне кто такой" и будет на это в полном праве. И толку никакого, и друга потерять можно запросто, а очень не хотелось: за эти несколько дней Валерка крепко привязался к никогда неунывающему шкету. Не так, конечно, как Никита, но все равно — крепко.

— Ну что, идем? — разрешил все сомнения вопрос Паоло.

— Пошли. Серега, дорогу показывай.

Стараясь делать вид, что их ничуть не занимают удивленные и ироничные взгляды встречных прохожих, ребята быстро добрались до городской больницы. Больничный комплекс занимал целый квартал и, по давней традиции, лечебные и хозяйственные корпуса окружал парк, в котором преобладали самые что ни на есть земные берёзы. Попадались так же дубы и клёны с крупными резными листьями и ещё несколько пород, которых Никита не опознал, а уж Валерка с Паоло и подавно. То ли местные, то ли произраставшие в их мире вдали от Рязанщины и других мест вроде Бурятии или Онтарио, с которыми Никита успел познакомиться поближе. Зато центральные аллеи обрамляли зеленой стеной хорошо известные ребятам туи.

Модерновые корпуса больницы с внешним обилием стекла и пластика резко контрастировали с нарочито патриархальным окружающим ландшафтом, который словно нарочно копировали со старинных фотографий двадцатого века. А может и с даггеротипов девятнадцатого.

Большинство дорожек в парке было засыпано мелким речным песком, незнакомое пришельцам твердое покрытие (не привычный карамелит, но и не допотопный асфальт, а что-то третье) использовалось только на центральных аллеях. Крашеные в густо-зелёный цвет деревянные скамейки с изогнутыми спинками и металлическими ножками. Увитые плющем деревянные беседки. Аккуратно подстриженный кустарник и изумрудно-зеленый ровный газон. На глаза попался даже небольшой круглый бассейн с гипсовыми фигурами рыб, из раскрытых ртов которых вырывались тугие пенные струи воды.

На перекрестках то и дело попадались указатели: двухметровые мачты с гроздями деревянных стрелок на верхушке. На каждой стрелке красной краской крупными печатными буквами были выведены конечные точки указанного маршрута: «Хирургия», "Столовая", "Лабораторный корпус" и так далее.

Картину добавляли спешащие по делам медработники в белых халатах и неторопливо гуляющие больные в синих пижамах.

— И где будем искать этого Стригалёва? — почесал в затылке Никита.

— Хирурга нужно искать в хирургии, — поучающим тоном произнес Паоло.

— Точно. Ой, а вдруг у него операция.

— Там увидим, — решил Валерка. — В крайнем случае, попробуем договориться, чтобы он назначил время, когда сможет с нами поговорить. Только сначала Робика пристроим. Не тащить же его с собой

— А куда ты его денешь? — недоверчиво спросил Паоло.

— Пусть в беседке посидит, где-нибудь где поглуше.

Подходящая беседка обнаружилась довольно быстро: в глухом углу возле больничной ограды, надежно скрытая почти со всех сторон разросшимся и буйно зеленеющим кустарником. В неё и усадили задрапированного в дождевик андроида, строго наказав немедленно выходить на связь в случае если кто-то пристанет с разговором.

— А как далеко у него связь работает? — полюбопытствовал Серёжка.

— В обычном режиме до трёхсот метров. А направленным лучом километра на два километра дотянет, — ответил Паоло.

— На два? Ха. На десять не хочешь? — заявил Никита.

— Да ладно, не дотянет он на десять. Наши на станции были той же модели.

— А им режим направленного ответа включали? Коммуникаторы на них настраивали?

— Чёрт, забыл совершенно, — признался Паоло. — А у тебя настроен?

— А то…

— У нас комбрасы видят друг друга примерно на таком же расстоянии, метров триста-триста пятьдесят, если без ретрансляции. Дальше уже не могут.

— Понимаешь, вообще-то никто не использует андроидов как ретрансляторы или вещательные установки. Они не для этого предназначены, — пояснял Никита по дороге к хирургическому корпусу. — Но дальняя связь у них бывает нужна, если они обслуживают территориально распределенные комплексы.

— Какие комплексы?

— Э… Ну, большие очень. В смысле, занимающие много пространства. Например, металлургические заводы. Там от одного цеха до другого запросто может быть несколько километров.

— Я знаю, — кивнул Серёжка.

— Ну вот. Для этого у них есть специальный режим направленной передачи. Когда сигнал идет не во все стороны, а направленным лучом. За счет этого мощность сигнала увеличивается при неизменной мощности передатчика. А раз увеличивается мощность сигнала, то и дальность его приема тоже.

— А откуда он знает, куда ему этот луч направить?

— Я ему задам направление. В наших коммуникаторах ведь тоже есть передатчик, способный выдать мощный сигнал. Робик его получит, запеленгует и, если потребуется, будет вести передачу в том направлении.

— Ха… А если ты уйдешь куда-нибудь в сторону?

— Надо будет послать ему новый сигнал для ориентировки. А кто забыл, тот сам дурак, — шутливо подвел итог небольшого урока Никита. Расхохотались все четверо.

Так весело улыбаясь, они и вошли в фойе хирургического корпуса. О том, что их не сразу пропустят к врачу, а сначала будут расспрашивать "кто, откуда. зачем", ребята старались не думать, и, как оказалось, правильно сделали. Дежурная — совсем пожилая морщинистая старушка, не задавая лишних вопросов, охотно объяснила им, что кабинет доктора Стригалёва находится на третьем этаже и выдала каждому по изрядно помятому белому халату. Было похоже, что с момента последней стирки они послужили никак не меньше чем доброму десятку посетителей.

По неширокой лестнице мальчишки поднялись на третий этаж, осторожно прошли в двери с большой табличкой "Травматологическое отделение". Улыбки и задорное настроение исчезли как-то сами собой. В стенах больничного корпуса ребята ощущали какое-то непонятное беспокойство и тревогу, хотя никаких поводов для этого пока что не случилось.

— Вам кого нужно, ребята? Посещение скоро заканчивается.

Прямо напротив входа в отделение, за стеклянными дверями находилось рабочее место медсестры, а на нём и сама медсестра: молодая невысокая женщина в сиреневом халате и высоком колпаке такого же сиреневого цвета. Из-под колпака на лоб выбилась прядка темных волос, а на левом нагрудном кармане халата была вышита большая медицинская эмблема: обвившаяся вокруг чаши змея с широко раскрытой пастью.

— Мы к Виктору Андреевичу… к доктору Стригалёву, — ответил Валерка, старательно унимая некстати появившуюся дрожь в голосе.

Женщина окинула ребят критическим взглядом, манула рукой вправо и ответила:

— Он у себя в кабинете.

— Спасибо, — поблагодарил Валерка, и ребята направились в указанном направлении по широкому и совершено пустому коридору. Похоже, все ходячие больные выбрались в парк, а лежачие остались в палатах. Двери в них были глухие, без стеклянных вставок-окошек, так что посмотреть, что творится внутри, было невозможно. Оно и к лучшему: только вида замотанных в бинты и обездвиженных пациентов (а какими её они должны быть в травматологии после хирургического вмешательства) сейчас мальчишкам и не хватало.

Наконец они дошли до больших двустворчатых дверей, выкрашенных белой краской. На правой створке была привинчена довольно скромная табличка: "Виктор Андреевич Стригалёв". И всё. Никаких званий и регалий, хотя Колька Шаров уверенно утверждал, что хозяин кабинета состоял в РИАМН — Русской Имперской Академии Медицинских Наук.

Валерка постучал, а потом слегка приоткрыл дверь.

— Извините, — голос у него снова предательски дрогнул. И ещё появилась противная слабость в локтях и коленях. — Мы ищем Виктора Андреевича Стригалёва.

За дверью Валерка увидел длинную и пустую полукомнату — только в дальнем левом углу у стены стояла прозаическая кушетка, застеленная простыней поверх клеёнки. Примерно половина правой стены отсутствовала, очевидно, там находилась остальная часть кабинета.

— Проходите, — донеслось откуда-то из глубины той самой остальной части. — Мы? Сколько вас там?

— Четверо, — облегченно выдохнул Валерка, входя в комнату. Паоло, Никита и Серёжка проследовали за ним.

— На что жалуетесь?

Доктор Стригалёв оказался невысоким пожилым уже человеком с изрезанным глубокими морщинами лицом и сильно поседевшими светло-русыми волосами. Одет он был в широкие пижамные штаны зелёного цвета и такую же майку с коротким рукавом и треугольным вырезом на груди. Врач встретил ребят в той самой остальной части, где находился его рабочий стол и вторая кушетка, обтянутая тонкой плёнкой полиэтилена или какого-то другого, но внешне очень похожего на него полимера. В стене напротив окна оказалась приоткрытая дверь во вторую комнату, через которую виднелся стоявший в углу кожаный диванчик, на нём бело-синим комом громоздился тёплый шерстяной плед.

— Мы не жалуемся, — за всех ответил Валерка.

— Уже хорошо, — Стригалёв улыбнулся. Улыбка у него получилась какая-то застенчивая, но в то же время очень добрая. — Но в таком случае, позвольте узнать, что вас, молодые люди, ко мне привело.

— Мы хотим с вами посоветоваться, Виктор Андреевич.

— Проконсультироваться? — по своему понял врач. — У вас болен кт-то из родных? Ну так в поликлинику нашу пусть приходит. Здесь у нас больница не для избранных, принимаем всех. Особенно — сейчас.

— Нет, мы вообще о другом… — Валерка определенно чувствовал себя не в своей тарелке. Внутри все сковала проклятая робость. С каким бы удовольствием он уступил ведение переговоров кому-то другому, но ни Паоло, ни, тем более, Никита никаких попыток взять инициативу в разговоре на себя не предпринимали. Приходилось говорить самому.

— О другом? — врач хрустнул пальцами и неожиданно поднялся с дивана. Шагнул к окну, оперся ладонями на подоконник, а потом неожиданно развернулся к ребятам. — Посоветоваться… О другом… А вам известно, молодые люди, что я есть оппозиционер. Сиречь — враг сего государственного режима.

— Известно, — коротко подтвердил мальчишка.

— И вы приходите ко мне советоваться? К оппозиционеру? А вы подумали о том, что я вам могу насоветовать?

"Говорил же я, не надо к нему идти", — Серёжкиному огорчению не было предела. Ведь он предупреждал Никиту, что ничего путного из этого не выйдет. Предупреждал, а тот не послушался. Ну и что теперь? Серёжка не знал, зачем ребята идут к Стригалёву, но видел, что эта встреча для них важна, очень важна. Но ничего не вышло…

— Как можно идти за советом к оппозиционеру? — продолжал ронять, словно камни, упрёки Стригалёв. — Вы что, не понимаете, каких страшных, недопустимых, недостойных советов я вам могу надавать?

— Не можете, — неожиданно спокойно произнес Никита.

Лицо хирурга непроизвольно дернулось.

— Не могу? Почему?

— У вас глаза добрые.

— Оооо… Восхитительная детская наивность, — в голосе врача Валерка уловил горькую иронию. — У законченных мерзавцев, когда они хотят кого-то обмануть, всегда добрые глаза. Очень добрые.

— Нет, — решительно мотнул головой Никита. — У них глаза не добрые, а такие… приторные. Сладенькие такие, но видно, что фальшивые. Добрыми они быть не могут: доброта, это такая вещь, которую подделать невозможно.

К такому ответу Стригалёв оказался не готов. Он удивленно хлопнул глазами, как-то удивительно беспомощно, совсем по-детски. Словно поменялся местами с Никитой и оказался мальчишкой, не с того ни сего бросившимся в спор со взрослым человеком.

— Вот, значит, как… Доброту не подделаешь? Ну, хорошо. Я вас слушаю.

Валерка глубоко вдохнул, словно собирался нырнуть в глубокий бассейн, и решительно произнёс:

— Виктор Андреевич, мы трое — пришельцы из другого мира.

Серёжка от неожиданности чуть не сел на пол там же, где стоял. А вот врач отнесся к новости без особого удивления.

— Интересно, очень интересно, — пробормотал он, по-прежнему опираясь правой рукой на подоконник. — Я бы даже сказал — безумно интересно. Но…

— Не верите? — прямо спросил Валерка.

— Как сказал очень давно один великий ученый: "Ваша теория безумна. Вопрос в том, безумна ли она в достаточной степени, чтобы оказаться верной".

— Нильс Бор, — уточнил Паоло. — И, если я правильно помню, то идея, а не теория.

Удивительно, но именно после этих слов в глазах Стригалёва промелькнул интерес, недоверчивый и уважительный одновременно. Промелькнул и сменился иронией.

— Для пришельцев из другого мира вы слишком хорошо знаете нашу историю. Фамилия Бора упоминается в школьном курсе физики, всё-таки создатель квантовой механики. Но вот про то, что он сказал эту фразу…

— Дело в том, что это не только ваша история, Виктор Андреевич, — пояснил Паоло. — Это ведь и наша история тоже.

— Вот как? Тогда я совсем ничего не понимаю, — признался врач. — Но это становится интересным. Ну-ка проходите и присаживайтесь. Пара стульев есть, двоим придется на диван. И давайте познакомимся, а то вы меня знаете, а я вас — нет.

Мальчишки себя упрашивать не заставили и гурьбой проникли в кабинетик. Валера и Паоло присели у стола: один — на стул, другой на вращающийся медицинский табурет. Всё ещё заторможенного Серёжку Никита за руку увлек на диванчик, туда же присел и сам хозяин.

— А это правда? — жарко шепнул Серёжка в самое ухо Никиты.

— Угу, — подтвердил тот.

— Улёт! — только и смог вымолвить мальчишка, даже не обидевшись на то, что друг до сих пор не поделился с ним этой тайной. Не до обид, когда такое вокруг происходит…

— Валерий Сергеевич Белов, четырнадцать лет, — начал представление Валерка. — Постоянно живу на космической станции «Плутон-16» на орбите системы Плутон-Харон. Там же учусь, перешел в восьмой класс средней школы с углубленным изучением астрономии. заочно-дистанционный компонент — физика низких температур.

— А что значит — "заочно-дистанционный компонент"? — почувствовав, что сейчас можно получить ответ почти на любой вопрос, Серёжка дал волю своему любопытству.

Валерка перевел взгляд на хозяина кабинета. Тот утвердительно кивнул:

— Мне тоже это интересно послушать.

— На самом деле всё очень просто. На станции может быть не так много людей, и потом в первую очередь — научные работники. А детей, наоборот, мало. Если на станции работает один из родителей, то их чаще оставляют у второго. Если оба, то всё равно иногда оставляют поближе к Земле — у родственников или в интернате. Поэтому на станции есть учителя только по базовому и расширенному компоненту, который совпадает с научным профилем станции. Но ведь не все, кто живет среди астрономов, хочет быть астрономом, верно? Кто-то мечтает врачом стать, кто-то заниматься информационными технологиями. Им нужны дополнительные компоненты уже в школе. На Земле или на Марсе вопрос решается проще некуда: переводишься в нужную школу и всё. А у нас перед началом учебного года подаются заявки на дополнительные компоненты. И на станцию передаются записанные лекции и практикумы по нужным предметам. А раз в месяц кто-нибудь из специалистов-преподавателей Юпитерианского Государственного Университета проводит семинары и контрольные опросы. Ну и письменные контрольные принимают тоже они.

— Разумная система, — оценил Стригалёв.

— Паоло Вентола, — возникшая после слов врача пауза подсказала подростку, что пришла его очередь представляться. — Постоянно живу на той же самой станции «Плуто-16». Учусь вместе с Валерио. Только дополнительный компонент у меня другой: нано- и микропроцессорная техника.

— Вы итальянец? — удивился хирург.

— Да, я из Флоренции.

— Флоренции? Гм…

— Что-то не так? — Валерка почувствовал неладное.

— Как вам сказать… Вы имеете ввиду старинный город на Апеннинском полуострове?

Паоло кивнул и дотошно добавил:

— Земля, Европа, Италия. Столица провинции Токсана. Город, в котором родился Данте Алигьери.

Стригалёв вздохнул.

— В нашем мире этого города давно нет.

— Как это — нет? — удивительно, но этот вопрос прозвучал не от опешившего Паоло. Спросили Никита и Серёжка. Не сговариваясь, но в один голос.

— Он исчез с лица Земли во время Третьей Мировой войны. Вместе со всем Апеннинским полуостровом и страной Италией. Такие вот дела.

Врач беспомощно развел руками.

— И никто не выжил? — тихо спросил Паоло.

— В ту войну вообще мало кто выжил, — грустно ответил Стригалёв. — Но итальянцы, конечно, остались. Прежде всего, те, кто жил в Альпах. Те, кто в момент катастрофы находились вне Италии. Ну и кто-то, конечно, сумел выбраться из самого котла. Немногие, но сумели. Ни в одну же секунду, в самом деле, вся Италия исчезла. А человек, знаете ли, на редкость живучее существо. Это я вам как врач говорю. Так что итальянцы у нас встречаются. И отдельные люди, и небольшие самоуправляемые общины. Но вот государства Италии у нас нет. Такие вот дела.

— Да уж, дела… — негромко протянул Никита.

— И ничего не осталось? — Паоло никак не мог поверить в произошедшее.

— Апеннинские острова. Довольно густой архипелаг. Как я понимаю, Италия была гористой страной?

— Ещё какой гористой, — тусклым голосом произнес Паоло.

— Мне жаль, что я тебя расстроил, но в нашем мире дело обстоит именно так. И исправить это, увы, невозможно. Результаты прошлых войн, в отличие от их итогов изменить невозможно. На них можно только учиться… Правда, у нас и этого не получается.

— У нас после Третьей Мировой была ещё Четвертая, — сказал Валерка. — Но Апеннинский полуостров никуда не делся. И вообще география Земли почти не изменилась. Ядерное оружие на Земле практически не применялось.

— Хватило ума, — констатировал Стригалёв. — А вот у нас, увы, не хватило. Правда, на Земле у нас давно уже никто не воюет. Хоть что-то сумели понять. Только, боюсь, улты скоро до Земли доберутся. Им-то её щадить нет никакого резона.

— Не доберутся! — не выдержал Серёжка.

— Хорошо бы, — вздохнул врач. Было видно, что мальчишкиного энтузиазма он не разделяет. — Ни один нормальный человек не хочет увидеть родную планету обгорелой радиоактивной пустыней. Как бы сильно он не ненавидел то, что в какой-то момент на ней творится. Всё равно не хочет. А если хочет, то он уже перестал быть нормальным, сошел с ума от своей ненависти.

— Разумеется, — кивнул Валерка. Ему казалось несколько странным, что нужно говорить о таких очевидных вещах. Хотя, он уже чувствовал, что в этом мире — надо. Здесь они очевидными, похоже, не были.

— После каждой войны, как бы она не закончилась, пусть даже самой славной победой, всё равно остается горечь утраты. Прежде всего и главное — о людях, которые могли бы жить, если бы не было войны. А потом ещё и о разрушениях, которые всегда войну сопровождают. Мне попадались старые слайды с видами Италии. Судя по ним, это была удивительно красивая страна. Вы говорите — Флоренция… Если не ошибаюсь, там был удивительно красивый собор Богоматери.

— Санта Мария дель фьёре, — тусклым голосом произнес Паоло. Подросток никак не мог оправиться от страшной новости о гибели родной страны.

— Наверное да. К сожалению, это было давно, я забыл название. Вообще о том, что было до Третьей Мировой, у нас осталось очень мало информации, почти все фонды погибли во время войны. А из того, что осталось, больше всего уцелело собственно про Россию. Довольно много про тогдашние ведущие мировые державы. А про остальные — очень мало из очень малого. Поэтому про Италию сегодня практически ничего не знают. Разве что в итальянских общинах… Но на Сипе, насколько мне известно, ни одной такой нет. Такие вот дела.

— Плохо, — грустно констатировал Никита.

— Плохо, — согласился Стригалёв. — Знаете, вот так иногда представишь себе какой-нибудь старый город. Ту же Флоренцию, например. Как там живут люди. Ходят по улицам. Заходят в магазины, в кафе. Какую-нибудь мелочь покупают, кофе пьют… Проходят мимо того же собора. Заходят туда помолиться… В общем, просто живут нормальной повседневной жизнью. Думаешь, вот бы походить среди них, посмотреть на всё своими глазами. А потом понимаешь, что это невозможно: нет этих людей, нет ни улиц, ни собора, ни города… Да и вообще страны такой уже нет.

— Возможно! — решительно возразил Валерка. — У нас такая страна. И город. И люди. хотите посмотреть — пожалуйста.

Он достал из кармана коммуникатор, пальцы проворно забегали по кнопкам.

— Это у вас что за прибор? Аналог комбраса?

— Да, вроде того. Только у него ещё много функций. Например, показ видеоинформации. Вот, смотрите.

Он протянул коммуникатор врачу.

— Нажимайте вот эту кнопку.

Серёжка совершенно некультурно придвинулся к врачу, чтобы получше видеть экран. Про себя сразу отметив преимущество «плашки» перед комбрасом: смотреть вдвоем на маленький экранчик наручного прибора было бы совсем неудобно. Конечно, никто никогда этого и не делал: комбрас всегда можно было подключить к инфоцентру и просматривать изображение на его большом экране. Да и не таскали на нем видеозаписей, для этого существовали карты памяти. Но будь бы у Валерки с собой только карта, посмотреть на таинственную Флоренцию они бы не смогли: у кабинете Стригалёва инфоцентра не было.

А на экране уже побежало изображение: набережная неширокой речки, трёх-четырёхэтажные домики на дальнем берегу. Серёжки они живо напомнили Нуэр-Позен: там точно так же домишки лепились один к другому. В русских городах дома строили совсем иначе: при той же высоте они отличались большей шириной — на три четыре подъезда минимум. И гораздо чаще дом стоял особняком. А здесь каждый подъезд — отдельный дом, но плотно втиснутый между двух соседей. Так, что между ни малейшей щелочки. Разве что иногда попадается не по-русски узенькая улица. Даже улицей это трудно назвать. Улочка. В русском-то городе иной переулок шире будет.

Камера повернула вправо, показав мост через реку. Удивительно, но прямо на нём были построены дома. Ладно бы у оснований, а то всей протяженности.

— Старый мост, — пояснил Паоло.

— Это настоящие дома на нём? — спросил Серёжка.

— Конечно настоящие.

— А зачем?

Ответить Паоло не успел: его изображение появилось в кадре.

— Это же вы, — изумился Стригалёв.

— Конечно, а кто же ещё? Это я снимал, чтобы потом на станции пересматривать, Землю вспоминать, — пояснил Валерка. — Сейчас и меня увидите.

И действительно несколько мгновений спустя он на экране присоединился к другу.

— Попросил прохожего немножко камеру подержать.

— А как остановить просмотр? — спросил Стригалёв.

Валерка молча ткнул тоненькой, похожей на исхудавший карандаш, палочкой в изображенную на экране кнопку. Изображение застыло.

— Да, кажется, я столкнулся с той правдой, которая невероятна до невозможности, — задумчиво произнёс врач. — Если бы я знал, что этот мост существовал именно во Флоренции, я бы поверил.

— А я и сейчас верю, — вставил своё слово Серёжка.

— Старый мост — известнейший памятник, — ответил Стригалёву Валерка. — Не может быть, чтобы о нём не осталось вообще никакой информации. Ведь у вас же есть глобальная информационная сеть. Нам рассказывали.

— Да есть, конечно, — снова встрял нетерпеливый Серёжка.

— Есть такая сеть, — подтвердил Стригалёв. — В ординаторской имеется терминал доступа. Прекращаем просмотр, и я иду искать что сохранилось про этот мост?

— Не надо. Вы же собор хотели? Он дальше будет, — сообщил Паоло.

— Не надо, давайте дальше смотреть, — поддержал Серёжка. — И всё-таки, дома на мосту зачем?

Понятно было бы, если укрепления на концах моста: для защиты от врагов. А по сторонам-то зачем? Вместо перил, что ли, чтобы с моста не падали?

Оказалось, совсем для другого. Паоло объяснил:

— В Средние Века в них были лавки. Мост — место людное, торговля хорошо шла.

— Улёт, — блеснул глазами Серёжка. — А чем торговали?

— Всяким разным. Сначала кожевники поселились. Им ведь для выделки кожи много воды нужно была, а тут она в двух шагах. Потом мясники. А потом великий герцог Фернандо Первый всех их выгнал, потому что ему запахи не нравились. И лавки заняли ювелиры: их ремесло не пахнет.

— Ишь какой нежный…

— Да уж… Герцоги — они такие…

— У нас не такие, — возразил Серёжка. — Вот у немцев в Нуэр-Позене главный — герцог. Точнее — херрцог, так они говорят. Любую тушу разделает не хуже профессионального мясника.

Собственно, у херрцога Альфреда-Густова прозвище было как раз «Мясник». Правда получил он его не за умелую разделку туш, а за скорый и беспощадный херрцогский суд, после которого он зачастую самолично творил над виновными расправу.

— А это что такое наверху моста? — задал вопрос Стригалёв. — На галерею какую-то похоже. Такое впечатление, что мост двухъярусный.

— Он действительно двухъярусный. Это коридор Вазари, он ведет из двоца Питти в галерею Уффици.

— Потайной ход. Классно! — откомментировал Серёжка.

— Какой же он потайной, если его отовсюду видно. Просто дополнительный ход сообщения. Вот в Старом дворе, там да. Там настоящие потайные ходы, — решил блеснуть знаниями Никита.

— И ты в них бывал?

— Немного. Думаю, что не во всех, — честно признался мальчишка.

— Все ходы там знают только гиды, — с чувством легкого превосходства заявил Паоло. — Да и то не все, а только самые опытные. Ну что, смотрим дальше?

— Давайте.

Валерка снова ткнул электопером в экран. Показ возобновился. С набережной реки съемки перенеслись в какой-то двор П-образного здания.

— Галерея Уффици, — пояснил Паоло.

Ни у врача, ни у пионера его слова не вызвали никаких эмоций. Похоже, об одном из знаменитейших музеев Земли в этом мире памяти не осталось.

Зато когда в объектив попала площадь Сеньории, зрители оживились.

— Ой, я эту скульптуру помню, — заявил Серёжка. — У нас в учебнике по истории такая картинка была.

— Не может быть, — тихо ахнул Стригалёв. — Это же «Давид» Микеланджело.

— Это копия, — разъяснил Паоло. — Оригинал находится в Старом дворце.

— А где этот Старый дворец?

— В кадре, — усмехнулся подросток.

На экране очень подробно демонстрировалось четырехэтажное каменное здание, больше похожее на замок, чем на дворец. Крепкая кладка явно не тонких стен, сравнительно маленькие оконца, зубцы на крыше, за которыми наверняка удобно прятаться стрелкам. С другой стороны, небольшая изящная башенка с часами и многочисленные штандарты, украшавшие фасад замка, настраивали на мирный лад.

— Значит, там внутри музей? — спросил Серёжка.

— Сейчас да, — ответил Паоло.

— А раньше что было?

— Много чего. Сначала там находилось городское самоуправление. Потом жили великие герцоги Токсанские. Потом снова самоуправление. Парламент итальянский заседал, когда Флоренция была столицей Италии.

— Столицей? — удивился Никита. — А как же Рим?

— Рим тогда в Итальянское королевство не входил.

— Как это не входил? Куда же он входил?

В сознании Никиты Рим был так же крепко привязан к Италии, как Париж к Франции или Москва к России. Бывали в истории всякие извращения, за пределами России оказывались русские города Колывань (тогда он даже назывался иначе — Таллин), Киев, Чернигов… Даже Севастополь одно время находился за пределами того, что тогда называлось «Россия». Всё это мальчишка знал. Но чтобы представить себе раздельно Россию и Москву, его воображения не хватало.

— Рим тогда находился под управлением Римского Папы. И даже государство такое было — Папская область, — разъяснил Валерка.

— Вон оно как… Понятно.

Между тем киношные Валерка и Паоло немного попозировали на фоне Старого дворца, потом некоторое время в кадре были только узкие улочки города. На это смотрели молча, лишь Серёжка слегка вздохнул:

— Красиво.

Нуэр Позену до Флоренции, конечно, было далеко, чего уж тут скрывать.

А потом на экране возникла Соборная площадь, огромный величавый храм, и рядом с ним высокая, устремленная к небу башня, облицованная разноцветным мрамором: белым, зелёным и розовым.

— Красотища… — прошептал потрясенный Серёжка.

— Да, это он, тот самый собор, — произнес Стригалёв. — А что за башня рядом?

— Колокольня, — ответил Паоло. — Её строительство начинал Джотто.

— Джотто? Тот самый знаменитый художник? — переспросил врач.

— Да, тот самый, — подтвердил подросток.

— Надо же, он был ещё и архитектор…

— Признанный архитектор. Его пригласили продолжить строительство собора после смерти ди Камбио. Но он тоже вскоре умер, успев сделать очень немногое. Но вот еще и строительство колокольни начал.

Хотя, конечно, для Средневековья это неудивительно.

Выяснилось, что друзья-приятели не отказали себе в удовольствии запечалиться на Соборной площади. И у подножия колокольни, и перед самим Санта-Мария дель фьёре и ещё возле невысокого многогранного строения, стоявшего напротив входа в собор и оформленного в той же манере, что и они.

— А это что такое? — полюбопытствовал Стригалёв, с интересом разглядывая украшенные металлическими платинами с чеканными панно большие двухстворчатые двери здания.

— Баптистерий, — пояснил Паоло.

Врач понимающе кивнул. Серёжка издал недоуменное восклицание.

— Крещальня, — дополнил объяснение Валерка. — Там маленьких детей крестили.

— А… — было видно, что после такого объяснения мальчишка сразу утратил к объекту всякий интерес.

Запись закончилась.

— Мы потом на колокольню полезли, — сообщил Валерка. — Хотите посмотреть на Флоренцию с высоты птичьего полёта.

— Хотелось бы, — признался Стригалёв. — Только скажу сразу: вы меня уже убедили. Конечно, всё это можно скомпоновать, но… Не кажется мне эта запись подделкой. Верю я ей. Как не странно это звучит, но получается, что вы действительно пришельцы. Как это правильно сказать? Из параллельного мира, да?

— Наверное, можно и так сказать, — согласился Паоло. — Конечно, Вселенная у нас одна и та же, но пространства действительно можно называть параллельными. По старшим измерениям.

— С этим мы определились. А теперь рассказывайте, чем я вам могу помочь?

— Помогите нам вернуться назад. В свой мир, — бесхитростно попросил Никита.

— Как? — растерялся Стригалёв. — Как я вам в этом помогу? Я же врач, а не физик. Честно сказать, я мало что в этом понимаю. Почему вы обратились именно ко мне?

— Но вы же ученый, — произнес Никита с такой интонацией, словно это всё объясняло.

— Во-первых, мы решили, что вас нам будет легче всего убедить в том, что мы говорим правду, а не разыгрываем, — Паоло, как всегда, пустился в обстоятельное изложение сути вопроса.

— Легче всего вам было убедить вашего друга, — улыбнулся врач.

Серёжка тоже улыбнулся, шаркнул по полу подошвами ботинок и немного порозовел кончиками ушей.

— Если бы Серёжка мог нам помочь, мы бы никого другого не спрашивали, — уверенно заявил Никита.

— Командира отряда, с которым мы пришли в Беловодск, нам бы убедить точно было бы сложно, — констатировал Валерка.

— А кстати, расскажите, как вы сюда попали? И в Беловодск и вообще в наш мир, — попросил Стригалёв.

— Ну, вообще-то это получилось случайно, — осторожно начал Валерка. — Мы были в лаборатории научно-исследовательского института, в которой проводился эксперимент над релятивистскими суперструнами.

— Над чем, над чем? — заинтересовался Серёжка.

— Я тебе потом расскажу, — пообещал Никита. Он уже давно уяснил, что познания друга в физике микромира простираются не дальше смутного качественного представления о резерфордовской планетарной модели атома.

— Эксперимент уже закончился, нам просто лабораторию показывали, — продолжал Валерка. — Но неожиданно что-то сработало, и мы оказались вот тут, на Сипе.

— Невероятно, — оценил Стригалёв.

— Совершенно невероятно, — подтвердил Паоло. — Но тем не менее это произошло.

— А дальше что было?

— А дальше мы сразу вот Серёжку увидели.

— А я-то переживал, как это вы так незаметно появились, — признался пионер. — Я ведь наблюдал за лесом, был уверен, что поблизости никого нет. А тут вы… Получилось, что я плохой разведчик…

— Да хороший ты разведчик, — подмигнул Никита. — Это мы неправильно появились. Р-раз — и мы есть.

Серёжку такое заявление успокоило, и Валерка продолжил рассказ о том, как они добрались до Беловодска. Под конец подросток высказал своё мнение и о Мурманцеве:

— Он нам каким-то странным показался. Вроде и нормальный парень, вроде и нет. Как-то уж слишком он любит из себя главного строить, чтобы все вокруг него бегали. Словно родился для того чтобы командовать. А знаний у него, похоже, маловато. Во всяком случае, по астрономии и информатике.

— Валер, да ты чего, — чуть не поперхнулся Серёжка. — У Игоря знаний мало?! Да он же… Он же Селенжинский Лицей закончил!

Валерка вспомнил, что во время путешествия по лесу Серёжка об этом уже говорил. Но тогда подросток особого внимания этим славам не предал. Ну, лицей и лицей. Бывает. В Валеркиной России лицеями назывались школы, ориентированные на глубокое гуманитарное образование. Некоторые из них считались очень престижными, но это не означало, что каждый, кто его закончил — Александр Сергеевич Пушкин. Не говоря уж о том, что Сергей Есенин или Николай Рубцов стали великими поэтами и без всяких лицеев.

— Ну и что, что он его заканчивал?

— Да ты хоть знаешь, что такое Селенжинский Лицей?

— Понятия не имею, — честно признался Валерка. — Откуда мне знать?

— Ах, да, конечно. Ну, в общем это один из самых-самых лучших лицеев в России. Может даже самый лучший. Там такая подготовка, что…

За отсутствием подходящих слов Серёжка зажмурился. Так выразительно, что слова после этого в общем-то были и не нужны.

— И главного он из себя не строит, просто он лидер по жизни, понимаешь? За ним люди идти должны.

— Кому? — словно невпопад спросил Никита.

— Что — кому?

— Кому люди должны за ним идти?

— Ты чего тупишь? — насупился Серёжка.

— Я не туплю, я понять хочу.

— Чего тут непонятного? России!

— Должны России идти за ним? — переспросил Никита.

— Ну да.

— Так то что же, судьба всей России зависит от одного этого Игоря? Без него вся Империя рухнет?

— Да нет, — досадливо сморщился Серёжка. Было видно, что он очень огорчен непонятливостью друга. — Ну как тебе объяснить… Дело не лично в Игоре, а в том, что он лидер, понимаешь? В Императорских Лицеях их как раз таких и готовят. Не зря же их не Министерство Образования, а лично Его Величество… это… патронирует, во…

— Каких — «таких»? Лидеров, что ли готовят?

— Ну да, именно лидеров. Даже в приключенческих стерео, если там есть дети, то почти всегда командуют лицеисты-старшекласники или выпускники, — довольно подтвердил Серёжка. Было видно, какое облегчение ему принесло то, что друзья наконец-то поняли его объяснение. Пионер ещё не понял, что поторопился считать вопрос закрытым. — Это называется "элита Империи". А если проще, то про них говорят "отборные люди из отборного материала". Потому что там такие суровые испытания, что их только лучшие выдержать могут.

— А не лучшие? — поинтересовался Никита. На самом деле не столько потому, что его действительно интересовал этот вопрос, сколько по инерции: начав спрашивать, не так-то просто остановиться. Даже если заранее знаешь ответ: — Уходят в другие заведения?

— Кто-то уходит… А кто-то погибает на испытаниях.

— Как — погибает? — недоуменно хлопнул глазами Никита. — Что, по-настоящему?

— Ты думаешь, можно погибнуть понарошку?

— Бред… — других слов у Валерки не нашлось. — Не может быть.

— Нет, это всё правда, — подтвердил Стригалёв. — В программе Императорских Лицеев заложены опасные для жизни проверки и испытания. При их выполнении действительно случаются смертельные случаи. И довольно часто. Класс, дошедший до выпуска без потерь на таких испытаниях, это огромная редкость. Такого почти не бывает.

Серёжка кивнул в такт словам врача.

— Бред, — повторил Валерка. — Кому это нужно? Зачем?

— Не понимаете? А у нас это знают даже дети. Вот ваш друг вам объяснит.

— Это нужно, чтобы точно знать, может ли человек вести за собой других или нет. Способен ли? Достоин ли?

— А не слишком ли велика цена? — глаза у Валерки нехорошо сузились. Но Серёжка этого, кажется, в пылу разговора не заметил.

— Конечно, нет. Ведь от них будут зависеть судьбы всей Империи, миллионов людей. Разве у вас не так?

— Нет, конечно. У нас никто во время обучения не умирает.

— А как вы узнаете, кому можно доверить руководство, а кому нет? Или у вас каждый кто хочет, тот и командует?

По выражению Серёжкиного лица было видно, что такой подход он категорически не одобряет.

— Разумеется нет. У нас считается, что для того, чтобы руководить, нужно иметь знания и умение. Знания приобретаются во время обучения, а умения проверяются на предыдущей работе. Понимаешь, у нас не бывает так, чтобы человек, который раньше никогда ничем и никем не руководил, сразу получал бы ответственный участок. Если кто-то связывает свою жизнь с административной работой, то он должен пройти всю лестницу снизу вверх. Хочешь, например, руководить заводом, стань сначала на этом заводе лучшим начальником цеха.

— Ну, а если вот так, неожиданно… — протянул озадаченный Серёжка.

— Можно и неожиданно. Смотри сам: нас ведь никто к путешествиям в параллельные миры не готовил. Но, вроде как, ведем себя не худшим образом без всяких тестов на выживание. Это раз. А два… Вот попали мы в ваш отряд. Не начали же сразу права качать, чего-то там для себя требовать, власть у Игоря отбирать. Потому что понимали: он для вас самый верный шанс на то, чтобы благополучно выйти к своим. И для нас тоже.

— Ну…

К некоторому удивлению Серёжки, никто не торопился обрывать возникшую паузу. Его ответа терпеливо ожидали. И если такое поведение друзей, чудесным образом обернувшихся пришельцами, можно было понять, то почему молчание врача пионера откровенно обижало. Всё-таки эти оппозиционеры нехорошие люди. Точнее даже не нехорошие, а ненадежные. Вроде бы всё при них, но в самый неподходящий момент на помощь не придут. Разве это честно?

— Понимаете, вы справились, но ведь могли бы и не справиться, — произнес Серёжка наконец. — Ведь могли бы?

— Ну, могли и не справиться, — согласился Валерка. Всякое ведь бывает. Никогда не стоит обещать то, что зависит не только от тебя.

— Вот, — обрадовался Серёжка. — А Игорь не мог. Он бы справился всегда?

— Всегда-всегда? — уточнил Никита.

— Угу.

— Потому что окончил этот самый Лицей и не умер на испытаниях?

— Ну да.

— То есть теперь ему можно доверить управление любым делом, и он обязательно справится?

— Конечно.

— Например, руководить этой больницей?

На Серёжкином лице отразилось неудовольствие. Руководство в сознании мальчишки было связано с чем-то важным и интересным. Возглавить экспедицию к неизвестной планете или хотя бы по изучению неизвестной части известной планеты, например. А больницей руководить — что может быть скучнее. Хотя, вопрос был законный: кто-то ведь и больницей руководить должен, иначе в ней никакого порядка не будет.

— Конечно, может.

— А космической станцией?

— Разумеется.

— А вот строительством моста через реку, на которой стоит этот город?

— Ну да, конечно.

— И всё это у него обязательно получится?

— Обязательно получится, — убежденно ответил Серёжка.

Никита тяжело вздохнул и почесал макушку. Последний раз в жизни он видел такую убежденность лет семь назад, когда соседка Анжела доказывала ему. Что к ней на Новый Год приходил самый настоящий Дед Мороз. Нет. Не семь, а шесть — им с Анжелкой тогда было по пять лет. А вот на следующий год, когда им уже исполнилось шесть, такого спора не возникло: Анжелка была уже большой девочкой и знала, что настоящего Деда Мороза не бывает. Жаль, конечно, что не бывает, с ним бы жизнь была интереснее, но раз нет — значит нет.

Описанная Серёжкой картина была столь же нереальной. Руководство каждым из названных Никитой процессов требовало специальных знаний и специфического опыта, который можно было получить только путем работы в низовой должности. Руководитель, если это действительно хороший руководитель, должен понимать, чем дышат его подчиненные. И не по отчетам, и даже не по задушевным беседам в кабинете или на рабочих местах, а по собственным впечатлениям. Считать, что всё это автоматически есть у Мурманцева по окончании его Особого Супер Лицея просто глупо. Вот выживать его научили, да, Никита очень проникся тем, как грамотно и умело Игорь руководил походом. Но командовать отрядами убегающих от врага — это не профессия. Во всяком случае, в нормальном обществе. Жить там, где профессией становится уводить детей поселенцев от желающих убить их аборигенов, Никита бы не хотел. Потому что там с руководством не в порядке на самом высоком уровне. И в очень большом непорядке.

Разговор разбавила длинная пауза, которую прервал Паоло:

— Может быть, Игорь может вырасти в очень хорошего руководителя. Со временем. Но вот сейчас знаний у него явно не хватает.

— Говорю же: не может у него знаний не хватать. Это невозможно, точно так же как полететь, вращая ушами, — Серёжка начал злиться. — Говорю же, он Селенгинский Лицей закончил. А там самое лучшее образование в Империи. Сколько раз надо повторять?

— Насчет полетов за счет ушей не знаю, а вот знания по астрономии у него практические нулевые. В нашем мире ему не то, что космической станцией командовать, ему туда в младший обслуживающий персонал туда, скорее всего, не устроиться: отбор для работы в открытом космосе у нас довольно строгий. Не пройдет по конкурсу.

— Ну и сами виноваты.

— В чем? В том, что не хотим доверять ответственную работу тем, кто ничего не знает? Пусть дуб дубом, зато человек хороший, так что ли?! Нет, хороший человек — это не профессия.

— Да может он знает получше тебя? У самого не хватает знаний, чтобы понять, что ему говорят, а на Игоря валишь!

— Вы только не ссорьтесь, ладно? — вмешался Никита. — Этого нам ещё не хватало.

— А чего он сразу… — обидчиво произнес Серёжка.

— Понимаешь, Серёж, мы с Паоло жили на космической станции, — пояснил Валерка. — И астрономия, астрофизика — наше увлечение с раннего возраста. Мы изучали её глубже, чем в обычной школе. И мы представляем себе, сколько знает наш средний школьник. Так вот. Игорь знает в разы меньше. И это при том, что ваша Россия в космос продвинулась куда дальше чем наша: мы-то из Солнечной системы не выбрались и непонятно когда выберемся, а вы летаете по всей Галактике. А Игорь с его лучшим образованием в астрономии почти ничего он не знает. Я ведь с ним тоже разговаривал, не один только Паоло.

— Ага, Ну вот сам подумай, как такое может быть: мы в космос прошли дальше вас, а наше образование — хуже. Это же глупость, так не бывает.

— Это действительно выглядит нелепо, — согласился Валерка. — Но тогда как объяснить то, что я вижу?

Серёжка пожал плечами.

— Откуда я знаю? Может, Игорь настолько лучше вас знает астрономию, что вы просто не можете его понять, поэтому его слова вам и кажутся ерундой.

— Мне это и самому приходило в голову, — признался Валерка. — Но, похоже, это неверное объяснение.

— И почему же? Не можешь признать, что чего-то не знаешь?

— Да нет, дело в другом. Помнишь, мы спрашивали тебя, как по-научному называется ваша Сина?

— Ага, помню. Я говорил, что не знаю.

— Вот и он не знает…

— А может, она у нас по-другому никак не называется. Сина — и всё тут.

— Для астрономов это неприемлемо. Все звезды, даже самые известные, имеют свои научные названия. Например, Сириус — альфа Большого Пса, Арктур — альфа Волопаса, Вега — альфа Лиры. И так далее.

— Может, у вас имеют, а в нашем мире — не имеют, — не сдавался Серёжка.

— В нашем мире тоже имеют, — вмешался молчавший до этого Стригалёв. Врач с интересом наблюдал за спором мальчишек, но не торопился принять в нем участие. — У Сины есть научное название…

— Погодите, — перебил его Паоло. — Пожалуйста, напишите его на бумаге и передайте Серёже так, чтобы я его не видел.

— Рассчитал всё-таки? — удивился Валерка.

— Сегодня утром закончил.

Врач написал что-то на маленьком бумажном квадратике, целая стопка которых лежала в специальном прозрачном контейнере на его столе, и передал его Серёжке. Пионер быстро прочел запись и вопросительно поглядел на Паоло.

— Триста двенадцатая Цефея, — произнес тот.

— Покажи, — немедленно потянулся к бумажке Никита.

Серёжка перевернул листок. На нём крупно и четко было выведено: "312 Цефея".

— А ещё говорят, что у врачей плохой почерк, — невпопад сказал Валерка.

— Правильно говорят. Нам очень часто приходится писать в спешке, а это хорошему почерку никак не способствует, — объяснил Стригалёв. — Но у меня вот сохранился с детства. Повезло.

— А как ты догадался? — спросил Серёжка у Паоло.

— Я не догадывался. Я рассчитал.

— Как рассчитал?

— Очень просто. Робик сделал для меня фотографии с высокой чувствительностью. Потом он перегнал их на мой коммуникатор. А это не только устройство связи, но и мощный вычислитель и очень вместительное хранилище информации. У меня там база данных по всем известным звездам нашей галактики, с координатами относительно Земли.

— Ух ты, — не сдержался Серёжка. — Понятно, почему вы такие здоровые и неудобные устройства с собой таскаете. На комбрасах память небольшая, а на ваших…

— Пятьсот терабайт.

— Я извиняюсь, а зачем такая память на коммуникаторах? — снова вмешался Стригалёв. — Зачем вам такая база данных на нём? Это же не рабочее место.

— Почему же не рабочее? — удился Валерка. — Как раз вполне рабочее. Всегда с собой. А автономные файлы потом можно синхронизовать.

— Да, но без приличной клавиатуры работать неудобно. Этой палочкой много не натыкаешь.

— Есть и клавиатура.

Паоло достал из кармана что-то вроде архаичной записной книжки, развернул ее как гирлянду, и на стол легла тонкая, но полноразмерная по ширине клавиатура с нарисованными клавишами и тонким хвостиком-проводом.

— Подсоединяем в гнездо — и готово.

— Сенсорная клавиатура? — уточнил Стригалёв.

— Она самая. У вас такие есть?

— Есть, но не в широком использовании.

— Я никогда не видел, — признался Серёжка.

— Так что, если в дороге или ещё где вдали от привычного места возникает желание заняться работой, то мы себе в нём не отказываем, — подвёл итог Валерка.

— Неплохо, — одобрил пионер. В глубине души он вынужден был признать, что Игорь был неправ, презрительно обозвав желание таскать с собой большие и тяжелые коммуникаторы вместо маленьких, лёгких и удобных в креплении комбрасов «потребляйством». Потребляйство — это когда человек хочет вещь от нечего делать. Ту, которая ему не нужна или почти не нужна. А Никите и его друзьям таки коммуникаторы были нужны для деля.

Но Игорь ошибся потому, что ему не объяснили настоящее назначение этих приборов. Вот и Серёжка сам не знал, что на них можно крутить записи, и держать базу данных по всем звёздам галактики и ещё много чего…

— После того, как я ввел вид звездного неба, оставалось только написать программу эмуляции картинки для произвольной звезды и начать перебор, ожидая совпадения.

— Ой, Паоло, только не говори, что ты так и сделал, — недоверчиво прищурился Валерка. — Знаю я тебя, скорее утопишься, чем станешь программировать ГСН-алгоритм.

— Что значит — ГСН? — полюбопытствовал Стригалёв.

— "Грубая сила и невежество", — расшифровал подросток. — Когда программист старается достичь результата не за счет своего умения, а за счет мощности имеющегося у него вычислителя.

Серёжка хихикнул.

— Ну, конечно я поступил по-другому, — признался Паоло. — Задал условия отбора. Во-первых, отсюда виден Млечный Путь. По его ширине можно определить местоположение этой системы относительно его плоскости. А вторым ориентиром было звездное скопление. Правда, Валерка меня подвёл немного. Это были не Плеяды, а Гиады.

— А вот не надо сразу "подвёл"? — возмутился Валерка. — Ты у меня что спрашивал? Какое звёздное скопление у русских называется Стожарами. Я тебе и ответил — Плеяды. Всё честно.

— Значит, Серёжка напутал.

— Ничего я не напутал. Стожарами мы эти звезды называем, кого хочешь спроси.

Паоло виновато улыбнулся и развел руками.

— Я судить не возьмусь, — признался Стригалёв. — Астрономия никогда не входила в круг моих интересов. Конечно, я должен знать, в какой звёздной системе работаю. Но на этом, пожалуй, всё.

— Вот нашли проблему на ровном месте, — возмутился Никита. — звездное скопление есть? Есть. Ну и назвали его по-русски Стожарами. А то, что эти Стожары совсем не те, что на Земле, так кому это важно? Название не официальное, что хотят, то и называют. Они ж здесь не астрономы.

— Наверное, так оно и было, — согласился Паоло. — В общем, тут я сделал ошибку, это условие пришлось менять. А так всё просто: по двум ориентирам рассчитывается сектор, а потом в нем отбираются все звезды класса К, они же желтые карлики, и для них строится модель карты звёздного неба. У триста двенадцатой Цефея совпадение оказалось девяносто восемь процентов. У остальных кандидатов не больше шестидесяти двух. Так что, всё очевидно.

— Так что, как видишь, Игорю в знании астрономии мы не уступаем, — подвел итог Никита. И тут же добавил: — Если, конечно, не считать меня.

Серёжка недовольно засопел, но промолчал: крыть было нечем. А после последней фразы Никиты и вовсе улыбнулся: сердиться на него было просто невозможно.

— А вы, молодой человек, чем увлекаетесь? — спросил Стригалёв. — Кстати, вы ещё и представиться не успели.

— А я с ними, — шустро ответил мальчишка, чем вызвал новую волну улыбок. — Если серьезно, то меня зовут Никита. Никита Кириллович Воробьев. Мы с Валеркой братья, только двоюродные. И живу я на Земле, в поселке Мурмино под Рязанью. Увлекаюсь квантовой физикой и футболом.

— Интересное увлечение для вашего возраста… Я не футбол имею ввиду.

— Я понял… А оно правда интересное. Последнюю сотню лет наука в этой области практически топчется на месте, значит, вот-вот должны последовать громкие открытия. хочется принять в этом участие.

— Уже последовало, — мрачно произнес Паоло. — И участие мы приняли.

— Ну и не смешно, — обиделся Никита.

— А я и не смеюсь…

— Парни, вы чего вообще? — удивился Валерка. — Нашли время… Виктор Андреевич, в общем, теперь вы знаете всё.

— Всё кроме главного: что теперь делать? Вы ведь рассчитываете, что я помогу вам вернуться домой, верно?

— Ну да, — подтвердил Никита. — Помогите нам встретиться с вашими специалистами по квантовой физики и убедить их в том, что мы говорим правду. Пусть они ещё не открыли технологию перехода с помощью возбуждения струн, но наш рассказ может им помочь её разработать. Ведь они будут точно знать, что это возможно, раз мы здесь.

— С этим будут проблемы, большие проблемы, — вздохнул врач. — Во-первых, здесь, на Сипе науки практически нет. Провинция. Захолустье, если вам знакомо такое слово.

— Приходилось слышать, — кивнул Валерка.

Захолустьем в древние, царские времена назывались отдаленные уголки России, фактически отрезанные от современной жизни из-за плохих дорог и отсутствия средств связи. Там люди жили словно в прошлом, порой как бы за полвека до своего времени. И уж точно никакой науки не было.

— Вам нужно отправиться на Землю, обратиться в РИАН. Но тут вторая проблема — война. То, что происходит здесь, на Сипе — только небольшой эпизод, фрагмент противостояния, которое поставило под вопрос саму судьбу Империи.

— Мы всё равно победим! — вырвалось у Серёжки.

Было видно, что сказано это не на показ, а от души, необдуманно, а на гребне волны нахлынувших чувств.

Стригалёв нахмурился.

— Я русский человек, поэтому не могу желать России поражения в войне и, конечно, его не желаю. Да, я, по выражению нашей власти, оппозиционер, но те, кто говорят, что все оппозиционеры — агенты ултов, либо не знают о чем говорят, либо намеренно лгут.

— А никто и не говорит, что вы за ултов, — поправился пионер. — Нормальный человек не может быть против своих.

— Я просто не знаю, насколько дорогие гости знакомы с политической ситуацией в нашей стране, — в голосе врача проскользнула ирония.

— Почти незнакомы, — сознался Валерка. — Знаем про Империю, про войну — вот и всё, пожалуй. А рассказы про оппозиционеров… Слышали, только пока не оценили что там правда, а что нет. Трудно разобраться. Хотя, встретили вы нас жестко.

— Вымотался после операции, — немного виновато признался Стригалёв. — Сложный случай был, пять часов от стола не отходил. Нервы…

— Вот и верь после того в сказки о добром докторе Айболите, — нарочито театрально вздохнул Никита. Мальчишки улыбнулись.

— С пациентом врач должен быть именно таким — добрым и внимательным, — ответил врач. — Но за это приходится платить в остальной жизни. Точнее — расплачиваться. Нервное напряжение даром не проходит. Вы, если уж честно говорить, легко отделались. Знаете, как могу отлаять операционную медсестру, если что-то идет не так? А бывает, у меня и корнцанги по операционной летают.

— Медсестру жалко, — серьезно сказал Никита.

— Жалко, — согласился Стригалёв. — Но мы с Татьяной Алексеевной работаем вместе уже больше двадцати лет, и она понимает, что это тоже часть работы. Ритуал. Молодую девчонку, которая только-только училище закончила, я ругать, конечно, не стану. Сдержусь. Хотя, конечно, иногда есть за что. А иногда даже и рукоприкладство необходимо.

— Так-таки и необходимо? — недоверчиво переспросил Валерка.

— Именно так. Люди иногда от вида крови впадают в ступор. Книги, виртуальные операции, присутствие наблюдателем — это все очень нужно, но гарантий, к сожалению, не дает. Бывает так, что новичок в операционной впадает в ступор. Кровь, вид операционной раны, запах, несмотря на вытяжку, нервное напряжение… В общем, бывает, что человека клинит. Редко, но такое случается. А времени ждать, пока он в себя придет, нет: это же экскурсант, у него свои обязанности есть. Причем от того, как они выполнены, иногда зависит жизнь человека. У нас ведь очень часто счет идет буквально на секунды. И вот тут ничего так не помогает, как старый дедовский метод: пару раз по щекам — и человек приходит в себя.

— Ну это не битье, это не считается, — заявил Никита.

— А ты что думал, мы на операционном столе провинившихся рогами порем? — усмехнулся Стригалёв. — Нет, так у нас не принято, конечно… Ну, ладно, пошутили немного, теперь вернемся к делу. Значит, вторая проблема — это война. Может, приходилось слышать: "Всё для фронта, всё для победы!"?

— Конечно, приходилось, — ответил Валерка. — Это был лозунг во время Великой Отечественной войны. И потом ещё во время Четвертой Мировой.

— Ну а у нас это лозунг сегодняшнего дня. Так что вся наука сегодня в первую очередь работает на оборону страны.

— Мы понимаем. Мы ведь и не предлагаем, чтобы всё бросили и занимались нашими проблемами.

— Тогда остается только третья проблема.

Валерка ожидал, что врач приступит к рассказу о новой проблеме, но тот почему-то замолчал. Подросток хотел спросить, но не успел: постучали в дверь кабинета.

— Есть здесь кто-нибудь? — поинтересовался мужской голос.

— Минутку, ребята, — произнес хирург, вставая с дивана. — Подождите здесь.

Он вышел из комнаты в кабинет, притворив за собой дверь.

— Доктор Стригалёв — это вы?

Через неплотно прикрытую дверь было отлично слышно, о чем говорят в кабинете. Незнакомца ребята не видели, но по голосу у Валерки в голове вырисовывался образ волевого, уверенного в себе человека.

— Доктор Стригалёв — это я. С кем имею честь?

— Лейтенант Черешнев. Пришел поблагодарить вас за ребят.

— Ну, благодарить нужно прежде всего сержанта Верещагина. За то, что головы не потерял, первую помощь оказал как нужно. За то, что тащил Вихрева на себе, пока помощь не подоспела.

— У нас правило: спецназ своих не бросает.

— Вас вот благодарить надо, за то, что этому научили. Ну и мы, конечно, постарались, чтобы все не зря. У Верещагина рана не опасная, через недельку выпишем. Вихрова, конечно, придется лечить дольше, но худшее позади. Печень и кишечник зашили обошлись без массивных резекций… в смысле — сохранили всё, что можно было сохранить. С перитонитом, будьте уверены, справимся. Так что, если всё пойдет как должно, что не просто жить будет, а в стой вернется. Конечно, от осложнений зарекаться нельзя, но организм молодой, крепкий, должен справиться. Знаю я вас, краповых. С полсотни через мои руки прошло, не меньше. Скажешь такому — должен выздороветь, выздоравливает в срок.

— Ну если так, то и Вихров обязательно выздоровеет. Он парень ответственный. Ещё раз спасибо вам, доктор.

— Ещё раз — спасибо вам, лейтенант. И за то, что ребят выучили, и за то, что из беды выручили. Мне уж рассказали, как вы их под обстрелом в винтокрыл забирали. Умеете, выходит воевать. Даром что звёздочек у вас меньше, чем крестов.

— Звёздочки не кресты, их снимать можно. Одну сняли, две повесили. А вот то, что кровью добыто у нас пока ещё отнимать не положено.

— Лихо. Это выходит вас из майоров в лейтенанты?

— Выходит так.

— И а что же, если не военная тайна?

— Да какая уж тут тайна. За Раду.

— За Раду? Вы были в экспедиции Мурманцева?

— Если бы я там был, то мы бы с вами не разговаривали: живых там не осталось.

— Но в газетах писали…

Стригалёв оборвал фразу на полуслове…

— В газетах и книгах ещё и не то напишут. Бумага — она всё стерпит.

— Лихо вы… Не боитесь?

— Война, доктор, бояться отучает. Есть у нас такая поговорка: "Дальше фронта не пошлют, больше пули не дадут". А свою пулю каждый из нас поймать в любой момент может, как Вихров. Да и стыдно бояться-то. Перед оставшимися там, на Раде, стыдно. Сначала один гад положил их ради того, чтобы в герои выбиться, а потом другие их смерть в кормушку себе превратили.

— Значит, всё, что писалось про Раду — это неправда?

— Не всё. Экспедиция Мурманцева действительно нашла её первой. Рейдеры ултов появились, когда шла уже вторая стадия исследования, которая предполагает посадку. Они действительно оба сели, прежде чем вступить в переговоры. Не знаю, чем объяснить такую глупость, но то факт. Сели и потребовали от Мурманцева убираться прочь в течение пяти часов, обещая в том случае не открывать огонь. Очень похоже на то, что то была правда. Во всяком случае, это был шанс спасти корабль и людей. Но Мурманцев его не использовал. Да, его выставляли с Рады самой грубой форме. Что-то вроде: "Землянам шесть часов на свёртку лагеря и взлёт, слово чести — обстрела на взлёте не будет!" Но офицер потому и офицер, что в таких случаях держит себя в руках и помнит о том, что он служит России, а не своему самолюбию. Нервов не хватает — иди бумажки из папки в папку перекладывай, а не в командиры корабля дальней разведки рвись. Там работа поспокойнее и ответственность поменьше.

— Да, тут я вас понимаю, — согласился Стригалёв. — Человек, который отвечает за других не имеет права ставить свои эмоции выше этой ответственности. Сначала долг, потом — всё остальное.

— Вот именно. А Мурманцев то ли психанул как институтка, то ли по другой причине голову потерял, но упустил и второй свой шанс: влететь и уничтожить рейдеры на взлёте. Конечно, вероятность успеха была невелика: научно-поисковый корабль не корвет и даже не разрушитель. Но всё-таки плазменные орудия на нем имелись. Это был бы большой, но осмысленный риск.

— Но Мурманцев, насколько я слышал, организовал оборону лагеря. Прямо там, на поверхности Рады, вокруг корабля. И почти две недели отбивал атаки превосходящих сил противника.

— Я тоже слышал. Эх, если бы. Сами подумайте, кто будет, имея в своем распоряжении боевые рейдеры, устраивать двухнедельную пехотную атаку, пусть даже и располагая превосходящими силами. Зачем это ултам нужно было? И какой "укрепленный лагерь" выдержит бортовой залп? Мурманцев должен был понимать, чем это кончится. Но ничего не сделал, чтобы спасти людей. Для таких чем больше трупов — тем большие они герои. Сволочь! Улты просто взлетели и выжгли все дотла. А потом методично добили уцелевших. Землян они обычно в плен не берут. Ни нас, ни англо-саксов. И не только они. Это ещё с Первой Галактической повелось.

— Вы были там?

— В первом спасательном отряде. Наш бот сел рядом с местом посадки «Иркута». От него ничего не осталось. Ни-че-го. Только пепел. Ничего — и никого.

— А улты?

— Их не было. Как я понимаю, улетели сразу после того, как закончили зачистку. Понимали, что Раду им в тот момент не удержать, получить её они смогут только после победы в войне. Как и мы.

— Разве Рада сейчас нам не принадлежит?

— Официально да. Раз там нет ултов, то мы можем считать, что планета осталась за нами. Практически же она остается необитаемой: начинать колонизацию по ходу войны — безумие.

— Н-да… Я даже не подозревал…

— Вам хорошо. А я — знал. И наткнулся на одного… тылового. Рассуждал о том, какой Мурманцев герой… Памятник ему поставить, детей на его примере воспитывать. Полковник… в бою ни разу не был… Эта тварь по своей глупости и подлости ни за что ни про что положила русских ребят, втянула страну в войну, а ей памятник?! Ну вот я не выдержал, оставил этому тыловику память на морде. За тех, кто на Раде остался… Вот так вот был майор Черешнев, стал лейтенант Черешнев.

— Печальная история.

— История как история. Не такая уж печальная: друзья не бросили. Полковник Городов вот к себе взял. Мы-то с ним России не за звёздочки служим и не за памятники. Есть такая профессия — Родину защищать. Пользу можно приносить и здесь, на Сипе. Мурманцевым это, конечно, не понять, но они — не Россия.

Весь разговор был отлично слышен в комнате отдыха. И если Серёжка сначала горделиво посматривал на друзей, вот мол, какие у нас герои, то потом его начало бросать то в красноту, то в бледность. Собеседники словно демонстративно подвергали сомнению то, что было для мальчишки самым дорогим. При этом они вроде как подчеркивали свою любовь к Родине, но одновременно буквально втаптывали в грязь то, что для Серёжки от понятия Родины было неотделимым, без чего России не существовало.

В голове не укладывалось, как это Мурманцев — и не герой. Почему он должен был отдать ултам без боя Раду? Да, война, но ведь то война ради защиты того, что уже принадлежало России. Что может быть справедливее такой войны? И как можно сомневаться в таком герое? Конечно, Радославу Мурманцеву обязательно должен стоять памятник, и Серёжка бы обязательно приносил к его подножию живые цветы.

Мальчишка кипел, но сдерживался. Всё-таки говорил офицер, дворянин, просто так встревать в его разговор не полагалось.

Но после слов Черешнева о том, что "Мурманцевы — не Россия" Серёжка не выдержал. Не мог так сказать настоящий русский офицер. Пионер знал, что геройски погибший на Раде командир — родной дядя Игоря. Что же получается, если Мурманцевы, дворяне, выпускники Императорских Лицеев, отборные люди из отборного материала, которым открыты дороги к высшим должностям Империи, и — не Россия, то кто тогда Россия? И что тогда Россия?

Никто и глазом моргнуть не успел, а разъяренный Серёжка пулей вылетел из комнаты в кабинет и… замер на месте. Потому что понял, что офицер — настоящий.

Бывает так, что человек выглядит фальшиво. Вроде и вид у него соответствующий, и говорит как по писаному, а смотришь на него и доверия нет: играет, а не является. А бывает наоборот: никакой нарочитости, никакого подчеркивания, но хватает одного взгляда, чтобы понять — перед тобой действительно тот на деле, кто и на словах.

Вот и Серёжке этого самого одного взгляда хватило, чтобы увидеть и понять: перед ним не ряженый какой-нибудь, а настоящий боевой офицер, не раз смотревший в лицо опасности и сполна заслуживший свои награды: ордена Святого Георгия и Русский Крест. Кто, как не он, имеет право судить о Мурманцеве. А вот самому Серёжке следовало десять раз подумать, прежде чем начинать его учить уму-рауму. Вот потому мальчишка и запнулся.

Лейтенант с легким удивлением глянул на неожиданно возникшее новое действующее лицо.

— Извините, доктор, не знал, что у вас здесь…

— Гости.

— Гости, — повторил офицер. — Вот так, пионер. Жизнь будет посложнее, чем её по стерео показывают. Только не забывать главное: не Россия для нас, а мы для России. Делай, что должен, и пусть будет что будет.

А Серёжка от растерянности так и одеревенел, его хватило только на то, чтобы замедленно кивнуть.

— Ещё раз благодарю за ребят, доктор. Честь имею!

Черешнев повернулся и вышел из кабинета.

— Такие вот дела, — произнес Стригалёв, возвращаясь обратно в закуток вместе с всё еще не пришедшим в себя мальчишкой. — Наверное, теперь и объяснять ничего не надо. Вы сами всё поняли.

— Наоборот, — энергично мотнул головой Валерка. — Вот теперь уж точно объяснять надо. А то непонятно главное.

— Ты чего дернулся? — тихонько спросил Никита у присевшего рядом Серёжки.

— Того…

— А-а-а… — то ли Никиту полностью удовлетворил такой ответ, то ли он решил, что большего от друга сейчас всё равно не добиться, но мальчишка сосредоточился на разговоре старших. Там как раз обсуждался вопос, который Никиту очень интерсовал.

— А что главное?

— Как? — короткий вопрос подростка допускал множество интерпретаций, но Стригалёв, похоже, решил, что безошибочно понял нужную.

— На самом деле очень просто. Россия долго была под властью тех, кто тупо навязывал ей либеральные догмы. Вы понимаете, что я имею ввиду?

— Пожалуй да. Либеральные догмы, либеральные ценности, права человека, общечеловеческие ценности… Ведь это всё одно и то же?

— Наверное. Лично я разницы не вижу, хотя какой-нибудь дотошный историк-правовед её отыщет. Только кому захочется этим заниматься?

— Уж точно не мне, — признался Никита.

— Пока худо-бедно поддерживался мир, всё это кое-как существовало. Большинство понимало цену этим «ценностям», но не протестовало. А вот когда началась война, тут сразу всё изменилось.

— Почему? — спросил Валерка.

— Что именно "почему"? — переспросил Стригалёв. — Почему сразу всё изменилось?

— Нет, почему изменилось только с началом войны. Ведь вы сами сказали, что цена этим ценностям…

Подросток выразительно махнул рукой.

— "Глупость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения". Слышали когда-нибудь такую фразу?

— Не приходилось, — признался Валерка.

— И я тоже никогда не слышал, — добавил Серёжка. Похоже, начал приходить в себя.

— Это про древние времена: про первую Империю, еще до Октябрьской революции. Про СССР времен упадка.

— Застоя? — уточнил Валерка.

— Да-да, именно застоя. Странный термин, я его всё время забываю… Ну и к той России, которая образовалась после развала СССР он тоже очень хорошо применим. Законность в ней существовала на бумаге в ещё большей степени, чем в предшественницах. Поэтому люди старались не исправить плохие законы, а найти способы их обходить. В том, что можно добиться правды от государства разуверились настолько, что почти никто не думал о стране. Большинство уговаривало себя тем, что для России все равно ничего сделать нельзя, остается только выжить самим. Если совесть не совсем уснула, то забота распространялась на близких: семью, родственников, друзей. А потерявшую совесть меньшинство это очень устраивало: когда Родину никто не хочет защищать от внутренних врагов, становится очень легко и удобно разворовывать и продавать её богатства. Вот представьте себе…

Стригалёв на мгновение примолк, подбирая пример. Мальчишки тоже молчали, ожидая, что он скажет.

— Например, здесь на Сипе обнаружится нефтяное месторождение. Да, именно нефтяное месторождение: "постсоветская Россия" была крупнейшим экспортером нефти.

— Кем? — переспросил Серёжка.

— Экспортером. Так называлось государство, которое продает что-то другому государству. Только в тогдашней России нефть принадлежала не государству, а частным хозяевам.

— Игорь рассказывал, — подтвердил Серёжка и с явным вызовом в голосе добавил: — Я думаю, что это было неправильно.

— Я тоже так думаю, — согласился Стригалёв.

По растерянному лицу пионера стало понятно, что он ожидал от врача совсем другого ответа и собирался ринуться в яростный спор. Но предмета для спора не оказалось, и мальчишка на какое-то время смешался, не зная, что делать.

Доктор, между тем, продолжал:

— И большинство жителей России тогда думало точно так же. Тем более что нефтепромыслы достались новым «хозяевам» почти что бесплатно. Во всяком случае, за цену, несравнимую ни с их реальной стоимостью, ни с приносимой прибылью. Но государство, я имею ввиду власть, считало иначе.

— Как же так? — снова не выдержал Серёжка. — Это же его, государство, в первую очередь обокрали.

— Всё правильно. Но, видишь ли, государство — это люди. В первую очередь те люди, которые имеют государственную власть. И вот их это очень даже устраивало. Потому что сами точно так же смотрели на страну, как на свою кормушку.

— Как же они попали во власть? — теперь не утерпел уже Никита.

— Сложный вопрос. Я не историк… Но как-то попали. На волне недовольства предыдущей властью, у которой тоже своих грехов хватало.

— Так оно и было, — подтвердил Валерка. Рассказ врача в общем совпадал с тем, что они изучали по истории про Тёмный Век. Другое дело, что многое в истории того периода для подростка так и осталось непонятным, но это и естественно. Детально это время изучалось в старших классах на уроках обществоведения. Валерка как-то листал пособие: "Тёмный век и кризис гуманистического сознания". Читать, правда, не стал: совсем не до этого тогда ему было.

— А остальные люди? — не унимался младший брат.

— А остальные смирились. Во-первых, головы им задурили. Во-вторых, слишком много бед на них сразу обрушилось, не знали за что хвататься. А в-третьих… Когда у человека деньги из кармана вор тащит, человек сразу реагирует. Потому что понимает: грабят его. А когда кто-то прибирает к рукам нефтяную вышку где-то далеко… вышку, которую человек-то и в глаза не видел… Украли у всех, но вроде и не у кого лично.

— Да, логика… — разочаровано подвел итог Никита.

— Какая была. Особенно если учесть, что тогдашнее государство охотно прощало практически любые грехи, кроме одного: защиты страны от него самого. Пока чиновник воровал и продавал, считался своим человеком. А как только выступал на защиту государственных интересов, сразу оказывался на грани увольнения. Или фальшивого уголовного дела. А могли и просто убить.

— Это уже не Россия получается, а… неизвестно что, — решительно заявил Серёжка. Было похоже, что он собирался употребить выражение из тех, что дети обязательно узнают не смотря на то, что родители хотели бы оставить их на этот счет в неведении, но в последний момент всё-таки сдержался.

— Да уж… — согласно кивнул Никита и спросил: — Валер, неужели у нас тоже было так же? Или иначе?

— В первом приближении так же, — без энтузиазма признался старший брат.

— Офигеть…

— Это было характерно не только для России. Европа, США, Канада… Везде простой человек ощущал, что в государственном масштабе от него ничего не зависит. И везде в массе своей отказывался от своих интересов в пользу государственной машины, в обмен на какие-то личные блага. Социальная защищенность, пособия и тому подобное в Европе, фактическая безнаказанность за определенные нарушения закона в России… Много ещё чего. Большинство соглашалось. Ворчало по углам, не принимало в душе все эти нововведения, но дальше этого не шло. А тех немногих кто шел дальше, давили всей силой государственной машины. И в России, и, повторяю, во всех остальных странах.

Стригалёв глубоко вздохнул.

— Все изменилось, когда началась война. Тут уж государствам стало покупать людей нечем. Что толку в пособиях, если завтра на твой дом упадет бомба? К тому же оказалось, что подавляющее большинство тех, кто активно боролся за эти самые ценности, были способны только на борьбу из-за чужой спины. Причем из-за спины с очень крепкими кулаками. Сами защитить себя они были не способны. Да и вообще ни на что не способны. Так что подавляющее большинство из них вымерло в войну естественным путем: кто ж с ними возиться то будет? Самых активных линчевала толпа: эти люди умудрились добиться к себе такой ненависти от соотечественников, что как только стало ясно, что за это преступление никто не накажет, нашлось огромное количество желающих его совершить.

— Дураки, — констатировал Никита. — Неужели они не понимали, что с ними будет?

— Рассчитывали, что успеют убежать за границу. И, между прочим, если бы война была локальной, а не мировой, то, скорее всего бы, успели. Но война сразу превратилась в Мировую, а на такой войне подобные люди балласт. Тем более, что их можно использовать мертвых ничуть не хуже, чем живых.

— Это как? — не понял Паоло.

— Проще простого. "Великий борец за демократию Славкин, злодейски умерщвленный мерзавцами, недостойными быть назваными людьми, завещал нам…". Ну и и так далее… В общем, в войну такие люди в подавляющем большинстве — балласт. Возиться с ними никто не захотел, и как я сказал, большинство из них погибло. Некоторых война заставила взяться за ум, вспомнить, что огни всё-таки люди, а не «общечеловеки». Ну а те немногие, кто остался при прежних убеждениях и пережил войну, очень быстро поняли, что единственный способ остаться в живых — это взглядов своих не афишировать. Потому что люди вокруг терпеть их не станут. И перевоспитывать не будут. Просто убьют и всё. Или в лучшем случае выгонят прочь, что для таких людей в то время означало практически верную гибель. В то тяжелое время в одиночку мог выжить только очень сильный человек. Да и то, именно выжить, но не больше.

— А что значит — больше? — подозрительно спросил Серёжка.

— Понимаешь в чем дело… Человек может не только развиваться, но и дичать. Во всех смыслах. В плане цивилизации человек утрачивает знания и умения, если их долго не использует. Это только в плохих книгах офицер после двадцати лет войны берет в руки скрипку и играет так, что все вокруг столбенеют.

— Вы считаете, что офицер не может уметь играть на скрипке? — снова ринулся в бой Серёжка.

— Я считаю, что офицер может уметь играть на любом музыкальном инструменте. хоть на скрипке. хоть на арфе. Может даже на виуэле. Но уметь играть и сыграть умело — это две совсем разные вещи. Хотя ортопедия и не мой профиль, но я умею, например, делать пластику крестообразных связок. Умею. Нужно будет — сделаю. Вот только повожусь, наверное, вдвое дольше среднего ортопеда. И вероятность ошибки будет больше, чем у него. Так и тот офицер. Знаний мало. Голова, может быть, всё помнит, но если пальцы не успевают — вместо музыки будет какафония. А чтобы пальцы успевали, их надо тренировать. Если не каждый день, то хотя бы раз в неделю. Вот только у настоящего офицера обычно находятся дела поважнее, чем пальцы тренировать.

— А зачем же тогда такие книги пишут? Зачем обманывают? — хмуро просил Никита.

— По-разному. Может, от незнания. Ну вот никогда человек в руках скрипку не держал, играть не пробовал. Только по стерео видел. И решил что это легко. Подумаешь, смычок по струнам таскать… Может, от неуважения. Может просто потому, что сам привык халтурить. Сляпал кое-как работу и ладно. Так сойдет. И всех вокруг себя такими же халтурщиками считает. Выжал из скрипки какой-то звук, а все вокруг в восторге: скрипач, великий… Только так не бывает. Не тот хирург кто разрезал. А тот, кто разрезал где надо, подправил что надо, аккуратно зашил и из послеоперационного периода больного вывел. А у коекакера после простейшего аппендицита человек с койки только через полгода встанет. Да ещё останется на всю жизнь со шрамом через весь живот, словно ветеран Бородинский битвы.

Никто не засмеялся: нечему было смеяться.

— А может ещё какие причины. Не знаю, — закончил врач и нервно сцепил перед подбородком пальцы рук.

Повисла длительная пауза, которую прервал Валерка:

— Виктор Андреевич, рассказывайте дальше, пожалуйста. Фиг с ними, с этими "носителями общечеловеческих ценностей". Всё с ними понятно.

— А мне непонятно, — тут же встрял Никита. — Игорь говорил, что это и есть оппозиционеры. То есть сейчас они есть. Откуда же они взялись, если все в войну передохли?

— Завелись, — пояснил Стригалёв. — Они обязательно заводятся, закон жизни. Это всё равно как дезинфекция убивает микробов, но сразу после неё они опять появляются. В самой стерильной операционной всё равно есть какое-то их количество. В воздухе, на предметах, на стенах… Везде. Уничтожить их полностью невозможно. Да и не нужно. Важно не допускать, чтобы они приносили людям вред.

— Угу, я понял, — кивнул Никита. — У нас таких изолируют. На Фобосе. Верно?

Он оглянулся на старших, ища поддержки.

— Точно, — подтвердил Паоло. — Если тяжелый случай, то отправляют именно туда.

— Так на чем, значит, я остановился? А, как раз на одичании. На самом деле в одиночку человеку после такой катастрофы никак не сохранить прежнего уровня развития. Потому что всех предвоенных знаний и достижений человечества не мог вместить в себя никакой мозг, будь ты хоть трижды гением. Да и не нужно это никому.

— Почему это? — ревниво спросил пионер.

— Потому что человек — существо коллективное. И многие вершины цивилизации принципиально недостижимы в одиночку, без создания, что называется, общественного производства. Да что там долго за примерами ходить. Вот я — хирург. Аппендэктомию, то есть удаление аппендикса, один сделать могу. Операционную подготовлю, анастезия местная, старым добрым полупроцентным раствором новокаина. Если случай не сложный, то справлюсь.

— А если сложный? — с подковыркой спросил Никита.

— Бывают такие случаи, что над аппендиксом бьешься дольше, чем над тем, что считается более сложным. Ретроцекальное расположение, спайки…

Поймал глазами непонимающий взгляд Валерки и поспешил поправиться:

— Извините, увлекаюсь. Проше будет, если расскажу короткую медицинскую байку: молодой хирург расспрашивает опытного.

"- Какая самая легкая операция?

— Аппендицит.

— Какая самая трудная операция?

— Аппендицит."

Так вот, легкий аппендицит один хирург прооперировать сможет. А вот, например, зашить перфоративную язву уже никак. Нужен наркоз. А при наркозе один врач должен следить за состоянием пациента, ни на что больше не отвлекаясь. Нужен ассистент, чтобы обеспечивать нормальное операционное поле. А лучше два ассистента. Четырех рук иногда не хватает, чего уж говорить про две.

— Мы поняли, — Валерка использовал первую же возникшую паузу, чтобы подправить монолог врача в нужное русло. Как всякий любящий свою работу человек, Стригалёв увлекался, пускаясь в море деталей и подробностей. Это было интересно, но сейчас гораздо важнее было всё-таки понять совсем иные вещи. — Конечно, один человек не может знать всё на свете.

— И не только один, но даже и небольшой коллектив. Знания ведь были распределены по людям очень неравномерно. И Третья Мировая привела ко временной утрате многих знаний и технологий. Просто потому, что погибли все, кто их знал.

— Но ведь наверняка же была информация и на различных носителях, — возразил Никита. — Можно было их изучить.

— Носители тоже погибали. В смысле — ломались. Это только в мирное время кажется, что человечество крепко закрепилось на достигнутом рубеже прогресса и готово открывать новые горизонты. А после большой войны или какой-нибудь крупной катастрофы обязательно происходит откат. После Третьей Мировой он был очень значительный. Знания о довоенных технологиях собирались буквально по крупицам.

— Но собрали, а потом и шагнули вперёд, — заметил Паоло.

— Да, наши предки сумели это сделать. Сначала победить в такой войне ужасной войне. Не просто выжить, а именно победить. А потом из руин поднять страну. Потрясающие люди были. То есть, как всегда, люди были очень разные, но их объединили две вещи: любовь к России и ясно различимый враг. А вот когда враг перестал быть ясно различимым, тут всё и началось.

— А зачем он вообще нужен, этот враг? — недовольно спросил Никита. — Вот мы живем без врагов. Ну, не совсем без врагов. Бывают конфликты время от времени. Даже войны бывают, небольшие. Обычно на Марсе. Но все понимают, что это только столкновение этих…

Он почесал затылок, вспоминая нужное слово.

— Государственных интересов, — подсказал Валерка.

— Во, точно! Ну, у России свои интересы, у Западно-Европейской Конфедерации свои, у Центрально-Американской — тоже свои. Это ведь нормально?

— Конечно нормально, — подтвердил Серёжка, опередивший Стригалёва.

— Вот, — поддержка придала Никите уверенности. — Но это же не такие враги как в Мировые войны были. Так, чтобы нельзя было договориться. Поэтому на Земле сотрудничество не прерывается. Даже границы не закрывают. Все знают, что здесь никто воевать не станет.

— А вот это неправильно, — заявил Серёжка.

— Почему?

— Как почему? Что же получается: кто-то на Марсе кровь проливает за Россию, а на Земле, получается, улыбаются тем, кто их убивает. Разве это честно? Это подло.

— И ничего не подло, — обиделся Никита. — Потому что тем, кто убивает, никто не улыбается. Разве Паоло кого-то убил?

— А Паоло здесь при чем?

— Да при том. Два года назад на Марсе был конфликт с Западно-Европейской Конфедерацией. Что же, надо было там на станции резню устроить — кто кого?

— А станция это вообще чья? Русская или европейская?

— Паритетная, — ответил Паоло.

— Пари… что? Это как?

— Совместная, — пояснил Валерка.

— А главный кто?

— А нет главных. Станция построена Россией, но специально под совместную эксплуатацию. Есть два вице-управляющих от каждой из сторон, принимающих все важные решения совместно. Есть договор, какую компенсацию Российская Конфедерация должна заплатить Западно-Европейской, если вынуждает разорвать договор и свернуть исследование.

— Ну и зачем такие станции тогда строить?

— Да затем, чтобы исследовать космос.

— А что, русские сами не могут? Без чужой помощи.

— Могут, — кивнул Валерка. — Вот только результаты будут намного скромнее. Чем больше сильных и квалифицированных специалистов удается собрать в единый коллектив, тем больше шансов добиться действительно серьёзного прорыва. А таких специалистов очень немного.

— Даже на экипаж одной станции не хватает… — в тон ему продолжил Серёжка.

— На одну-то хватает. И даже не на одну. Только вспомни, как наша с Паоло называется: «Плутон-16». То есть, шестнадцатая станция по счету. А всего их восемнадцать. И это только у системы Плутон-Харон. А вокруг других планет… У Урана двадцать две, у Сатурна тридцать четыре. Про Юпитер я молчу, там надо ещё станции на орбитах спутников считать.

— И все приносят пользу? — недоверчиво спросил пионер.

— Ещё какую, — заверил Никита.

— Вот на всех них набрать экипажи в одиночку не получится. И потом ещё имей ввиду, наука — удовольствие дорогое. Многие исследования в одиночку не потянуть.

— Ну, не знаю… Может быть. Но всё равно, неправильно это, когда одновременно и войну ведут и совместные исследования. Надо что-то одно.

— Понимаешь, это не совсем война, — попытался объяснить Валерка.

— Как это? — изумился Серёжка.

— Что-то вроде пограничных конфликтов. Понимаешь, Марс пока что толком не поделен. Нет четких границ.

— А что, трудно поделить?

— Думаешь легко?

— Да чего тут думать? Карта есть? Провести по ней границы и всё.

— Действительно всё, — хмыкнул Валерка. — Полный улёт.

Никита же просто рассмеялся.

Сережке такая оценка его идеи явно не понравилась.

— Ничего смешного. Если что не так, то объясни.

— Совсем не так. Понимаешь, ценность Марса сейчас и в обозримом будущем не в территориях, а в полезных ископаемых. Если ты будешь делить по карте, то есть по площади, то очень легко может получиться так, что себе возьмешь бедные земли, а другим отдашь богатые. Хотя территории одинаковые.

— Это как медведь с крестьянином репу делили, — хитро добавил Никита. — Крестьянин ему сказал: "Бери себе вершки, а мне оставь корешки". Вот и вышло, что вроде поровну поделили, а на самом деле один в шоколаде, а другой в накладе.

— Так ты ж про это ничего не сказал, — недовольно пробурчал Серёжка.

— Не успел. Ты как заявил, что это просто… Дипломатия — сложнейшая профессия. Знаешь какой суровый отбор в МИМО?

— Куда?

— В МИМО. Московский Институт Международных Отношений имени Андрея Андреевича Громыко. Там дипломатов готовят.

— А кто такие эти дипломаты? — с неподдельным интересом спросил Серёжка.

— Ты чего дразнишься? — не выдержал Никита. — Над тобой не посмейся, а сам…

— Он не смеется, — вступился за пионера Стригалёв. — Видите ли, дипломатов у нас в Русской Империи нет.

— Как это — нет? — изумился невозмутимый Паоло.

— Совсем нет. И уже довольно давно.

— А кто же общается с этими… братьями по разуму? С англо-саксами наконец? Или у Империи нет внешней политики?

— Внешняя политика у Империи очень даже есть. А вот дипломатов — нет. За ненадобностью. Считается, что общаться с иномирянами или англо-саксами может любой чиновник, которому это нужно.

— И принимать решения от имени страны? — не поверил Валерка.

— Конечно. Считается, что они достаточно компетентны.

— Почему это «считается». Они просто компетентны, — в который раз выступил на защиту своей страны Серёжка.

— Ты свою компетентность уже только что показал, — безжалостно констатировал Никита.

Серёжка возмущенно фыркнул, но крыть было нечем. Часть позиций пришлось сдать без боя:

— Ну ладно, я ошибся. Но они-то — не я. Вот Игорь бы знал как поступить.

— Откуда ему знать? — возразил Никита. — Кто его этому учил?

— В Лицее…

— Ну да. Дипломатов нет, а дипломатии учат? Если нет профессии, то к ней никого и не готовят. Вот когда-то давно были эти… мастера пушки отливать. Ну те, которые ещё ядрами стреляли. Знаешь, как мастера себе смену готовили?

— Да уж догадываюсь…

— Ну вот. А сейчас у нас этому никого не обучают. Потому что пушек не льют. Нет такой профессии.

— Ха… Но ведь литейное производство у вас есть?

— Есть.

— Ну и что, хочешь сказать, что опытный литейщик такую пушку отлить не сможет? — Серёжка посмотрел на товарища с явным превосходством: съел, мол? Знай наших, голыми руками не возьмёшь. Но его радость оказалась преждевременной.

— Какую-то пушку современный литейщик, конечно, отлить сумеет, — рассудил Валерка. — Вот только подумай, если действительно вдруг станут нужны такие пушки, то ведь не какие-то, а хорошие. Желательно лучшие. Верно?

— Конечно верно, — согласился пионер.

— А вот с этим будут проблемы. Потому что пушечных дел мастера всю свою жизнь клали на совершенствование в ремесле. И наивно думать превзойти их только за счет общих знаний. Так не выходит. Профессией надо заниматься серьезно. Если, конечно, хочешь стать настоящим специалистом, а не только им называться.

— У нас люди имеют по нескольку профессий сразу, — не сдавался Серёжка.

— Прямо так все? — в своей излюбленной манере спросил Никита.

— Нет, — вынужден был признаться пионер. — Обычно это выпускники Императорских Лицеев.

— Ой, — Никита скривился, словно от зубной боли. Валерка и Паоло переглянулись.

— Понимаешь в чем дело… Иметь одно или несколько увлечений в далеких от основной профессии областях — это нормально. Хорошо разбираться в теме своих увлечений — нормально. Но быть по-настоящему мастером двух различных профессий удается редко. Очень редко. Такие люди, что называется, штучный товар. На поток их «производство» поставить невозможно.

— Это у вас невозможно… пока. А у нас возможно, потому что мы более развитые. Раньше люди имели меньшие возможности, а сейчас большие. Это наука такая… как же её… О, евгеника.

— К счастью, молодые люди, "наука евгеника" здесь не причём, — возразил Стригалёв. — Это я вам говорю как врач, а, следовательно, специалист по физиологии и всяким прочим логиям.

— А вот и причём. Мы когда сюда добирались, видно было, что они намного физически слабее нас. Даже младших.

— Да, это правда, — честность не позволила Никите покривить душой.

— Разумеется правда. Но к так называемой евгенике это не имеет никакого отношения. Это результат курса прививок вакцины, разработанной Софьей Сергеевной Кругловой.

Серёжка негодующе фыркнул. Ну да, малышам делают всякие уколы. Только кто же поверит, что от этого здоровья прибавляется?

— А что это за вакцина? — спросил Валерка. — У нас её вроде бы нет.

— Это неудивительно. Софья Сергеевна работала во времена Серых Войн, после Третьей Мировой. Она была блестящим иммунологом. Просто гениальным. Её специализацией было лечение патологий головного мозга. Как раз в это время вводилась эвтаназия для людей, заболевания которых проявлялись в форме умственной неполноценности.

— Что вводилось? — переспросил Никита, столкнувшийся с незнакомым словом.

Зато Валерке и Паоло это слово было знакомо, и оно сразу вызвало у подростков очень нехорошие ощущения. Ребята переглянулись. Новый мир озадачивал их всё больше и больше. И всё больше и больше появлялось сомнений в способности вписаться в этот мир. Не то, чтобы вписаться безболезненно, об этом речи не могло быть уже давно, но хотя бы просто вписаться. Пусть даже ценой огромных усилий и потерь, что называется "сдирая кожу вместе с мясом". Слишком уж большими виделись теперь необходимые потери. Слишком многое пришлось бы с себя содрать. Не факт, что то, что после этого останется, можно будет назвать собой.

— Эвтаназия. То есть безболезненное прерывание жизни.

— То есть их убивали? — ахнул Никита.

— Вот такого слова большинство сторонников эвтаназии очень не любят. Как не старайся, к убийству и убийцам за тысячелетия у человечества сформировалась стойкая неприязнь. "Убийцу иногда можно понять, но нельзя простить". При первой же возможности от этого слова уходят в сторону. Война, исполнение приговора… Теперь вот эвтаназия.

— А вы, случайно, не пацифист? — недовольно поинтересовался Серёжка. Было видно, что разговор задевает его очень сильно. Возможно даже сильнее, чем остальных ребят. Если то, что говорил Стригалёв, им было просто неизвестно, то для пионера это были основы его родного мира, которые обсуждать было непринято. Раньше мальчишка был уверен, что нормальный человек просто не может иметь на этот счет каких-то сомнений, а тут сомнения посыпались перед ним как из рога изобилия. Но главное, ни Стригалёв, ни, тем более, лейтенант Черешнев ненормальными ему не казались. Ну вот не казались и всё тут. Как не убеждай себя в обратном, внутренний голос заглушить не удавалось. И творилась в Серёжкиной душе невероятная сшибка двух правд: привычной и новой, только что открывшейся.

— Случайно не пацифист. Война — это война, у неё свои законы. И исполнителей смертного приговора тоже не осуждаю. Раз есть закон, устанавливающий смертную казнь, то кто-то должен этот закон исполнять. Раз я согласен с этим законом, то и права осуждать этого человека у меня нет.

— А вы с ним согласны? — спросил Валерка.

— По сути — согласен. Как исключительная мера наказания смертная казнь обязательно должна существовать. Я не вижу причины, по которой должен жить, к примеру, убийца-рецидивист. Или у вас не так?

— У нас так, — заверил подросток. — Есть преступления, за которые полагается смертная казнь. И приговоры исполняются. Я просто хотел уточнить. Извините.

— Да ничего. Можно спорить о том, какие именно преступления должны наказываться смертной казнью. Я не зря сказал — исключительная мера.

— У нас она тоже исключительная, — заверил Паоло.

— Как я понимаю, страны у вас разные.

— Зато подход один, — улыбнулся Валерка.

— Понятно, — кивнул Стригалёв. — А как у вас поступают с умственно отсталыми?

— Лечат. Уж точно не… эвтаназируют. Попробовал бы кто это предложить…

— И что бы с ним стало? — заинтересовался врач.

— Не знаю точно, — задумался Валерка. — Наверное, сперва бы попробовали объяснить, какую гадость он предложил.

— А он бы настаивал…

— Не знаю… — сокрушенно вздохнул подросток. — Понимаете, мы никогда с таким не сталкивались. Если бы у нас на станции такой человек завелся… Руки бы ему никто бы после этого точно не подал. И работать бы с ним отказались. Пришлось бы ему улетать и искать другую работу.

— Но что тут такого неправильного? — воспользовался паузой, чтобы задать рвущийся наружу вопрос Серёжка. — Они же неизлечимы. Они мучаются сами и мучают других. Нормальными они никогда не станут. Почему они должны нормальным людям мешать жить?

— А чем они тебе жить мешают? — изумился Никита.

— Мне они ни чем не мешают. Сейчас. А раньше, до Третьей Мировой войны мешали. Их же приравнивали к нормальным, даже это… в выборах участвовать позволяли. Прикиньте, что они там навыбирать могли.

— Э… Слушай, а тебе не кажется, что между "приравнивать к нормальным" и «эвтаназией» ба-альшая дистанция? — спросил Валерка. — Они больные, просто больные. Их надо наблюдать и лечить. И давать работу, которую они в состоянии выполнить. Только и всего.

— Так разве они могут какую-то работу выполнять?

— Зависит от тяжести болезни, — ответил Стригалёв. — В большинстве случаев — могут. А насчет неизлечимости я скажу: если речь идёт о хронических болезнях, то торопиться с вердиктом «неизлечимо» никогда не следует. Неизлечимо сегодня, возможно, будет излечимо завтра. Не завтра — так послезавтра. Сколько раз в истории медицины «вылечить» означало именно «затянуть». Взять ту же бубонную чуму. В Средние Века люди умирали от неё почти поголовно: болезнь уничтожала человека раньше, чем организм успевал мобилизоваться на отпор. Но стоило врачам научиться замедлять течение болезни… нет, не излечивать от нее, а именно замедлять… как количество смертельных случаев резко сократилось: теперь организм успевал настроиться на борьбу, и уже вместе, вдвоем, организм и врач побеждали болезнь.

— Вообще-то не очень корректный пример, — спорить с врачом Валерке очень не хотелось, но чувство справедливости решительно сопротивлялось молчаливому согласию. — Болезнь Дауна, в отличие от чумы, со временем ведь не проходит.

— Согласен, пример, не совсем точный: действительно не проходит. Но он корректный: затянуть ведь можно не только до реакции организма, но и до новых успехов в медицине. Та же самая вакцина Кругловой, практически излечивает легкие формы умственной неполноценности. А в случае более тяжелых поражений головного мозга достигается стойкий компенсирующий эффект. И это касается не только болезни Дауна, но и, например, болезни Альтцгеймера и других патологий.

— Здорово! — оценил Никита.

— Но на этом эффект вакцины не исчерпывается, — продолжал Стригалёв. — Она вообще резко повышает функциональность всех систем и органов. Ученые давно знали, что человек устроен, так сказать, с большим запасом прочности. К сожалению, использовать этот запас по своему усмотрению он не мог. На протяжении столетий большинство людей так и проживало всю свою жизнь на тех нескольких процентах возможностей, что доступны каждому. А если кому-то удавалось выжать из себя большее, то это рассматривалось как чудо. Теперь же мы подняли начальный уровень способностей человека.

— А почему на разные ступени? — поинтересовался Валерка.

— В каком смысле?

— Вы сказали, что для дворян вакцина вводится каким-то специальным курсом…

— А, это… Да, тут дело в том, что она предсказуемо влияет исключительно на физический потенциал человека. Что касается умственных способностей, то тут ничего определенного утверждать нельзя. Статистические данные не позволяют сделать сколько-нибудь достоверных выводов. Лично я считаю, что повышение интеллектуального потенциала человека в результате применения вакцины крайне незначительно. Это всё равно, что увеличивать мощность двигателя транспортного средства, но при этом держать постоянную скорость движения.

— А почему не прибавить скорости? — немедленно спросил Никита.

— А как? — развёл руками Стригалёв. — К сожалению, тайну процесса мышления мы не разгадали. Мы почти до конца разобрались в механизме, но никак не можем выявить то, что его запускает. Технически несложно заставить человека испытать любые эмоции, но точно сформулировать мысль, хотя бы самую банальную — для нас это сегодня всё ещё фантастика. Не говоря уж о том, чтобы попытаться синтезировать озарение.

— В смысле гениальное открытие? — уточнил Валерка.

— Нет, в смысле просто творческую мысль. Любое творчество на самом деле — это цепь маленьких личных открытий. Если даже до тебя это открывалось сто раз, а ты — всего лишь сто первый, для самого человека это открытия не обесценивает. Так вот, об искусственном, если так можно выразиться, синтезе творческого процесса, пока что и речи идти не может.

— А какое отношение это имеет к дворянам и к вакцине? — спросил Паоло.

— Самое прямое. В нашей Империи физическому здоровью и физическим способностям придается особое значение. Естественно, дворяне, как лучшие люди, должны физически превосходить не дворян. Таким образом, рядовые граждане всегда имеют перед глазами наглядный ответ на вопрос: "почему они руководят нами". Да потому, что более развиты физически.

— Разве это основание для того, чтобы руководить? — изумился Валерка.

— Здесь — да. И ещё какое. Спросите у своего друга.

Стригалёв кивнул на Серёжку.

— Конечно да. Ведь руководить это значит уметь защитить тех, кто идет за тобой. Иначе получается, что командир будет прятаться за чужими спинами. Я же объяснял, что Игорь командовал нашим отрядом потому, что в бою намного лучше любого из нас.

Как всегда, детализация чуждой логики пришлась на долю Никиты.

— Когда нужно вывести отряд из окружения, это понятно. Тут Игорь лучший, спора нет. А почему он должен командовать в мирное время? Когда нет никакой войны.

— Если завтра война, то к ней надо быть готовым сегодня.

— Так ты что, всю жизнь к войне готовился?

— Я - пионер, — гордо ответил Серёжка. — И если нужно России, то я готов в любой момент сражаться за неё в любой точке галактики.

— Это понятно, — нетерпеливо прервал Никита. — Я тоже готов, хоть я и не пионер. Но если России то не нужно?

— Как это — не нужно?

— Да вот так. Нет войны. Мирная жизнь. Ты вот в то мирное время можешь ведь что-то полезное для России делать, правильно. Вот ты говорил, что пока эта заварушка не началась, отцу по хозяйству помогал и в школе учился. От того же есть России польза?

— Ну, есть, — озадаченно подтвердил Серёжка. На его лице было ясно написано, что он не понимает, куда клонит его друг.

— И вот зачем в этом нужны дворяне-командиры с физическим превосходством? Что, Игорь то ли за счет этого лучше тебя сможет картошку выращивать? Или астрономии научит, которую сам-то еле-еле знает?

Серёжка нахмурился.

— Во-первых, это вы говорите, что он её еле-еле знает. А может…

— Хорошо-хорошо… — поспешно прервал Никита. — Может он её ууу как знает. И заодно лекцию по квантовой физике может мне прочитать. Только, согласись, знания эти у него не в бицепсах хранятся.

— Ясно, что в голове, — хмыкнул пионер.

— Ну вот. Так если они в голове, то какая разница, здоровый он или хилый?

— Да ты не о том вообще говоришь, — досадливо махнул рукой Серёжка.

— Почему не о том?

— Да потому. Картошка, астрономия… При чем тут руководство? Если хочешь знать, как растить картошку батьке никто не указывает. И не картошку тоже. И в школе преподавать это тоже не руководство. Руководство — это война, экспедиции там всякие, ну и вообще в таком духе.

— Нет, погоди. Ну вот представь себе, что нет на планете сипов. А русские колонисты есть.

— И?

— Губернатор на ней будет?

— Конечно будет. И генерал-губернатор планеты, и губернаторы провинций.

— А зачем? Что они будут делать?

— Как зачем? Руководить!

— Да понимаю я что руководить. Но что он конкретно делает, если войны нет?

— Да я-то откуда знаю? — возмутился Серёжка. — Я тебе что, генерал-губернатор, что-ли? Организовывает, направляет, координирует… Это называется делократия, вот. Умение наладить дело, выполнение работы.

— Вот я и спрашиваю, как они это делают. Вот ты от государства что получаешь? Школу, транспорт, который тебя из поселка в школу возит, верно? Кружки, секции. Медпункт бесплатный, так? Что ещё?

— Клуб

— Клуб. Вот то всё ведь под руководством губернатора делается?

— Ну да.

На лице у Серёжки снова красовалось удивление: он в который раз не понимал, куда клонит Никита.

— Так вот, чтобы всё это устроить, зачем накачанные мышцы? От того, что губернатор может пять минут под водой просидеть не дыша, а после этого пробежать стометровку, что, клуб лучше работать станет?

— Ну как ты не понимаешь?! — удивление на лице Серёжки сменилось искренним огорчением. — Клубы, больницы… Это же само собой… Это каждый может… А во по-настоящему руководить…

— Сам собой растет только бурьян, — твердо ответил Валерка. — Для всего остального работать надо. Если твой батька решит, что на поле у него само вырастет — бурьян и вырастет. Если его полем займусь я, который всю жизнь в космосе, у меня тоже бурьян вырастет.

— Ты гортензию однажды в горшочке вырастил, — с серьезным видом напомнил Паоло. Все рассмеялись.

— Ага. И несколько кактусов, — подтвердил Валерка. — Только толку… А поля у твоего отца и вообще в деревне, наверное, не для удовольствия, правда? Вы урожай куда деваете?

— Большую часть продаем по госзакупке, — рассудительно ответил Серёжка. — Потом на ярмаркам продаем. Ну и сами, естественно, живем с него.

— Ну вот. Справедливую цену для госзакупки поставить — это руководство. Обеспечить, чтобы урожай в зернохранилище не погиб — это руководство. Распределить его куда надо — это тоже руководство. Я уж не говорю про то, чтобы побуждать колонистов больше выращивать те продукты, которые стране нужнее. Скажем, не пшеницу, а рожь. Это я так, для примера…

Последняя фраза объяснялась тем, что подросток заметил, как Серёжка явно собрался прочитать маленькую лекцию на тему того, в каких сельхозпродуктах нуждается Русская Империя.

— И вот для всего этого физическое превосходство никак не нужно. И все эти смертельные испытания, которые в Лицеях проводятся, тоже не нужны.

Серёжка только рукой махнул:

— Вы меня не слушаете. Говорю же: настоящее руководство это другое. А следить, чтобы зерно на элеваторе не сгнило… Конечно, для этого дворянином быть не нужно.

— А знаете что мне вспомнилось, глядя на этот разговор? — вмешался Стригалёв. — Старая шутка про оптимиста и пессимиста. Оптимист убежден, что мы живём в лучшем из возможных миров, а пессимист опасается, что так оно и есть на самом деле.

— Оптимист — это, конечно, Серёжка, — определил Валерка. — А пессимист кто? Неужели я?

— Нет, пессимист — это я, — ответил врач. — Вот сижу, слушаю ваш разговор, и понимаю, что лучше, чем ваш друг, я бы вам объяснить ничего не смог. Наша жизнь построена именно так, как он рассказывает. И то, что вам это кажется странным, убеждает в том, что вы действительно пришельцы из другого мира даже больше, чем эта запись из Флоренции.

— А вам разве это странным не кажется? — спросил Паоло.

— Нет. Мне то кажется неправильным, но никак нестранным. Всё логично. Вот как ваш мир сумел избежать этой ловушки, я очень хотел бы знать.

— А какой ловушки? Вы ведь так и не рассказали, как ваш мир пришел к такому состоянию.

— Да, как-то мы незаметно в сторону ушли. Попробуем больше не отвлекаться. Итак, война окончилась. Она была страшной, почти все города на Земле лежали в руинах. Огромные зоны радиоактивного заражения. Исчезновение с лица земли части территорий. Миллиардные потери. Фактически уничтожены были не то, что целые народы, а целые расы. Негры, китайцы, латиноамериканцы…

— Совсем вымерли? — не удержался от вопроса Никита.

— Совсем.

— Ни одного негра не осталось? — никак не мог взять в толк мальчишка.

— Думаю, это всё не в один момент произошло. Но я в своей жизни негров и китайцев видел только на старых снимках и записях. А поработать успел во многих местах. Может, у англо-саксов они сохранились небольшими общинами… не знаю. Во всяком случае, никогда об этом ничего не слышал.

— Ник, хорош уже перебивать, — недовольно заметил Валерка, испугавшись, что сейчас разговор перейдет на обсуждение исчезнувших народов. Вопрос, конечно, важный и серьезный, но сейчас никак не первостепенный.

— Всё-всё, молчу, — Никита сначала шутливо поднял руки вверх, а потом зажал обеими ладошками рот.

— Так вот, последствия войны были ужасными, но не такими, как их представляли себе люди перед её началом, — продолжал Стригалёв. — Тогда многие думали, что после применения ядерного оружия на Земле исчезнет всё живое, но этого, как видите, не случилось. Другие полагали, что уцелеют только простейшие организмы, но вымрут все высокоорганизованные. Третьи предрекали кардинальное изменение земного климата и сохранение человечества только в подземных убежищах. Всего этого тоже удалось избежать. Может быть, потому что был использован не весь ядерный арсенал, может, по какой-то иной причине. Не знаю. Но факт остается фактом: на Земле осталось немало мест, в которых можно жить относительно безопасно. Но я уже говорил, что уцелевшие и собравшиеся в этих местах столкнулись с новой проблемой — цивилизационным откатом. Многие знания потерялись. Квалифицированных специалистов не хватало. И вот тут-то проявилось два подхода к дальнейшей жизни. Одни люди принялись восстанавливать знания, изучать, работать. Вторые, основываясь на своих заслугах во время войны, принялись укреплять свои руководящие позиции. Заслуги у них действительно были и не малые. К тому же, их лидерство первые не оспаривали: на это у них просто не было времени. И времени было жалко тратить.

Серёжка недовольно засопел: похоже, врач излагал ребятам свои выдумки. В школе ни о чем подобном ребятам не рассказывали. Да и трудно было поверить в то, что после войны бы кто-то позволил этим вторым устраивать борьбу за власть.

— Ну и зря, — с типично детским максимализмом заявил Никита. — Не надо было их к власти пускать, раз они ничего делать не хотели.

— Они хотели. Хотели командовать. И считали, что имели на это полное право, ведь это были люди, которые в войну проявили себя с самой лучшей стороны. Многие были самыми настоящими героями. Вот только в новой, послевоенной жизни им не нравилось то место, которое они могли получить. Знаний у них практически не было. Учиться они не хотели, да и самолюбие мешало. Как это так, вчера они командиры и начальники, а сегодня в подчинении непонятно у кого. Простой работой заниматься им казалось унизительно. Вот и рвались в руководители.

— Я не про них, я про нормальных…

— Ещё раз говорю: нормальным некогда было на это отвлекаться. Когда у человека есть работа, он занят, прежде всего, ею. И ни в какую там борьбу за власть не полезет: просто не захочет терять время и распылять силы. Максимум, можно согласиться на формальное членство где-нибудь в каком-нибудь собрании. Иногда даже его посещать. Может вы не поверите, то порой даже у самых закоренелых трудоголиков возникает желания забросить дела и заняться чем-нибудь очень далеким от своей основной профессии.

— Поверим, — за всех ответил Паоло.

— Вот и хорошо… А от власти работающему человеку нужно прежде всего, чтобы она ему работать не мешала. Помогает — хорошо, просто замечательно. Не помогает, но и не мешает — ну так что ж, ничего страшного. Сами как-нибудь справимся. Вообще, любая творческая работа, это расчет прежде всего на себя, на свои силы. Мне кажется, вы меня понимаете.

— Нам тоже так кажется, — согласился Валерка. В отношении творческой работы врач был прав на все сто процентов.

— А ещё к этому нужно добавить психологическое состояние тех людей. Победа в тяжелейшей войне. По-настоящему их мог бы понять только тот, кто сам пережил такое. Это колоссальный выброс надежды на лучшее будущее. Даже не знаю с чем сравнить… Вы слышали про марафонский бег?

Паоло, Валерка и Никита дружно кивнули, Серёжка мотнул головой.

— Понятно. Если очень коротко, то дело было в древнейшую эпоху. Персы напали на Грецию, греческое войско выступило им навстречу. Бой состоялся в Марафонской долине, победили греки. Их командующий немедленно направил в Афины гонца, чтобы сообщить о победе. Тут всю дорогу до города бежал, а когда достиг цели, смог только вымолвить: "Радуйтесь, афиняне, мы победили", и упал мертвым.

— А далеко бежал? — на всякий случай уточнил Серёжка.

— Больше тридцати километров.

— Сорок с лишним, — уточнил Никита. — По горам и в боевом панцире. Не отдохнув после боя.

Серёжка уважительно кивнул. Даже с точки зрения его времени это было нерядовым поступком.

— Война — тяжелейшее испытание для организма. И на физическом и на психологическом уровне, — продолжал врач. — Главная поддержка в этом испытании — вера в победу. Она действительно придает силы. Причем это вера не в отдельную победу, в какое-то малое достижение, а в Победу с большой буквы. В Победу, которая поставит окончательную точку в войне, подведет под ней черту. И вот Победа достигнута, точка поставлена, черта подведена. Всё. В такой ситуации человек испытывает колоссальный эмоциональный всплеск, после которого возникает сильнейшее желание к смене деятельности. Это не значит, что он хочет бездельничать, нет. Но он очень не хочет возвращения войны. Если вспомнить, что Третья Мировая для России была так же и очередной гражданской войной, то к любому расколу в стане победителей у людей было очень сильное подсознательное отвращение. Тем более, что практически все участники войны доказали свою верность России своей кровью. И сама постановка вопроса о том, что такой человек может приносить России вред, казалась им не просто недопустимой, а кощунственной. Опять-таки, прежде всего на уровне подсознания. Тяжело было бросить подобное обвинение вчерашним боевым товарищам, вместе с которыми только вчера вместе смотрели в глаза смерти. Ну и ещё был один важный момент…

Стригалёв замолчал, переводя дыхание после длинного монолога.

— Какой момент? — нетерпеливо спросил Никита.

— Люди не видели в происходящем опасности. В конце концов, руководство — это тоже работа, причем работа нужная, важная и сложная. Плюс ещё и ответственная. Не в бездельники же человек рвется, не сидеть на чужом горбу, а трудиться. Причем так или иначе, но делать эту работу кто-то должен. Так если я не берусь за неё, то почему я должен кого-то останавливать? Человек хочет попробовать, надо дать ему шанс. Ну а уж если не получится, тогда…

Врач сделал рукой неопределенный жест.

— А когда поняли, что не получилось? — настаивал на своем Паоло.

— В том-то и дело, что у них получилось. Правда совсем не то и не так, как виделось в начале, но получилось. Сложилась система. Система власти, которая дальше уже формировала исполнителей под себя. Знает такую болезнь — рак?

— Плохая болезнь, — нахмурился Валерка.

— Да, болезнь очень противная. Хотя по сути своей довольно простая: в каком-нибудь органе вместо его тканей начинают массово развиваться другие клетки. Такие, что не способны выполнять функции клеток этого органа. И орган перестает работать, потому что в нем чем дальше, тем меньше работоспособных клеток. А те, что неработоспособны, захватывают другие органы. В итоге, если это не лечить, то человек умирает.

— А к чему вы сейчас это? — спросил Серёжка.

— К чему… А вот попробуйте себе представить, что вместо клеток рака, которые практически не функциональны, то есть из них невозможно, скажем так, «собрать» никакой орган, в организме начинают разрастаться и мигрировать клетки, например, печени. Да, именно печени. Вы знаете, какие у неё функции?

— Очистка организма от вредных веществ, — ответил Валерка.

— Именно. Конечно, это не единственная функция, но она самая главная. Полезны ли клетки печени? Не просто полезны, а очень полезны. Но что получится, если они начнут подменять собой клетки почек, сердца, мозга? Все эти органы не смогут работать, потому что их клетки устроены иначе. И организм гибнет. Вот так же произошло и с послевоенной Россией. Когда люди разглядели что к чему, то было уже поздно. У власти прочно утвердились те, которые создали эту систему. И сменщиков себе они воспитывали по своему образу и подобию.

— Императорские Лицеи… — негромко произнес Валерка.

— Не сразу. Не сразу сложилась Империя, не сразу появились Лицеи. Но суть была именно та самая. Дело в том, что новые правители в массе своей чувствовали, что они необразованны. И что тянут страну назад. Но искушение властвовать было слишком велико. А для того, чтобы остаться у власти, нужно было, чтобы их необразованности не поняли другие. Отсюда и такое настойчивое убеждение, что дворяне — это лучшие люди, что они особым образом обучены для командования и управления. Хотя в массе своей они не более чем…

Взгляд Стригалёва упал на Серёжку.

— В общем, управлять эти люди не умели, не умеют и вряд ли когда-то научатся.

— Неправда! — вскинулся Серёжка. — Они построили огромную галактическую Империю.

— Что значит — построили? Объявить найденную планету принадлежащей России большого ума не надо. Кто ведет поисковые космолёты? Отнюдь не дворяне. Выпускник Императорского Лицея, как правило, имеет диплом штурмана, вот только корабля ему не довести от Земли до Проксимы Центавра. Вообще, если смотреть по дипломам, так все наши правители — потрясающие специалисты. А на практике они…

Стригалёв махнул рукой.

— Неправда! Вы это нарочно говорите… У них открытия.

— Да нет у них никаких открытий. Потому что открытия не приходят просто так. Точно так же, как не растет сам собой урожай. Ты ведь деревенский житель, верно?

— Верно.

— Скажи, если поле не сеять, если за ним не ухаживать, что вырастет?

— Бурьян вырастет, — с вызовом ответил Серёжка.

— Вот так же и везде. Сначала учеба, потом работа, а потом уж и открытие. А так чтобы знаний нет, времени потрачено с гулькин нос, а открытие в кармане — не бывает. Даже у гениев. Да. Менделееву периодическая таблица приснилась во сне. Вот только не надо забывать, сколько времени он перед этим над ней бился наяву.

— Они и бьются.

— Да ничего твой Игорь не бьется. И не знает он ничего, сколько раз уж тебе доказывали, — с неудовольствием произнес Никита.

Для Серёжки это стало последней каплей.

— Вы это нарочно! — выкрикнул он. — Это всё неправда! Игорь — он для России на всё готов. А вы, вы… вам бы только как хуже!

Последние слова мальчишка произнёс уже стоя на ногах. А потом развернулся и выбежал прочь из комнаты.

— Мы потом найдем, — пообещал Никита. срываясь следом за другом.

Хлопнула дверь кабинета: раз и почти тут же второй.

— Вот такие у нас дела… — медленно и немного виновато произнёс Стригалёв. — Извините.

— Вы не виноваты, — ответил Паоло. — Вы и так старались сдерживаться.

— Заметно было?

— Я заметил.

— Старался… Не хотел говорить при нём. Хороший мальчишка. Доверчивый… Верит во всё, что ему сказали… А эти мерзавцы вот на таком доверии и выезжают. А вам это знать необходимо. Потому что иначе здесь жить не нельзя. За такие вопросы, которые вы задаете, особенно Никита, можно быстро с жизнью расстаться.

— За это тоже полагается смертная казнь? — удивился Валерка.

— Нет-нет, ни в коем случае. Это вообще не преступление, за это государство не наказывает.

— Тогда в чем проблема?

— В дворянской чести. Видите ли, любой дворянин имеет полное право считать сомнение в своей компетентности унижением своей чести. У него диплом есть? Есть. значит, он специалист. А то, что знаний и умений нет, выполнять работу он не способен, и даже как правило просто не понимает, в чем именно работа заключается, это злостная клевета, оскорбляющая достоинство и унижающая честь. А посему дворянин имеет полное право защитить свое достоинство в честном поединке — один на один, со шпагой в руке. Не знаю, насколько хорошо вы владеете фехтованием, но даже у большого мастера с обычными человеческими возможностями шансы против того, кто прошел курс вакцины Кругловой почти нулевые. Выносливость, скорость движения, скорость реакции — всё это у дворянина значительно выше, чем у обычного человека.

— Ну и при чем тут честь? — хмуро спросил Паоло. — Это же всё равно, как выйти стреляться на дуэль с одинаковыми пистолетами, вот только одного из противников одеть в бронежилет.

— Для нас с вами — да. А вот для них всё иначе. Тут главное, что у противников было "равное оружие". Победить за счет технического перевеса для них позор. "Не смог справиться равным оружием — отойди с почётом и вырази противнику восхищение".

— Хорошенькое дело, — хмыкнул Валерка. — А если тот, кого не можешь победить равным оружием, беззащитных уничтожает?

— А вот тут предсказывать не возьмусь, — неожиданно ответил Стригалёв. — Принцип у них такой, это знаю. Но между принципом и жизнью всегда есть зазор, и порой довольно большой зазор. В этом плане мне всегда вспоминается эпизод из "Хижины дяди Тома". У вас известна такая книга?

— Конечно. Это же классика, — Валерка опередил так же собравшегося ответить Паоло, тому пришлось ограничиться кивком.

— У нас она практически неизвестна. Но у моих родителей была великолепная библиотека, её собирали многие поколения моих предков, ещё до Серых Войн. Каким-то чудом уцелела. Два десятка раритетов изданы ещё до Третьей Мировой. Разумеется, их из капсул почти не вынимаем, если хочется просто перечитать, так всё это давно переиздано в «Домиздате». Только вот иногда внукам даю в руках подержать: чтобы почувствовали себя настоящими Стригалёвыми. Наверное, знаете, что это такое: держать в руках вещь, которую использовали твои предки. Не вообще предки, а именно те самые люди, прямым потомком которых ты являешься.

— Знаем, конечно, — кивнул Валерка. — У меня родители взяли с собой на станцию чайные ложечки, которые ещё мамина прапрабабка когда-то покупала. А у Паоло и вовсе есть мраморный ночник девятнадцатого века.

— Ночник мраморный? — недоуменно переспросил Стригалёв. — Что у вас значит «ночник»?

— Маленький светильник, — пояснил подросток. — Обычно его ставят на тумбочку рядом с кроватью, чтобы ночью, если что, сразу свет зажечь. Поэтому так и называют — «ночник».

— А, понятно. Да, вот именно такие вещи я и имел ввиду. Сумасшедшая энергетика. Если подходить строго материалистически, то объяснить это невозможно. Подумаешь, какие-то там ложечки, светильники, подстаканники, полотенчики, книжечки ветхие… Казалось бы выкинуть рухлядь, купить новое, качественное, функциональное. Ан нет. Новое это — ни уму, ни сердцу. А старую вещь в руки возьмешь — и до самой глубины души пробирает.

— Точно.

— Так о чем я говорил? Да… есть в "Хижине дяди Тома" такой эпизод: негритянка с маленьким ребенком убегает на Север, её преследуют нанятые работорговцем охотники. И вот она случайно оказывается в поместье отставного сенатора. Не знаю, какой аналог вам подобрать. Важного государственного чиновника, проще говоря.

— Мы понимаем, — заверил Паоло. — Проходили по истории.

— Тем проще. Короче говоря, этот человек был убежденным сторонником рабства, на государственной службе работал над его укреплениям. А тут вдруг увидел перед собой несчастную загнанную мать с маленьким ребенком… Не только не попытался задержать, но и, напротив, помог ей в дорогу едой и вещами. И сказал такую замечательную фразу: "Кажется, я поступаю против своих принципов. Тем лучше". Так что, одно дело за рабство в сенате голосовать и совсем другое — угнетать конкретного раба. Рабовладельцы ведь то же разные были люди. Одни — мерзавцы, на которых пробы ставить негде, другие порядочность старались сохранить, с рабами поступали по-человечески. Только рабство как явление от этого менее гнусным не становится. Потому что его легализация всегда в пользу худших. Лучшим оно не нужно, они человеческие отношения и без всякого рабства выстоят.

— Разумеется, — поддержал Валерка.

— Так что, не знаю я, как поступят наши дворяне в том или ином случае. А гадать тут бессмысленно. Они тоже разные, и зависит всё от конкретного человека. Но во всяком случае принцип этот есть. А вот если оружие равное, то в их понимании это автоматически уравнивает шансы. Хотя логики в этом никакой нет. Но для их понимания чести считается вполне нормальным убить на таком дуэльном поединке какого-нибудь инопланетянина… Вы вообще знаете про вассалов Империи?

— Практически ничего не знаем, — сознался Паоло.

— Да, вам многое нужно усвоить и как можно быстрее… Если очень кратко, то выйдя в Дальний Космос Русская Империя столкнулась с довольно значительным количеством иномирных цивилизаций. Большинство из них находились на более низкой стадии цивилизационного развития. В лучшем случае — выход в околопланетное пространство. А как правило — технологии уровня земных Средних Веков.

— Как сипы?

— Нет, сипы в этом отношении технологически более развитый народ. Насколько я ориентируюсь в земной истории, они соответствуют середине девятнадцатого века. Паровые двигатели они освоили, хотя железные дороги для них пока что скорее занимательная игрушка, чем средство перемещения грузов. Вот пароходы получили большое распространение. Но это в принципе не так важно. Важнее то, что большинство иномирян в значительной степени антропоморфны, то есть человекоподобны. Поэтому холодное оружие у них широко распространено. У сипов, кстати, тоже. Огнестрельное оружие у них довольно примитивное и сделать бесполезными клинки пока что не сумело. Плюс, сипы в принципе очень большие традиционалисты, да к тому же кочевники. Поэтому к своей кавалерии у них отношение почти священное.

— Интересно бы было посмотреть на них поближе, — признался Валерка. — Если бы не война…

— Да, если бы не война… Так вот, я это к тому рассказал, что среди наших дворян считается весьма благородным вызвать на поединок какого-нибудь человекоподобного аборигена и убить его. Да, разумеется, по меркам своего мира он может быть великолепным бойцом, и школы фехтования у них зачастую очень искусные, но… Про то, что делает с человеком вакцина Кругловой, я вам уже говорил. Абориген в таком поединке практически обречен на смерть. Иногда, правда, случаются чудеса и убивают дворянина. Эти случаи сразу становятся шумными доказательствами того, что поединки честные.

— Один раз из сотни? — прищурившись, спросил Паоло.

— Статистики я не знаю, но разве в ней дело? Такие поединки в принципе бесчестны, потому что равное оружие уравнивает шансы только у равных противников.

— Так ведь мы тоже так считаем, Паоло же сказал. И я с ним согласен, — на всякий случай напомнил Валерка.

— Дуэли дворян с недворянами случаются намного реже. Это осуждается. Тоже принцип: русский не должен убивать русского. Но если уж явно указать дворянину на его несостоятельность — за шпагу схватится непременно. Так что вы поосторожнее с эти вашим Игорем, я вас серьезно предупреждаю. Астрономия, астрофизика… Если он в состоянии продифференцировать многочлен с одной переменной, считайте, что у него уровень знаний заметно превышает средний по Лицею.

— А вас на дуэль никогда не вызывали? — поинтересовался Валерка.

— Было пару раз. В молодости.

— И как вы?

— Я - никак. Я не дворянин, вакцину Кругловой мне кололи обычным курсом. К фехтованию душа никогда не лежала, не обучался. Так что, дойди дело до поединка, шансы были бы такие же, как у обычного человека, то есть никакие.

— Почему же вы до сих пор живы? — спросил Паоло и тут же добавил: — Извините.

Подросток почувствовал, что вопрос получился очень невежливым.

— Да нет, ничего. Законный вопрос. Видите ли, дворянин может вызвать на дуэль, но его начальник может приказать поединок отменить. Вот и поединки со мной отменяли. Видите ли, дворяне наши очень любят рассказывать, какую могучую и прекрасную Империю они построили и как выстроят её ещё лучше, но в душе-то они понимают, что на самом деле они ничего не построили и построить ничего в принципе не могут. Знаний нет, без них никуда. Это таким как ваш Серёжка можно голову морочить "моральным здоровьем" и "ветром в лицо".

— Каким ветром? — переспросил Паоло.

— Да есть у нас в Империи один очень часто используемый лозунг: "Без ветра в лицо не достанешь до звёзд". Между прочим, кстати, в основе мысль очень здравая.

— Кажется, я понимаю, — задумчиво произнёс Валерка. — "Ветер в лицо" — это стремление к неизвестному, неоткрытому? Отказ от сытой и спокойной жизни в пользу поиска того, чего ещё нет? Пусть даже это сопряжено с опасностями?

— Именно так, — подтвердил врач.

— Хороший лозунг, — одобрил подросток. — Знаете, а он ведь мог бы быть и у нас в Российской Конфедерации. Жаль, не додумались…

— И не только у вас, — ревниво заметил Паоло.

— Конечно, и у вас тоже, — легко согласился Валерка. — И у амеров, и у Индии. Да у нас всё человечество по этому лозунгу живет. Только не задумывается об этом и всё.

— Только надо не упускать из виду, что это не более, чем лозунг. А любой лозунг всегда неполон, поэтому на нём одном далеко не уедешь. Да, без стремления вперёд звезд не достичь. Но дикарь никогда не достанет до звёзд, если даже будет идти против урагана.

— Это само собой.

— Да нет, не само и не собой. Во всяком случае у нас. Вы же сами оценили знания этого самого Игоря в области астрономии.

— Оценить-то мы оценили… — согласился Валерка. — Но… Понимаете, Виктор Андреевич, всё это никак в голове не укладывается. Я не хочу сказать, что мы вам не верим, считаем, что вы обманываете. Ни в коем случае. Но всё равно непонятно, как могут взрослые умные люди соглашаться со всей этой чушью. Ну ладно там несколько человек, но ведь в России живут десятки миллионов человек…

— С колониями — миллиарды, — поправил Стригалёв.

— Тем более. Миллиарды взрослых и умных людей мирятся с такой глупостью…

— Миллиарды взрослых и умных людей можно довести до того, что они будут мириться ещё и не с такой глупостью, — жестко парировал врач. — Число тут не имеет решающего значения. Важна система воспитания. Ещё раз говорю, большинство людей верит, потому что привыкло верить с детства. Как ваш друг. Видите же сами, как он обиделся, когда я роль дворян под сомнение поставил.

— А почему вы, те, кто понимает, не боритесь с этой системой?

— А как с ней бороться? Я же вам рассказал, как таким людям отдали власть. А уж взяв эту власть, они постарались сделать так, чтобы никто не смог её перехватить. Естественно в интересах России — как же это Россия переживет отстранение от власти всей этой братии. Отсюда и потомственное дворянство. Запомните ещё одно правило этого мира: у нас каждый занимается тем, для чего предназначен. То есть Игорь ещё до рождения предназначен руководить и командовать, а Серёжка — выращивать картошку.

— А если Серёжка картошку выращивать не захочет? — спросил Валерка. — А захочет стать врачом, как вы? Или астрономом? Или пилотом космического корабля? Или руководить?

— Зависит от обстоятельств. Никаких запретов на профессии у нас нет. Если всё получается, то просто будет считаться, что ты предназначен для того, за что взялся. Больше того, по достижении определенного уровня дворянство предоставляется, можно сказать, автоматически. Принято считать, что дворянство берёт тот, кто хочет его взять, но хотят немногие, поскольку оно налагает очень большие обязательства. И это, в общем-то, соответствует действительности. Но это все работает в том случае, если человек вписывается в систему. А если он в не вписывается, тут все сложнее. Профессиональному росту мешать как правило, не будут, но вот о какой-то руководящей должности мечтать не стоит. Система себя бережет. Да что тут говорить, перед вами сидит наглядный пример. С моей врачебной репутацией вы знакомы. Но возглавлять больницу даже здесь, на захолустной Сипе, мне никто не позволит. Разве что фельдшерский пункт в поселке или станице. Да и то сомнительно.

— А разве вы тут не главный? — удивился Валерка.

— Я? Я здесь главный хирург, мое руководство не выходит за пределы медицинских вопросов. А начальник госпиталя — майор Зубов. Дворянин. Кстати, дельный человек и неплохой врач.

— Выходит и дворяне иногда что-то знают? — задумчиво произнес Паоло.

— Разумеется. Я же говорю, что между принципами и жизнью есть заметная разница. Особенно здесь, в провинции. Нашим дворянам часто не до идеологии, работать надо. А тем, кто работает некогда думать о своем превосходстве над остальными: мысли заняты работой.

— Я никак не пойму, извините, — спросил Валерка. — Вот эти все рассуждения насчет "лучших людей" и превосходства… Неужели это всё серьёзно?

— Ещё как серьезно. А разве у вас этим шутят?

— У нас этим только и шутят. Вот допустим, наш товарищ Данила Швец, программист на нашей станции. Он получил образование в МИРЭА — Московском Институте Радиотехники, Электроники и Автоматики. Его коллега Андрей Королёв — в Физтехе, то есть Московском Физико-Техническом Институте. Вот один другого и подкалывает, что МИРЭА произошел от Физтеха, как человек от обезьяны.

— А, вот вы о чем… — протянул Стригалёв. — Это у нас тоже есть. Кстати, не хотите послушать? Заодно и передохнем немного.

— Давайте послушаем, — согласился Валерка, не очень понимая, что именно предстоит слушать. Врач им будет студенческие байки рассказывать, что ли? Разве это отдых? Нет, рассказывать Стригалёв ничего не собирался. Он вытащил из ящика небольшое плоское и прямоугольное устройство, на верхней стороне которого располагался динамик и несколько кнопок. Врач нажал одну из них, из динамика полились звуки: аккорды гитары и слова песни. Задорный юношеский голос заполнил комнатку:

Вспомни, друг, как ночь перед экзаменом

Проводили мы с тобой без сна,

И какими горькими слезами нам

Обходилась каждая весна…

Вспомни, друг, как мы листали наскоро

Пухлые учебников тома,

Как порой встречали нас неласково

Клиники, больницы, роддома…

Юноша явно не был профессиональным певцом, чувствовались и недостаток слуха и слабость голоса. Но всё это с лихвой искупалось искренностью. Это было не исполнение на публику, а песня для души.

И тут вступил хор: больше десятка голосов. Таких же молодых, задорных, мужских и женских вместе:

Уходят вдаль московских улиц ленты,

С Москвою расстаются молмичи…

Пускай сегодня мы еще студенты,

Мы завтра — настоящие врачи!

Второй куплет пела девушка:

Наши дни в учебе вместе тратили,

Хоть бывало ссорились не раз,

Пусть с тобою не были мы братьями,

Дружба крепче породнила нас.

Юность шла привычною дорогою,

Помнишь, друг, студенческий роман?

Были нам свидетелями строгими

Клиники, больницы, роддома.

Припев снова пели все вместе:

Уходят вдаль московских улиц ленты,

С Москвою расстаются молмичи…

Пускай сегодня мы еще студенты,

Мы завтра — настоящие врачи!

А третий куплет девушка и юноша пели вместе:

Смелые, с проверенными нервами

Смерти и болезням вопреки

В медицине всюду будут первыми

Нашей ММА выпускники.

Скоро жизнь свои откроет двери нам.

Впереди дорога нам ясна.

Встретят нас с любовью и доверием

Клиники, больницы, роддома.

В третий раз прозвучал припев. И всё. Песня кончилась. Стригалёв нажал клавишу на устройстве.

— Вот так. "В медицине всюду будут первыми нашей ММА выпускники". И, знаете, прокрутить эту запись перед коллегами, которые ММА не заканчивал, мне не стыдно.

— Так тут и стыдиться нечего, вообще, — ответил Паоло. — Валерио как раз про это и рассказывал.

— Именно потому я эту песню вам и дал прослушать.

— Это вы поете? — спросил Валерка.

— Только припев, в хоре. А соло — это мой одногруппник, Андрюшка Турков. Теперь он, конечно, Андрей Васильевич.

— Хороший врач? — серьёзно поинтересовался Паоло.

— Прекрасный… Потрясающий кардиохирург. Вот уж кому в самом буквальном смысле можно смело доверять своё сердце.

— А что значит — молмичи? — спросил Валерка.

— Выпускники МИМА — Московской Императорской Медицинской Академии. Тут всё очень запутано. Москва в нашем мире в ходе Третьей Мировой войны разделила участь Флоренции. Точнее даже, предвосхитила её. Ракеты с ядерными боеголовками буквально стерли её с лица Земли в самом начале войны, когда Италия ещё не испытала на себе последствия ядерных ударов. Сейчас на месте древнего города раскинулось озеро. Московское море.

— Не уберегли, — грустно констатировал Валерка.

— Я вам рассказывал, в каком состоянии была Россия перед войной. Какая уж там противоракетная оборона, мосты от старости в реки падали… Ну так вот, после победы в Минске несколько уцелевших выпускников Московской Медицинской Академии занялись обучением и подготовкой новых врачей. Сначала это назывались курсы, потом — стало считаться институтом. И тогда в память о своей, как хорошо сказал Паоло, alma mater они решили сохранить название ММА. Пусть в Минске, но всё равно Московская Академия. В память о предшественнице. Название прижилось, впоследствии, правда, буква И вклинилась, но это уже несущественная деталь.

— Понятно. Но почему всё-таки "молмичи"? — продолжал допытываться Валерка. Подростку никак не удавалось сопрячь абривиатуру названия учебного заведения с прозвищем его студентов и выпускников.

— Дело в том, что ММА — очень старое учебное заведение. До того, как за ним закрепилось это название, оно имела и другие. Переименовывалось несколько раз. Непосредственно перед тем, как стать ММА, во времена СССР, оно называлось МОЛМИ, то есть Московский Ордена Ленина Медицинский Институт. Тогда и была написана та песня, ставшая неофициальным студенческим гимном. Когда название сменилось, то гимн остался. Осталось и прозвище. Был, правда, вариант, где вместо «молмичи» пелось «москвичи», но он использовался реже: среди поступавших в ММА жители Москвы большинства никогда не составляли.

— Вот это нам понятно, — подвел итог Валерка. — А остальное нет. Ну вот не укладывается у меня в голове. что один человек считает себя на каком-то основании выше другого. Тем более, если это основывается на том, кто от кого родился. Получается, что ещё ничего не сделал, а уже предназначен командовать. Так?

— Не совсем. Не забывайте про эти самые испытания со смертельным исходом. Считается, что они отсеивают недостойных руководить. Так сказать, естественный отбор. Выживает сильнейший. Вот только не учитывается, выживает именно сильнейший по умению выживать, а не по умению руководить.

— Всё равно я этого не пойму, — вздохнул Валерка. — Паоло, ты понимаешь?

— Приблизительно, — дипломатично ответил итальянец.

— Хорошо хоть так. А я вообще не врубаюсь. Для меня это всё как игра. Ну вот когда мы были маленькими играли, например, в космонавтов. Построили на диване себе космический корабль и летали… На Проксиму Центавра, на Сириус… Но ведь мы понимали, что мы играем и на самом деле находимся в детской каюте. И взрослые понимали, что мы играем. Им бы не пришло в голову пустить нас в центральный пост настоящего космического корабля. Малышей туда даже на экскурсии не водят. А уж чтобы доверить им управление. Но ведь глупо же это…

— Глупо, конечно. Только есть большая разница. Вы понимали, что играете. А они не играют, они всерьёз. В смысле — многие из них всерьез. Я не знаю вашего Игоря, не могу про него ничего сказать, но скорее всего, он не допускает мысли, что может быть как-то иначе. Сразу после войны таких было мало, очень мало. Но я уже объяснял вам, как и почему они утвердились у власти. А потом, когда они начали воспроизводить себя в новых поколениях, таких стало появляться всё больше и больше. Дети фальши не терпят. Поэтому смену воспитывали именно те, кто верил в то, что говорил. И они эту веру перенимали.

— А куда же смотрели остальные? — возмущенно воскликнул Паоло.

— Остальные работали. Я же рассказывал: некогда было смотреть по сторонам. Не мешают работать — и ладно. А когда поняли что произошло… Вздохнули и продолжили работать.

— Почему?!

— Потому что мы так устроены. Помните, я сравнивал этих людей с печенью? Так вот, если следовать этой аналогии, то мы — сердце. Мы умеем работать, но совершенно не умеем защищаться. Тем более, защищать других. Наше возмущение всегда уходит вглубь, в себя. Чтобы сподвигнуть таких как я на борьбу, нужен очень сильный лидер. Сначала для того, чтобы оттащить нас от своих рабочих мест, а потом чтобы добиться хоть чего-то путного от такого войска. Такого не нашлось. Вот потому-то наше сопротивление и не идет дальше нашей работы. Вакцина Кругловой стала личным ответом Софьи Сергеевны на политику, давайте называть вещи своими именами, уничтожения даунов. Мало? Может быть. Но займись она общественной деятельностью, стольких жизней больных этой страшной болезнью ей бы ни за что не спасти. Вот и для меня моя линия обороны — моя работа. Моя операционная. Мое отделение. Я к своим пациентам неуча с дипломом Императорского Лицея и близко не подпущу. Мои ученики, которым я прививаю определенные взгляды на жизнь и науку. Будьте уверены, они не станут рассчитывать на то, что их происхождение возместит им в работе отсутствие знаний. Немного? Да, наверное, немного. Но что будет с нами всеми, если останутся только те, чье кредо в конечном итоге сводится к тому, что ничему учиться не надо: ты русский, ты особенный человек, ты биологически здоров, а значит, можешь добиться всего что захочешь. А знания и профессионализм — выдумки вырожденцев.

— Они действительно так считают? — всё ещё никак не мог справиться со своим недоверием Валерка.

— Именно так. "Математика ещё никого не сделала порядочным человеком", — эту фразу Стригалёв произнес, намеренно изменив голос, тем самым давая понять. Что цитирует очередной имперский лозунг. — Да, да, тысячу раз да. Наука и нравственность лежат в непересекающихся плоскостях. Выдающийся ученый может быть не менее выдающимся мерзавцем. Но и нравственность сама по себе не делает человека компетентном в том или ином вопросе. Чтобы вылечить больного, построить мост или сконструировать гипердвигатель, нужен не нравственный авторитет, а квалифицированный специалист. Если бы наша Империя полностью и окончательно воплотила бы в жизнь те принципы, на которых она построена, то уничтожила бы саму себя. По Земле бродили бы одичалые люди в одежде из кое-как выделанных шкур, вооруженные каменными топорами и копьями. Изготовить медное оружие — это уже довольно сложная технология, этому уже надо учиться. В тридцать лет — уже старик. Ужасающая смертность при родах и раннем детстве. И, конечно, ежедневные многочасовые рассказы о том, как славные вожди возродят великую космическую империю, вот только разберутся с очередным коварным врагом. Иначе и быть не может, ведь они русские и чувствуют, как ветер дует им в лицо. А больше ничего не нужно.

— Идиотизм, — зло процедил Валерка. Подросток, наконец, прочувствовал всю серьезность вопроса, и теперь в нём закипала злость.

— Да уж, дикари, — добавил свою оценку Паоло.

— Именно что дикари. Сейчас уже дикари, среди звездолётов и плазмомётов. Дикарь — это не шкуры и нечесаная борода, а отношение к жизни. Наши далёкие нецивилизованные предки, которые тоже ходили в шкурах и с каменными топорами, но стремились познать открытый перед ними огромный мир, в тысячу раз меньшие дикари, чем большинство современных дворян. Именно потому, что они познавали. А эти просто заставляют других смотреть на мир своими глазами. Именно поэтому с наукой и вообще с мыслью им не по пути: мысль всегда неуютно себя чувствует в путах мертвых догм. Поэтому и образование в этих Лицеях намеренно примитивное. А из-за этого, в свою очередь, возникает технофобия.

— Боязнь техники? — уточнил Валерка. Он уже отметил про себя несколько странную манеру речи Стригалёва: врач постоянно использовал иностранные термины там, где существовали русские аналоги. В Российской Конфедерации было иначе. Каждый мальчишка, например, знал, что такое «компьютер», но в обыденном разговоре, как правило, употреблялось сокращение ЭВМ, то есть "электронно-вычислительная машина".

— Именно так. К примеру, если информация о новой планете собрана с помощью автоматических зондов, то она не считается достоверной.

— Почему? — изумился Паоло.

— Потому что зонд может соврать. А человек не может.

— Бред, — горячо возмутился итальянец. — Зонд во много раз чувствительнее человека, он может зафиксировать то, что человек никогда не сможет заметить…

— Всё правильно, — согласился Стригалёв. — Но они этого не понимают. Попробуйте поговорить об этом с вашим другом. Ручаюсь, он просто засмеется и скажет что-то вроде: "Кто же поверит данным автоматики". И, между прочим, интуитивно будет прав.

— Почему это? — ревниво спросил Паоло.

— Потому что те, кто не знает принципов работы конкретного устройства, всегда будет испытывать недоверие к её показаниям. А те, кто руководят такими исследованиями, действительно не представляют себе, как устроены и как функционируют их зонды. Какие процессы происходят внутри, как формируется результат. Поэтому для них результат действительно ничем не подкреплен…

— Но раз они умеют обращаться с аппаратурой, то это значит, что они понимают, — упорствовал подросток.

— Не значит, — уверенно возразил врач. — И медведя можно научить нажимать кнопку, когда загорается лампочка. Я утрирую, конечно, но суть дела понятна. Есть понятие оператора технического комплекса. Такой человек знает, как обслуживать систему в штатной ситуации, но как только обстановка выходит за её пределы, становится совершенно беспомощным, поскольку не имеет представления о принципах её работы. Или имеет очень отдалённые представление. Конечно, попадаются и такие операторы. которые знают свою технику от и до, но речь сейчас не о них.

— Я понял, — согласился Паоло. — Наверное да, вы правы. Просто мне, как и Валерио, тоже трудно представить, чтобы экспедицию возглавлял человек, непонимающий принципа работы доверенной ему техники. У нас это невозможно.

— А у нас — в порядке вещей. Вот поэтому-то я и считаю, что честно делать свою работу на своем рабочем месте — это уже немало. Да, правительство сводит большую часть наших усилий на нет. Но меньшая-то достается людям. Причем в тот момент, когда людям это действительно нужно. Разве ради этого не стоит жить?

— Стоит, конечно, — согласился Валерка. — Но я бы, наверное, так не смог… Ведь получается, что эти самые дворяне вас обворовывают, присваивают себе то, к созданию чего не имеют никакого отношения.

— Да это так, — грустно согласился Стригалёв. — Но если с этим ничего невозможно сделать. Власть у них. Воевать мы не можем. А если бы даже и могли. Ну вот представьте, что мы получили власть. Объявить новые принципы не сложно. А как привести их в жизнь? Что вы будете делать с этими самыми выпускниками Императорских Лицеев, вроде вашего Игоря? Если ему пятнадцать лет, знаний у него ноль, зато твёрдая уверенность в том, что он сверхчеловек, перед которым обычные люди — ничто. Что единственная задача этих обычных людей — выполнять его приказы. Что у него есть неотъемлемое право убить любого, кто скажет, что он не имеет ни знаний, ни морального права кем-то командовать. Что с такими можно сделать?

— В клетку посадить, — зло бросил Валерка.

— Не понял, — удивленно ответил Стригалёв. — В каком смысле — в клетку?

— Да в самом прямом. Посадить в клетку в зоопарке. И ещё табличку повесить: "Люди, в той клетке сидит обезьяна, которая возомнила себя высшим существом по отношению к вам".

— Гм… А не жалко?

— Почему это мне его должно быть жалко?

— Он же русский. И искренне хочет как лучше.

В душе Валерки боролись противоречивые чувства. Он прекрасно чувствовал всю жестокость и унизительность своего предложения. Но русский характер неумолимо брал своё. Русские, как известно, долго запрягают, и вывести из себя их очень нелегко. Но если это кому-то удается, то едут они действительно быстро. Очень быстро. И не останавливаются на полдороги.

— Мало ли чего он хочет, важно что он делает. Если не понимает, то надо учить. И других учить на его примере. Я бы еще к той клетке экскурсии для малышей устраивал: смотрите, дети, на эту обезьяну, и никогда не будьте такой, как она.

— А ещё негров и китайцев и иномирян, — неожиданно добавил Стригалёв.

— С какой стати негров? — удивился Валерка.

— Все эти разговоры о превосходстве начались с того, что низшими существами были объявлены другие земные расы: негры, азиаты, латиноамериканцы. У нас официально считается, что они не были людьми, а человекоподобными существами, совершенно иного генетического происхождения.

— Бред какой, — возмутился Паоло. — Палеогенетика доказала, что все люди на Земле — и негры, и белые, и индейцы, и азиаты, являются потомками одной супружеской пары, ещё в конце двадцатого века.

— Поймите, если данные науки не соответствуют официальному взгляду на мир, значит, наука обманывает. Либо ученые неправильные. правильные ученые изучают не какую-то там палеогенетику, а расологию. Правда, наукой её можно было назвать разве что в девятнадцатом веке. А уже в двадцатом всё, что было в ней научного, эмигрировало в антропологию. Ну а что осталось, вроде выводов о превосходстве белых над неграми, к науке уже отношение иметь перестало. Зато вот у нас считается непреложной истиной.

— Ну вот, а вы говорите — "жалко"… — грустно произнёс Валерка. — Да тут уже руки чешутся детям бананы раздавать, чтобы обезьяну эту в клетке — да кожурой, кожурой… Чтобы на себе почувствовала…

— Извините, кажется я перестарался, — вздохнул Стригалёв. — Вижу, что вы наконец, поняли всю серьезность положения в котором оказались, но… Ни в коем случае не позволяйте себе, чтобы вашими поступками взялась управлять ненависть. Поймите, я не учу вас, как относиться к происходящему. Думайте что хотите, но, пожалуйста, будьте осторожны. Очень осторожны. Мне очень хочется, чтобы вы смогли вернуться назад, в свой мир. Потому, что вы мне очень понравились. Потому, что мне понравилось то, что вы о нём успели рассказать и показать… Совсем немного, но… Это прекрасно. Расскажи мне это кто-то другой, я назвал бы это прекрасной сказкой. Даже слишком прекрасной, чтобы быть правдой. Но теперь я убедился, что сказка может стать былью. Жаль, что я живу в другом мире… Думаю, в вашем я бы пригодился.

— Ещё как пригодились бы, — заверил Валерка. — Хороший врач нужен всегда и везде.

— Спасибо… Но сейчас мы находимся в другом мире, и не мы определяем его законы. Как бы они нас не возмущали, с ними необходимо считаться. Только это я и хочу до вас донести. До сих пор вы избежали серьёзных неприятностей в первую очередь потому, что вам сопутствовала удача. Но ведь вы понимаете, что везение не может продолжаться до бесконечности. Рано или поздно, но вы окажетесь с этим миром один на один. И я бы хотел, чтобы вы были к этому готовы.

— Знаете, Виктор Андреевич, — задумчиво ответил Валерка, — к этому, наверное, невозможно быть готовым. То. что вы рассказали… этот мир будет для нас чужим. Чужим и непонятным. Всегда. Но осторожными мы будем. Благодаря вам мы теперь примерно себе представляем, чего от него следует ожидать.

— Что ж, — вздохнул хирург. — Хорошо хоть так…


Глава 4. | Переплавка | Глава 6.