home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Где представлены хроники Эбби Нормал — носферату

Да, это драма. Ронни вся ревет и прячется в соседней комнате, птушто я отпила у нее крови. Ебать-колотить, рева-эмокорова, будь уже настоящим ковбоем нахуй, у тебя ж ее целые кварты! Она чего хотела — меня укокошить, да еще и бесплатно? Я вам не доступная шлюха смерти, которую убивай не хочу за просто так, я носферату, би-льять. У этой срани ценник есть. А кровь у нее на вкус — как крем от прыщей. Я чуть харч не метнула.

Верняк, tr`es клево, non? Кароч, раз теперь я темная и прекрасная тварь невыразимого зла, наверно, заведу себе блог с платной подпиской. Только вот типа рекламировать одну тьму и невыразимое зло, птушто с красотой я тотально всего лишь щегол. Во-первых, татухи мои все тотально пропали. До единой! Кагбэ стерли их. После того как я сдалась на милость темного дара, заглотив целый МамБотов пузырек снотворного, Ронни спрятала меня под кучей одеял и плюшевых зверюшек у себя в комнате, и когда я проснулась на закате и выползла из своей гробницы мишек-любишек, маппетов и чего не, все мои наколки тотально стерлись. Типа чернила выпихнуло на поверхность кожи. Теперь у Ронни на Элмо-Эпилептике больше моих чернил, чем на мне. И пирсинги мои все зажили. Все мои штифты и кольца на ковре.

Сиськи? По-прежнему прискорбны. Я так надеялась накинуться на Фу и тотально засветить ему свой уматнейший вампирский бюст. Типа как бюстье надеть и поджать девочек в натуре так, чтоб через край лезли, а потом такая — БАМ! «Прикинь, Фу. Пади ниц пред убийственным декольте и взмолись, чтоб я ткнула в него твоей симпатичной ниндзевой мордахой». Но нет! Теперь он будет весь такой: «О, да ты, похоже, себе за пазуху пару даймов уронила, вампическая детка. Тебе помочь их выудить?»

В общем, я страдаю.

А импланты нельзя. Я видела, что стало, когда синяя шлюха Животных овампирилась. Просыпаешься, а твой силикон весь на полу, и ты такая: «Эй, я типа у сотни чужих людей отсосала, чтоб их себе заполучить». Я примерно оцениваю. Уверена, что количество чужих людей будет варьировать в зависимости от доминирующих расценок на отсос и хирургию в каждом конкретном регионе. (Если у тебя мать медсестра, хочешь не хочешь, а приобретешь тайное медицинское знание.) И убирать с себя ничего нельзя, понимаете, если вдруг занадобится.

Даже макияж мне развезло — там, где Ронни пыталась придушить меня подушкой, так что на ремонт типа час уйдет. Я слыхала, иногда, если передознешься целым возом наркоты, умираешь не всегда, птушто сердце у тебя не останавливается, поэтому голову надо класть в целлофановый пакет. Только мне не хотелось — я навела себе грим Клеопатры на глаза, очень такой элегантный, чтоб при воскрешении выглядеть реально жарко. Поэтому Ронни надо было мне ладонью рот и нос зажать, пока дышать не перестану, а потом типа мне помаду подправить, если размажется. Птушто иначе я вся буду такая «подружка в коме»[6] не одну неделю, а МамБот разноется, как она не может меня отсоединить, ибо у нее-де муки совести из-за того, что меня всю жизнь чморила и никогда не ценила моей темной неоднозначности, внутренней красоты и чего не, а для такого мне слишком много всякой херни надо сделать.

Только Ронни даже не дождалась, пока меня вырубит. Я только пилюли «Солнечным восторгом» запила (птушто носферату полюбляют иронию) и легла на пол, как мы и планировали, чтоб Ронни меня потом просто под кровать закатила подальше от смертоносных солнечных лучей и мамы. Кароч, я оплакиваю утрату своей смертности и чего не, а Ронни такая фигак подушку мне на лицо и сама сверху садится. А я вся такая: «Погоди, погоди, ммффххх, ммпффкхх».

И тут она как выдаст — мне прямо в лицо — свой вонючий такой веганский бздох, это птушто она веган с тех самых пор, как у ней вшей обнаружили и мы побрили ее налысо. (Не знаю с чего. Что-то про чеснок и паразитов. Она безумна.) Тут я тащемта решила, что с темным даром можно и обождать, а Ронни следует умереть, как только я ее с себя скину. А она типа еще раз как перднет! Ведь костлявей же меня. Не знаю даже, как в ней столько помещается. И ржет при этом так, что сама с меня падает — ну, тут я и делаю свой ход.

И давай тащемта по всему дому за ней гоняться типа: «Я с тебя всю кожу сдеру и сапоги из нее сошью, а в них только по собачьим какашкам буду ходить», — и прочее, чем обычно грозятся сверхнегодяи, а потом все как-то вихляться начало, и последнее помню только, как вышла на балкон сквозь стеклянную раздвижную дверь и типа мячиком отскочила от нее. В общем, так трагично я умерла молодой, никто по мне там не скорбел, и слез по мне не лил, и не целовал меня в хладные безжизненные уста и чего не.

Но нежитью быть улетно. Мне кажется, после тренировок из меня выйдет супер-сверхнегодяй и мне на сам-деле с этим жить клево, птушто теперь у меня не будет никаких студенческих займов, какие были бы при выборе моей другой карьеры — трагического романтического поэта.

Щаз тащемта макияж себе поправлю, выберу годный фасон, а потом выйду бродить в одинокой ночи, искать Графиню и Вурдалака Хлада. Может, и в логово загляну, тотально ошеломлю Фу своей призрачностью и вечной однакож по-прежнему плоскогрудой красой.

Лана спс пока. Бессмертной рулит! Могу теперь печатать с демонической типа скоростью! Бойтесь мя! Чмоке.

Император

Император поделился с гвардией сэндвичем «подлодка» на лавочке у Пирса 9. Они сидели на ярком полуденном солнышке и смотрели, как к пристани скользит темный кинжал яхты. Длины ей немного не хватало до футбольного поля, вся черная, с отделкой из нержавеющей стали. Таким Император мог бы вообразить звездолет, если б звездолеты ходили под парусом. А паруса на трех мачтах из нержавейки поднимались на яхте сложной механикой и становились черными саванами из углеволокна. Гнутые иллюминаторы кокпита и надстройки у яхты были тоже зачернены. Матросов на палубе не наблюдалось.

За все годы, что Император провел у моря, он ничего подобного не видел.

Фуфел прижал уши и зарычал.

— Легче, малыш, это просто парусное транспортное средство и притом — красивое, — сказал Император, хотя и ему показалось странным, что на палубе при швартовке нет никакого экипажа. Судно таких габаритов, а еще важнее — такой стоимости, — непременно швартовала бы команда с полдюжины матросов, но едва яхта подошла к причальной стенке, в бортах открылись струйные рули и мягко подтолкнули ее. Сопла на дальнем борту взбурлили, и яхта остановилась в шести дюймах от стенки и зависла: дрейфовать прочь не давали рули. Триста футов стали и углеволокна и, вероятно, больше тысячи двухсот тонн водоизмещения запарковались едва ли не глаже, чем «мини-купер» у придорожного торгового центра, — и так же легко.

Фуфел подбежал к краю волнолома и выпустил залп пулеметного тявка, который переводился как: «Плохая лодка, плохая лодка, плохая, плохая».

Приступ лая у пучеглазого соратника был явлением вполне обычным, и в нормальных условиях Император спустил бы его с рук успокоительным словом, но теперь недоеденной осталась половина «подлодки». Требовалось нечто поистине не то, чтобы Фуфел покинул место поедания сэндвича.

Но вот и Лазарь принюхался к промозглому бризу с Залива — и заскулил, затряс башкой, а потом взглянул на Императора. С собачьего это переводилось как: «Нежитью пахнет, командир».

Император не понимал, что пытаются сообщить ему соратники, но подозревал. Он просто не готов был пока этого слышать. Лишь несколько часов миновало с того мига, когда два инспектора полиции высадили его у Яхт-клуба имени Святого Франциска, члены которого пускали его с гвардией в душевые кабинки под открытым небом. Один член клуба даже приобрел этот симпатичный сэндвич и подарил им в благодарность за их службу Городу. Всего час прошел с тех пор, как Императору удалось разогнуть шею после того, как большую часть ночи он провел вверх тормашками в бочке. И только теперь, после прогулки по набережной и хорошей закуски, боль в коленях и плечах начала убывать. Император был не готов к новой битве.

— Я старый себялюбец, — сообщил он гвардейцам. — Я трус, меня заботят лишь собственные удобства, когда моим подданным грозит опасность. Я боюсь.

Но еще произнося это, он воздвигался на скрипучие ноги, опираясь на прогулочную свою трость, которую лишь сегодня утром забрал в яхт-клубе, где оставлял на хранение. Рукоять ее из слоновой кости представляла собой белого медведя, и в монаршью руку она ложилась так, словно ее вырезали специально для Императора, хотя на самом деле Его Величеству ее подарил приятный молодой человек по фамилии Ашер. Он управлял лавкой старья на Северном пляже, но это уже другая история. Император бы не возражал, чтобы в трость был бы вделан клинок — как в той, которую носил сам Ашер. Увы же, черному судну придется противостоять лишь палкой, сэндвичем и бестрепетными косматыми спутниками.

Император весь раздулся, как рыба-еж, и направился на причал, Фуфел и Лазарь — следом, прижав уши и согласно рыча на два голоса. У ограды столпилось несколько человек и все показывали на яхту. Зрелище не настолько необычное, чтобы вся жизнь остановилась намертво, но если у вас пробежка, проходка или прогулка и вам нужна причина сделать паузу, черное судно вполне способно воспалить воображение настолько, чтоб вы помедлили и перевели дух.

Оказавшись у самого борта, Император тоже помедлил — он просто не знал, что делать дальше. Никакие причины, кроме поведения Фуфела, не могли бы оправдать абордажной атаки. Говоря строго, судно — не город, оно не входит в его юрисдикцию, следовательно, Император не может предъявлять на него права. Из-под воды доносился прерывистый шум струйных рулей, которые не давали яхте отойти от причальной стенки. Один шаг — хоть и широкий, — и Его Величество окажется на баке. Вероятно, если он свершит сей шаг, дальнейший порядок действий явится ему самочинно. Император отступил по причалу, дабы хорошенько разбежаться — ну, или предпринять такую попытку, насколько ему дозволяли преклонные года и паровой котел корпуса, — но едва провозгласил «два» в финальном отсчете к запуску, из-за лееров кокпита высунулось загорелое лицо в чащобе светлых дредов, и юноша, его владелец, крикнул:

— Благ-будь, мой чумазый дядя, хавчик нам табаньшь, не? Мы со мной те офигенно признатьны за срощ, но погодь, будь добр, на пирсе?

И монарх остановился. Фуфел с Лазарем даже рычать перестали, сели и повернули головы на манер собачек, которые стараются вычислить что-нибудь про «еду» в мелодекламации «Илиады».

Юноша перемахнул черный обтекатель кокпита и приземлился на нижней палубе — его босые пятки по настилу даже не стукнули. Он был жилист и мускулист, загорел до оттенка кофе с молоком, а на правой грудной мышце у него красовалась наколка горбатого кита. На юноше были широкие шорты, хотя воздух над Заливом был вполне свеж, в носу имелось золотое кольцо, а по кромкам обоих ушей спускалось по гирлянде таких же. Дреды в движении разлетелись веером по плечам — точно солнечные змеи пытались сбежать у него с головы.

Затем он перескочил на причал, сверкнул ослепительной улыбкой и выхватил остаток «подлодки» у Императора.

— Ах, да буйт Джа тя любить, дядя, такая ханка нам со мной. Стока в море без хавчика.

Фуфел гавкнул и зарычал. Растафарский блондин забрал у них сэндвич.

— Ах, песики дредовыи, — сказал Раста. — Джа вас благословь. — Он опустился на колени и стал чесать Фуфела за ушами.

Чужой пах кокосовым маслом, травой и нежитью, и Фуфел намеревался его непременно укусить — как только ему хорошенько почешут за ушами.

— Мы со мной бум Пелекекона Кеохокалоле. Зови нас просто Кона для краткости. Кэп пиратов и лев рассольнай науки, не слыхал?

— Я Император Сан-Франциско, защитник Алкатраса, Сосалито и острова Сокровищ, — ответил Император, никак не способный побудить себя к невежливости перед этим улыбчивым незнакомцем, несмотря на черное судно, коим он сюда приплыл. — Добро пожаловать в мой город.

— Ах, много спасип, братушка. И премного уважухи те, не? Тока на этот карабь, «Ворон», те низя, не. Он тя уббёт, бра. Ахтаматиццки уббёт. Намертво кончит, намертво. С мертвяками не погуляйшь, особо такими, что там внизу.

— Это уж само собой, — ответил Император.

Пес Фу

Крысы проснулись и шебуршились в клетках уже с час, когда Фу услышал, как в замке скрежетнул ключ. Он отложил паяльник на проволочную подставку и только поворачивался ко входной двери, когда на него набросились. У Фу затрещали позвонки — его обхватили ногами, и он повалился на спину. Но что-то крепко схватило его затылок, а одновременно что-то другое — влажное, со вкусом меди, — протиснулось ему в рот. Язык.

Внутри завибрировала паника, и Фу понял, что сейчас может задохнуться, но тут уловил общий дух: парфюм с ароматом сандалового дерева, сигареты с гвоздикой и латте. Посреди паники удалось случиться первостатейной эрекции, и он ткнул ею в нападавшего — в целых самозащиты.

Нападавшая отстранилась и схватила его за перед рубашки, крутнула вбок. У Фу сперло дыханье.

— Ррыык! — ррыыкнула она.

— Я скучал, — сообщил Фу.

— Твои страданья только начинаются, — сказала Эбби. На ней была мини-юбка из зеленой шотландки, под ней — черное гимнастическое трико с низким вырезом на груди, над ним — шипастый собачий ошейник, а на ногах — лаймово-зеленые «чак-тейлоры», которые она иногда называла «чаками запретной любви», хотя Фу толком не мог понять, почему именно.

— Ты мне как бы ребра ломаешь.

— Это оттого, что я — носсссс-ферату, силам моим имя легион и прочее! Tr`es клево, поп?

И тут Фу понял, что она действительно это сделала — ей как-то удалось превратиться в вампира. Кольца из носа, бровей и губ у нее исчезли, пирсинги затянулись. Наколотый на шее паук тоже сбежал.

— Как? — только и спросил он, одновременно высчитывая ее шансы на выживания. Еще вчера он разговаривал с ней по телефону и был вполне уверен — она бы не преминула сообщить о преобразовании, если б его уже совершила; значит, сейчас у нее первые сутки. По-прежнему велика вероятность, что она окажется среди тех, кто сходит с ума и самоуничтожается. Хотя Эбби и безумия, и тяги к самоубийству отсыпали с горкой, это не значит, что он должен оставить попытки ее спасти.

Она поцеловала его еще раз, и по ощущениям это было мило, однако он крайне внимательно следил, чтобы ни у нее губа не треснула, ни у него. Пока удается. Эбби оттолкнула его, но снова поймала в ладонь его затылок, чтоб он не стукнулся о пол. Теперь, умерев, она казалась чуточку заботливее, хотя спокойствия в ней не прибавилось.

— Терпение, ниндзя моей любви, я употреблю тебя, как мангавласую вкусняшку и мужскую шлюху, кои ты есть по своей сути, но сперва нужно испытать мои новые силы. Выпусти из клеток крыс — я покомандую ими своими вурдалачьими мыслями. Может, заставлю их в кухне прибраться.

«Ладно, из дебрей безумия мы пока не совсем выбрались», — подумал Фу. А вслух сказал:

— Да, а потом поглядим, можно ли заставить синих птичек завязывать бантики у тебя в волосах.

— Не глючь, Фу! Ты должен мне повиноваться! Я Графиня Абигайль фон Нормал, королева сцук ночи, а ты мой подобострастный сексуальный раб!

— Так ты графиня или королева? Ты сказала и то, и другое.

— Заткнись, щегол, пока я не высосала тебя досуха!

— Ладно, — ответил Фу. Мудрый знает, когда уходить от боя.

— Не так, Фу. Я в том смысле, что буду над тобой господствовать, а ты — беспрекословно мне повиноваться!

— Как-то иначе, нежели в любой другой день?

— Отринь банальности и ботанские вопросы, Фу. Ты тотально козлишь мне торч от власти над ночью.

— Никак фонарик себе купила?

— Ну, всё. Сейчас я надеру тебе ниндзью жопу. — Эбби соскочила с него и приняла стойку кунг-фу «крадущийся тигр, сдохни от зависти», известную всем, кто посмотрел хоть одно кино про боевые искусства.

— Постой! Постой! Постой!

— Хор, — ответила Эбби и расслабилась в гораздо менее опасной позе «затаившийся тигр, отвисающий с пачкой „Читоз“», известной всем, кто хоть раз этим хрустел.

— Сначала тебе надо поесть, восстановить силы, — сказал Фу. — Ты вампирский салага. Тебе еще надо привыкнуть к своим силам.

— Ха, — ответила Эбби. — Ты говоришь, как смертный без малейшей возможности постичь всю глубину темного дара. По пути сюда я перепрыгнула машину. И бежала тотально быстрее трамвая «Ф». У меня «чаки» еще горячие от остаточной скоростюхи. На, потрогай. Полижи, если необходимо. Я уже вижу эту кагбэ ауру вокруг тебя, она типа вся ярко-розовая и совсем не идет твоему отпадному причесону и мужественному тарану.

Фу опустил голову. Да, таран в штанах его выдавал. Он произнес:

— Не нужно торопиться, Эбби.

— А, ну и да — ты глянь! — В один миг она перемахнула всю студию к кухонной стойке, а в следующий метнулась обратно и ударилась в фанерный щит, закрывавший окно.

Фу ничего не мог поделать. Она б и кушетку могла швырнуть, и подпрыгнуть футов на пятнадцать, и уцепиться за открытые потолочные балки или даже превратиться в туман, если б только знала как. Но Эбби решила похвастаться своими новообретенными силами, пробив четвертьдюймовый лист фанеры и по-кошачьи приземлившись на улицу под окном. Это была бы жесть, спору нет.

Однако Эбби не знала одного: пока ее не было, звонил стекольщик. Он не сможет приехать застеклить окно еще две недели. Поэтому Фу заменил четвертьдюймовую фанерку щитом в три четверти дюйма. И не прибил его по углам гвоздиками, а закрепил шурупами из нержавеющей стали по всему периметру — так от него никуда не сбежит крысиный пар.

Фу поморщился и прикрыл глаза.

Со скоростью у Эбби все было отлично. Она стала сверхъестественно сильна, но девяносто фунтов вампирской плоти — все равно девяносто фунтов, от этого никуда не деться.

Она ударилась в фанеру, как это сделал бы на ее месте Хит Р. Койот, и тихонько оползла вниз? Уо-уо-уо. Отнюдь. Ох.

Удариться-то она в нее ударилась, но фанерный щит круто выгнулся, слегка треснул посередине — и вновь распрямился. Эбби ракетой пронеслась по всей студии к задней стене, а там, оставив на штукатурке полноростовый отпечаток хрупкой готической девочки, обвалилась ниц на пол.

— Ебать мои носки, — велела она ковру.

— Ты как? — осведомился Фу.

— Поломалась, — ответила Эбби ковру.

Фу опустился подле нее на колени, опасаясь повернуть ей голову, чтобы не видеть, какой ущерб лицу причинила стена.

— Что поломалось?

— Всё.

— Я принесу тебе крови из холодильника. Поправишься быстро.

— Хор, — ответила Эбби, по-прежнему не отлипая от ковра. После начального падения она не шевельнулась. — Только не смотри на меня, ладно?

— Ни за что, — сказал Фу уже из кухни. Он вынул из холодильника пластиковый пакет с кровью и потелепал его в руке.

— Секундочку. Не шевелись, Эбз, у тебя могут быть повреждены кости.

Он проворно вбежал в спальню, схватил с тумбочки, где он держал химикаты, шприц, сбросил колпачок и вколол пакету успокоительное.

— Ну вот, малышка. Попей, и все с тобой будет в порядке.

Через десять минут он услышал, как кто-то поднимается по лестнице, и понял, что Эбби забыла запереть дверь с улицы.

Джеред впрыгнул в студию и замер, увидев Фу на коленях над распростертой Эбби. Вокруг ее головы растеклась значительная лужа крови. И завизжал.

— Прекрати орать! — рявкнул Фу. — Это не ее кровь.

Джеред прекратил.

— Что ты с ней сделал?

— Ничего, у нее все хорошо. Ты не сдвинешь лабиринт с кровати? И помоги мне ее туда перетащить.

Где-то посреди всей этой суеты юбчонка на Эбби задралась, и Джеред показал на продолговатый валик, бежавший у нее через всю попу и спускавшийся немного по ноге под черным трико.

— Это что? Она обкакалась?

— Нет, — ответил Фу, изо всех сил желая не знать, что это. Однако сам он уже проверил. — Это хвост.

— Ого. Жуть.

— Ну, — подтвердил Фу.


Витанья ума и наоборот | Выкуси | Сна ни в одном глазу и ни обсоса вокруг



Loading...