home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Где представлены хроники Эбби Нормал — в кило-клятой конуре кручины

Ведомы ли обреченным на преисподнюю те муки, что суть целый день мамской вины, коя громоздится ароматными кучами летуче-мышьего гуано на моем шипастом пурпурном причесоне? (Я выбрала пурпурные шипы с электрически-фиолетовыми остриями, дабы выразить свое негодование тем, что меня выволокли из дому и заточили в одном узилище с МамБотом и говнидловой сестрицей Ронни.) Судя по всему, материнский модуль полагает, будто мы слишком молоды, чтобы начинать сожительство всего через неделю после знакомства в краденой квартире с двумя немертвыми и их нелепой горой налички. Хотя про нежить и наличку она вообще-то не знает, но высказалась однозначно.

Я тащемта типа надела свое свадебное платье из красной шотландки с черной вуалью и круглодневно обрекла себя могуче дуться в углу гостиной. Выныривала лишь текстануть Фу сообщения о моих мученьях от разлуки с ним да переключить канал и что не — и тут по городскому из нашей любовной берлоги звонит Джеред.

Я ему вся такая: «Говори, трупофлаффер».

А Джеред мне весь: «ОЯЕ! Графиня на свободе, и она была голая, а теперь уже нет, и она весь твой кожаный корсет тотально кровью залила, и сейчас же приезжай, потому что крысы с ума сходят, а нам ножовка по металлу нужна и напильник».

А я такая: «О-ёй».

И Джеред мне такой: «Верняк. Верняк. ОБМ! ОБМ!»

И я ему: «Она злится?» Но сильно безразличней говорю, чем мне внутри.

Тут Джеред такой на секунду зависает, словно обдумывает ответ, а потом такой: «Она вся в твоей одежде, и у нее по всему переду кровища, и еще кивает, и показывает клыки, и ващще».

Тут у меня все в перспективу выстраивается — ну типа когда ты ребенок и считаешь, что все сосет, если надо есть гидрогенизированное арахисовое масло на БТР, а потом видишь эту рекламу про голодающих детей с мухами на глазах, у них и хлеба-то нет никакого, не то что бутера, — и вся такая: «Вот это попадос». И я такая думаю тащемта: может, с комендантским часом в крепости материнского модуля на Филлмор не так уж и плохо в сравнении с Графиней, которая свой гнев на тебе вымещает за то, что ты ее заключила в бронзу.

Поэтому я такая: «Попадос тебе, Джеред. Пака». И телефон отрубаю.

Кароч, пять минут проходит, я их провожу у себя в углу и вся: «Ой блять блятьблять», — и что не, — и тут опять городской звонит. Ронни мне такая: «Ты трубку снимать будешь?» — из своей комнаты.

А я ей: «Я даже не знала, что он включен».

А она мне такая: «Это мама, наверно, тебя проверяет, так что давай сними».

А я ей: «Ронни, сама отвечай, а не то я тебя во сне прикончу и труп в Залив выкину».

А она такая: «Хор». И тут же: «Это тебя. Какая-то девочка, зовут Джоди». И стоит такая со своей бритой головой, несуществующее бедро вперед выставила, типа: «Накося, сцуко».

А я вся такая: «Ебать мои носки!» Беру трубку и типа туда: «Аллё, у меня амнезия, я не помню ничего за последние два месяца!» Птушто чего тут еще сказать тому, кого сам в бронзу закатал?

А Графиня мне такая: «Эбби, я не сержусь».

Что есть тотальные враки, птушто я же слышу — сердится. У нее такой мамский голос «я не сержусь», хоть ей и всего типа двадцать шесть.

«Так вы меня не убьете?» — спрашиваю.

«Надо поговорить. Сейчас давай бери электродрель и слесарную ножовку со сменными полотнами и приезжай в студию».

А я ей такая: «Я даже не знаю, где такое берут, а Фу на работе, а у меня комендантский час и завтра в школу. У меня контрольная, поэтому я сачкануть тотально не могу, а кроме того, зачем все это вам надо?»

А она мне: «Найди инструменты и приезжай немедленно. Томми застрял в статуе, нужно его оттуда вынуть».

А я такая думаю: «Уй». Но не парюсь и типа такая вся: «А он не может выбраться так же, как вы?»

Графиня мне тут: «Томми не умеет обращаться в туман. Я-то выбралась, а Томми там уже… сколько, Эбби?»

«Ой, ну типа пару дней, не больше. У меня самой все в тумане после той травмы головы».

И тут я такая слышу: «Джеред, поди-ка сюда. Пусть Эбби услышит, как ломается твоя шея».

«Ладно, типа недель пять. Блядь, Графиня, палку-то перегибать хорош, да?»

«Приезжай немедленно, Эбби».

И такая трубку вешает.

Кароч, я текстю Фу: «ГРАФИНЯ ВЫШЛА, НАДО НОЖКУ ДРЕЛЬ ЩАЗЖЕ».

А он мне такой: «ЧЗХ? ЧЗХ? ЧЗХ? КУДА? ЧЗХ? АС-МАГАЗ @ КАСТРО».

(Верняк. Четыре ЧЗХ! Интеллектуальное любопытство у Фу очень глубоко. На той неделе он двадцать минут меня доставал, каково это — жить с клитором. Я просто отвечала: «Да ништяк». Верняк, я УО, просто ничего больше придумать не могла. Надо французский учить аж не могу. У них для клитора типа двадцать семь слов. Клиторы для французов — как снег для эскимосов, только из них типа иглу сложнее строить.)

Тащемта я ему текстю: «ОГРСПСПК <3».

И говорю Ронни, чтоб сказала маме: кажись, у меня сибирская язва на зубной щетке, поэтому мне надо в «Уолгринз» за новой, я щасвирнус. Влатываюсь в куртяк с солнечными бородавками, вдруг там коти-вурдалаки и что не, рву трамваем «Ф» на Кастро в «Ас-Магаз». И тотально чую, какая враждебность прет от тамошнего Боба-Строителя в красном фартуке.[4] Я ему вся такая: «Чё? Никогда свадебного платья не видал?»

А он мне такой: «Не, платье мне очень нравится, у тебя весь фасон просто сказочный».

Я такая: «Правда? Спасибо. У вас фартук зашибись. Мне нужна ножовка по металлу и дрель».

А он мне: «Зачем?»

Я такая: «А записку от мамы не принести? Слесарную ножовку, блядь, и электродрель. У меня время кончается».

Он мне такой: «Я только потому спросил, что у нас больше тридцати разных видов электродрелей».

А я ему такая: «A-а. Мне нужно освободить моего Темного Владыку из бронзовой скорлупы, в которую я его заточила».

А он: «А, ну так бы сразу и сказала». И заводит меня в этот дрельный бутик, и я выбираю там одну красно-черную, тотально в тон платью, а Боб выбрал ножовку, которая тотально к нему не идет, но мне обижать его не хотелось, поэтому я сказала, что ножовка tr`es beau, это по-французски значит клевая.

Плачу за всю фиготень тащемта и такая: «Так, а чего вы открыты-то посреди ночи?»

А Боб мне такой: «Ну, знаешь сама же, как оно бывает. Нипочем не угадаешь, когда и кому нужно будет освобождать среди ночи темных владык — или, наоборот, связывать».

А я ему: «Влеэээ». Потому что на такой дряни не залипаю. Я по СМ и бондажу прусь только в гардеробе. Пыталась порезаться, чтоб выразить разбитость своего сердца из-за Томми (Владыки Хлада), когда он меня отверг, но ОЯЕ, больно это, как пылающий пиздец. Всмысь, членовредительство меня заводит, как кого угодно, — у меня восемь пирсингов и пять татух, и некоторые болели, как двойной пылающий пиздец, но это же профессиональное, тут на кого-нибудь другого можно баллон катить. Я аще-то одного парня на Хейте знаю, он тебе наколку забесплатно сделает, если ты девчонка и будешь на него все время орать, а это, как выяснилось, не очень трудно, если кто-то в тебя тычет электроиглой. Когда он мне крылья летучей мыши колол, я орала на него так, что потом голос на два дня сел.

Тащемта я опять на «эфке» через весь город проехала и еще три квартала от Маркет и к студии, но все время за кнопку солнечных бородавок на куртке держалась, чтоб Чет и его друганы коти-вурдалаки на меня не напрыгнули, я ж не могу в своем свадебном платье бегать, у меня пряжки мотокроссовых сапог на платформе за кружева цепляются, поэтому для меня типа это все равно будет: стой и дернись — или сдохни, сцуко! Но никаких коть-вурдалаков не появилось.

Кароч, я дошла до логова и вся такая влетаю: «Эй, Графиня, вот вам дрель!» Вся такая бодрячком, как Мишка-Любишка на спидах, хотя это, наверно, была ошибка, ибо уже доказан тот факт, что бодрячков убивать проще. Поэтому я вся типа: «ЧЗХ, вурдалачица?» Птушто она вся не обычная она вся, типа «отпадный гемофилик», а бледная, как бумага для принтера. И я в тотальном игноре, что на ней моя длинная юбка и мой черный бюстье, а она меня даже не спросила, можно ли надеть, а бюстьерит он ее гораздо больше, чем меня, и это тотально невежливо. Я ей такая: «Графиня, у вас все хорошо? Какая-то вы бледная».

А Джеред весь такой: «Ты б ее видела до того, как она те мешки с кровью высосала».

Тут я вдруг себя чувствую такой какашкой на палочке, птушто очевидно же — она теперь вся такая снежинка потому, что ее заперли, а не кормили. Поэтому я ей: «Иззинити. Я просто хотела, чтоб вы, ребята, остались вместе на целую вечность, а не похоже было, что это случится».

А она такая: «Не сейчас, Эбби». И просто берет такая инструменты, к статуе подходит и давай сверлить, пилить и что не.

Поэтому я ей типа: «А вы как выбрались?»

А она вся: «Крысиный мальчик устроил здесь танцы и ткнул в оболочку ножом».

А Джеред в ответ: «Ничего я не танцевал. Я эспрессо выпил и рассказывал им свой роман, а потом споткнулся в твоих дурацких сапогах».

Тут я вся: «Ему нельзя кофеин давать, Графиня. Ему тетка подарила карточку в „Старбакс“ на сто долларов, так чуть „Скорую“ вызывать не пришлось».

Тут Джоди такая приостановилась и на меня смотрит, а глаза изумрудные-изумрудные, потому что иначе цветного на ней только волосы, а на лице никакого цвета нет. И она вся такая мне: «Томми не умел обращаться в туман, Эбби. Я так и не успела его научить, ты нас в бронзу закатала. И он там в полном сознании — уже пять недель».

А я такая пячусь, потому что Графиню в ярости я уже видала, когда Животные Томми умыкнули и ей пришлось им жопы надрать, чтоб его вернуть, да только теперь она вся аж подобралась, словно изо всех сил сдерживается, чтобы мне руки не повыдергивать или я не знаю. Поэтому я такая кнопу на манжете щупаю у себя на солнечной косухе. Не то чтоб поджарить Графиню, конечно, на это я ни за что не пойду, а так, безопасности ради.

А она рукой своей только хвать — и я дернуться даже не успела, она батарейку у меня из внутреннего кармана цап и проводки оборвала. В смысле — быстрей, чем я успела моргнуть.

Поэтому я ей такая: «Я не собиралась включать».

А она мне: «Так-то понадежней будет».

Но только мне совсем ни вот столечки не надежно. И я чувствую — Джереду тоже ненадежно, птушто он носом уже хлюпает, того и гляди, расплачется.

А Джоди пилит себе эту бронзу, как рехнувшаяся личность, — с той стороны, где она была, чтобы Томми не порезать. И наконец типа достаточно отпилила, можно отогнуть и глянуть вовнутрь.

И она вся: «Томми, мы сейчас тебя оттуда вытащим. Только мне осторожней надо, но скоро я тебя освобожу совсем».

А Джеред такой: «Вам фонарик нужен?»

Джоди ему: «Не, я вижу».

А Джеред ей: «Он там мертвый?»

И тут у Джоди полотно ножовки — тресь пополам. Она такая: «Ну само собой. Он же вампир».

А я вся ему: «Тю? УО». И Джоди новое полотно даю.

Тут надо сказать, для бессмертной со сверхсилами Графиня кагбэ сосет с инструментами. Наверно, навыки домашнего ремонта не входят в темный дар.

Ну, где-то час тащемта прошел, и Графиня отдирает от статуи здоровый кусок. Появляются лицо Томми, торс и что не, а в остальном он там застрял и не шевелится, глаз не открывает, а сам даже еще белей Графини, кагбэ даже синячно-голубоватый такой.

Тут Джеред опять такой: «Мертвый?»

А Джоди типа впополаме между визгом и всхлипом, ему такая: «Тащи другой мешок крови, Джеред. И Эбби, где нахуй вся моя одежда?» А по щеке у нее такая слезка бежит, кровавая.

А я тут такая: «Уйблин». Птушто только теперь до меня доходит, почему она в моих шмотках. Когда мы с Фу сюда переселились, всю одежду Томми и Джоди сложили в вакуумные мешки под кровать. Поэтому я такая: «Что вам угодно надеть, Графиня? Счас принесу. В смысле, можете в моем ходить, когда только пожелаете, потому что я ваш верный клеврет, но вас создатель наделил сисяндрами позначительней, а также кормой покормовее, чем меня, не обижайтесь, и мое барахло на вас не очень лезет. Только без обид».

А Джеред такой: «Она еще твою толстовку с Эмили надевала сверху, но та теперь вся в крови». Аще мимо кассы. «Эй, а латте кто-нибудь хочет?»

Тут Графиня такая как зарычит на Джереда — клыки фронтальным строем, и все дела. А Джеред как отскочит — и опять лодыжку себе подвернул. А я такая: «Ох блять!»

А она такая как гавкнет: «Кровь!»

И мы с Джередом такие: «Ща-ща. Ох блять. Ох блять. Ох бле-ать».

Притаскиваю я ей мешок с кровью, она его зубами надорвала, по губам ему размазала и в рот залила. Но ничего не произошло. Джоди такая вся плачет, причем все громче, а у нас с Джередом все дальше крыши едут, и даже крысы в своих клетках с катушек слетают, бегают кругами и что не. Наконец у Томми глаза — хлоп такие, а сами хрустально-голубые, как лед, а не как глаза аще, и он как давай орать. Клянусь, блядь, зомби-езусом, вся стена окон в той студии разлетелась вдребезги в рамах.

Поэтому мы с Джередом такие в уголку съежились, уши заткнули — и тут Томми такой из статуи вылетает. Слышно при этом — у него кости в ногах хрусть, как соленые крендельки, когда он их из бронзы выдергивал, так он дальше на одних руках, и крыс с мебелью сшибает куда ни кинь, а сам — ко мне, и уже клыки нацелил.

А я такая только к кнопке на манжете, но он на меня уже весь навалился и в шею кусает. И такой сильный — это как натурально со статуей драться; а я слышу — Джоди визжит, а кожа у меня на шее вся клочьями уже расползается. У меня все зрение воронкой такой собирается, во тьму, и я себе думаю: «Я, блядь, что ли, умираю? И что это за хуйня тогда?»

А потом вдруг — такой громкий бамм, как в колокол ударили, чувствую — Томми с меня стаскивают. И свет ко мне кагбэ возвращается. Вижу: Графиня такая стоит, а в руках у нее, как копье наперевес, — торшер Фу из нержавейки. Это она только что им Томми дерябнула так, что аще с меня сшибла. Но он на нее не кидается, а опять прыг на меня на руках, кровь по всему полу размазал и прочее.

Тут Графиня его хвать за шиворот сзади — раскрутила и швырнула в разбитое окно, а с ним и металлические рамы вылетели, и всё.

Тут опять вопль, а я за шею держусь и кагбэ ползу к здоровенной этой дыре, которая раньше была передней стеной логова. А Томми там такой посреди улицы внизу, весь голый — лежит в громадной кляксе стекла и металла и медленно на ноги всползает по боку машины.

А Джоди такая со мной рядом, и вся: «Томми! Томми!»

Но он по переулку через дорогу ухромал — так шел, словно у него ноги по-прежнему переломаны, но, может, залечивался на ходу или еще что-то, хотя понятно, что болит у него все, как свят-ебят.

Кароч, Джоди берет меня за голову, набок эдак наклоняет и руку мою от укуса отводит. И тут я чую — щаз в обморок грохнусь. А она ко мне нагибается и в шею меня просто лизнула, типа три раза, а потом моей рукой опять ранку закрыла.

«Подержи так, — говорит. — Через секунду затянется». А потом встряхнула меня всю такая и спрашивает: «Так где моя одежда?»

А я ей вся: «Под кроватью. Вакуумные мешки».

Вот тут, наверно, я и грохнулась в этот обморок, потому что дальше помню только: Графиня стоит, вся такая в джинсах, сапогах и красной кожаной куртке, в мою сумку с биоугрозой пакеты крови сует.

И такая мне: «Это я забираю».

А я ей: «Хор». Потом такая: «Вы меня спасли».

«Половину денег я тоже забираю», — грит она.

А я ей: «Вам же нельзя никуда. Куда вы пойдете? Кто о вас будет заботиться?»

А она мне: «Как ты позаботилась?»

Я говорю: «Я ж не хотела, простите».

А она мне вся: «Я знаю. Мне нужно его найти. Я его во все это втянула. Ему ни разу не надо было. Он просто хотел, чтобы его кто-нибудь любил».

И такая к двери, даже не попрощалась. А я ей такая: «Графиня, погодите — там коты-вурдалаки».

Тут она остановилась. И поворачивается такая: «Чё-ооо?!»

А Джеред такой весь кивает и кивает: «По правде. По правде».

И я: «Чет обратил целую кучу коть в коть-вурдалаков. Они вчера ночью на Императора напали и съели парковочную счетчицу».

А она вся тут: «Ох ебтвоюмать».

И я ей: «Верняк, верняк».

И она пропала с глаз. А Джеред такой как раз сбежавших крыс ловит и мне тут: «Вы тотально просрали свой залог».

А Джоди тотально исчезла. Нет ее. Сама по себе ушла в ночь. Как лорд Байрон сказал в том стихе своем, «Тьма»:

Тьме не нужно было

Их помощи…

Она была повсюду…[5]

Хотел бы я сестре своей заправить.

Я парафразирую.


Туман приходит на кошачьих лапах и чём не | Выкуси | Вырезка



Loading...