home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Carpe noctem[8]

Марвин

Большой и рыжий пес-труполов Марвин свою работу сделал. Сел и гавкнул, что в переводе с собачьего значило: «Галету».

Девять охотников на вампиров приостановились и огляделись. Марвин сидел перед сараюшкой в переулке Винной страны, за одним особенно неприятным индийским рестораном.

— Галету! — гавкнул он опять. В карри он различал аромат смерти. Он порыл лапой мостовую.

— Что он делает? — спросил Хлёст Джефферсон. Он, Джефф и Трой Ли принесли с собой водяные пистолеты «Супер-Мочка», заряженные Средством от Котов-Вампиров Бабушки Ли, прочие Животные тащили на спинах садовые поливалки. Только Густаво считал, что ходить с садовой поливалкой — расовый стереотип, поэтому с собой у него был огнемет. Густаво не выдавал, где он его взял: «Вторая поправка, abr'ones». (Парень, продавший Густаво зеленую карту, прилагал к ней две поправки из Билля о правах, и Густаво предпочел Вторую и Четвертую — право носить оружие и свободу от необоснованных обысков и описи имущества.[сестра его Эстрелла в детстве частенько описывала их имущество. No bueno.] Еще за пять долларов парень добавил и Третью поправку — Густаво купил ее, ибо в Ричмонде и без того жил в четырехкомнатном доме с девятнадцатью двоюродными сородичами, и у них просто не было места размещать на постой еще и солдат.)[9]

— Сигнал подает, — ответил Ривера. На нем была косуха с ультрафиолетовыми светодиодами, и он чувствовал себя в ней полным болваном. — Если он садится и делает вот так лапой, это значит, что он нашел труп.

— Или вампира, — добавил Кавуто.

— Галету, — гавкнул Марвин.

— Он вам мозги трахает, — сказал Трой Ли. — Тут ничего нет.

— Может, в сарае? — сказал Хлёст. — Тут не заперто.

— Ну кому придет в голову чего-нибудь не запирать в таком районе? — поинтересовался Джефф.

— Галету, пжалста, — гавкнул Марвин. У них был уговор: в вознаграждение за нахождение дохлятины поисковый пес-труполов, всю дорогу обозначаемый как «Марвин», получает 1 (прописью — одну) собачью галету. В договоре подразумевалась, вместе с тем, определенная гибкость формулировок, и Марвин понимал, что в данном случае ищут они не дохлых людей, а дохлых кошек; невзирая на внутренне присущую оным вкусность, Марвин обязался найденного не есть. — Галету, — перегавкнул он. Где же галета? Он уже не первый месяц приводит их к дохлятине. (Ну, ему так казалось; у Марвина со счетом времени все было не очень благополучно.)

— Открывайте, — сказал Трой Ли. — Я вас прикрою.

Ривера и Кавуто подступили к сараю — алюминиевому, с крышей, как у старомодного амбара. Животные рассредоточились полукругом и наставили на сарай оружие. (Бабушка Ли осталась дома смотреть борьбу по телевизору, когда осознала, что фейерверка не предвидится.)

— На счет три, — сказал Ривера.

— Погоди, — сказал Кавуто и повернулся к Густаво. — Никакого fuego. Comprendre? Не вздумай поджигать, блядь, этот свой огнемет.

— Si, — ответил Густаво. Огнемет они проверили на баскетбольной площадке в Чайнатауне. Разлет у него был довольно короткий, но широкий. Иными словами, в узком переулке Густаво изжарил бы их всех скопом.

Барри повернулся и брызнул на запальник огнемета средством от котов-вампиров. Контрольный огонек зашипел и погас.

— Ладно, поехали.

— Значит, на счет три, — снова сказал Ривера. Все пришли в боевую готовность.

— Раз. — Ривера кивнул Кавуто и схватился за выключатель солнечной косухи. — Два. — Трой Ли чуть присел и направил ствол «Супер-Мочки» в середину сарайной двери, готовый палить в любую сторону. Кавуто вытащил «орла пустыни», взвел курок и снял с предохранителя. — Три!

Полицейские распахнули дверь и зажгли на себе куртки. В проеме сгрудились Животные.

Из ящика, поставленного на штабель пятигаллонных ведер с моющим средством, на них смотрели шестеро удивленных котят и мама-кошка.

Охотники на вампиров озирались и ничего не говорили. Животные опустили оружие. Полицейские выключили куртки.

— М-да, неудобняк, — произнес Трой Ли.

— Галету, — гавкнул Марвин.

Все посмотрели на Марвина.

— Марвин, ты сосешь, — сказал Кавуто. — Это нормальные кошки.

Марвин не понял. Он честно прошел по следу, он подал сигнал, дойдя до конца этого следа. Где же его галета?

— Марвин — плохая собака, — сказал Хлёст.

На него Марвин зарычал, затем повернулся к Ривере и гавкнул:

— Галету.

Плохой собакой он не был. Он же не виноват, что никто не научил его показывать вверх. И не виноват, что вверх никто не смотрит — за крышу сарая, по стене, на верх четырехэтажного дома. Неужели не слышат?

— Галету, — гавкнул он.

Чет

Чет наблюдал, как внизу ходят охотники на вампиров. Он понимал, чем они заняты и насколько плохо это делают. Остальные коты отошли от края крыши — их утомляли вонь пламени, куртки с солнечным светом и собака. Некоторые пережили встречу с маленьким японским меченосцем, поэтому и азиаты вообще их по-прежнему несколько нервировали. Хотя ореолов жизни, как человеческие вампиры, видеть они не могли, все равно инстинкт хищников требовал выбирать себе в добычу лишь слабых и больных. Группа же внизу не казалась ни тем, ни другим.

Чет же, напротив, с каждой ночью был котом все меньше и меньше. Теперь он стал крупнее Марвина и утратил почти все свои кошачьи инстинкты. Чем бы он сейчас ни был, это что-то — не кот. Хотя по-прежнему хищник. Но слова вторгались в его рассудок, а звуки вызывали в уме картинки. Звуками и символами в его мозгу вихрились абстрактные понятия. Его котины мозги перекоммутировались человеческой ДНК, и в результате он стал не только альфа-хищником, но — тварью, способной мстить, миловать и быть сознательно жестокой.

Чет видел, как группа внизу вышла из переулка. Охотников вел Ривера, а в хвосте плелся Барри — лысый и тучный аквалангист. Котина часть Четова мозга рассматривала плешь на голове Барри как моток пряжи — тот дразнился, приглашая на себя напасть. Чету он был нужен до зарезу. Чет обратился в туман и сполз по стене. Ему вообще-то нравилось ползать головой вниз — особенно после того, как у него отросли большие пальцы на лапах, — но тут требовалась скрытность. Иначе не удастся отбить последнего — вся группа ринется в бой.

Рематериализовался он перед Барри на задних лапах. И не успел бессчастный ночной грузчик супермаркета даже крикнуть, Чет сунул всю свою лапу ему в рот и выпустил когти. Барри лишь глухо булькнул, и Клинт, христианский возрожденец, шедший впереди, оглянулся. Но переулок был безлюден.

А Чет уже сидел на стене в трех этажах у него над головой. В его когтистых лапах висел и подергивался Барри, а сам огромный бритый кот-вампир пил его жизнь до дна.

Томми

— Фу, — произнес Томми в самое ухо собеседника. — Я хочу, чтоб ты запомнил, прежде чем вообще пошевельнешься. Это я надел твою солнечную куртку, чтобы спасти Джоди от Илии. Поэтому если я замечу хоть краем глаза, что ты собираешься потрогать какой-нибудь выключатель, я оторву тебе эту руку, договорились?

— Я не хотел совать тебя в статую, — произнес Фу уже в третий раз.

— Я знаю, — сказал Томми. — Где Джоди?

— Пошла тебя искать.

Джеред начал было пятиться прочь от двери в кухоньку.

— Тебя тоже касается, Джеред. Если я хоть секунду не буду видеть твоих рук, я их тебе отсоединю, чтобы они тебя не смущали.

Джеред помахал перед собой обеими руками, словно сушил ногти.

— Ого, залупаемся? Это же я тебя впустил. Я просто за кровью для тебя пошел.

— Извини, у меня стресс. — Томми держал Фу за горло, но легонько.

— Дай ему тот пакет, который открыт, — сказал Фу.

— Тот, в котором наркотики? — уточнил Джеред.

Фу вздрогнул, рассчитывая услышать треск своей ломающейся шеи.

— Да, именно его, объебос.

— Пока не нужно, — сказал Томми. И Фу: — Джоди пошла меня искать — куда?

— Просто пошла. Как только ты вырвался из скорлупы. Забрала половину денег и почти всю кровь. Эбби говорила, что она была в «Фэрмонте», но Ривера и Кавуто ее там нашли. Мы не знаем, где она сейчас.

— А Эбби где?

— У мамы, — ответил Фу.

— Нет, она не там. — Томми несколько упрочил хватку. — Она тут. Я ее чую. — Он склонил голову набок. — А вот стука сердца не слышу. Умерла?

— Вроде того, — ответил Джеред. — Она — носсссс-ферату. Так она сама говорит. Мне завидно.

— Это я сделал?

— Нет, — ответил Фу. — Она сама. Ты совсем свихнулся и укусил ее, но Джоди тебя оттащила и выбросила в окно. Помнишь?

— Не очень. Наверное, с этим и тебе повезло.

— Она под матрасом, — сказал Джеред. — Меня Фу заставил ее туда спрятать.

— Я обращу ее обратно. Я же говорил, что могу, — вот и сделаю. Я уже готовлю ей сыворотку.

— А она когда в последний раз Джоди видела?

— Ее подруга Лили заметила, как Джоди выходит из «Фэрмонта» как-то ночью на днях. Эбби туда за ней ходила, но увидела только Риверу и Кавуто.

— Стало быть, мы не знаем точно, нашли они ее или нет?

— Не нашли. Во всяком случае — ничего не сказали, когда приходили сюда за своими куртками.

— За куртками? Солнечными? Ты им сделал солнечные куртки?

— Я обязан делать то, что им надо. Они меня хотели арестовать за половую связь с несовершеннолетней и соучастие в развращении малолетки.

— Правда? А с Эбби-то они знакомы?

— Ей, — произнес Фу с такой тоской в голосе, какую только может изобразить полупридушенный. — Томми, давай я и тебя обратно обращу? Ты же сам хотел. Я могу вас с Эбби вместе.

— Нет. И ее обращать ты тоже не станешь. Буди давай.

— Что? Зачем?

— Затем, что я иду искать Джоди и беру Эбби с собой. На вашу милость я ее тут не оставлю.

— Но почему? Она же моя подружка. Я не сделаю ей плохо.

— Она моя ПДГ, — сказал Джеред. — Это ему нельзя доверять.

— Я забираю ее с собой. Не хочу, чтобы мне спину некому было прикрыть. Вы что, ужастиков никогда не смотрели? Если разделяешься и куда-то идешь сам по себе, тут-то чудовище тебя и цапает.

— А мне казалось, что в этом кино чудовище — ты, — сказал Фу.

— Да, если не будешь меня слушаться. — Томми сам удивился, что это сказал. — Буди ее, Фу.

Джоди

Последнее, что она запомнила, сгорая, — оранжевые носки. И вот они опять перед ней — флуоресцентно-оранжевые, как безопасность на дороге, в основании крохотного, забрызганного кровью человека, который возится с чем-то у рабочего стола.

— А вы на вид аппетитный, — произнесла она и удивилась собственному голосу — сухому, слабому и древнему.

Человечек обернулся, вздрогнув от испуга, но быстро взял себя в руки, поклонился и сказал что-то по-японски. Затем:

— Извините, — уже по-английски.

— Ничего, — ответила Джоди. — Мне не впервой просыпаться дома у чужого мужчины и не помнить, как я туда попала. — Вместе с тем впервой ей было помнить, где на исходе ночи она горела. Когда еще все не зашло так далеко, девушки-сослуживицы на обеденном перерыве считали своим долгом рассказать ей, каждая искренне и обстоятельно, как те, кто ее любит, что она — пьяная шлюха, которая отбивает всех жарких парней в слава-богу-пятничном еженедельном обходе баров, и ей такую порочную практику необходимо прекратить. Она и прекратила.

И вот теперь, совсем как в те времена, она была полностью дезориентирована, однако — в отличие от тех времен — ей даже не приходило в голову бояться.

Маленький японец снова поклонился, потом взял со стола нож с прямоугольным лезвием и робко подступил к ней, опустив голову. Произносил он при этом нечто похожее на извинения. Джоди выставила руку отмахнуться от него, в духе: «Эй, осади лошадь, ковбой», — но увидела эту руку. Пепельно-белая иссохшая когтистая лапа. И слова застряли у нее в горле. Но человечек все равно остановился.

Ее руки? ноги? Джоди задрала кимоно — живот? груди? Вся она усохла, как мумия. Осмотр вымотал ее, и она бессильно рухнула на подушку.

Человечек дошаркал до нее и поднял руку. Большой палец был перевязан. Джоди смотрела, как он подносит к этой руке другую, снимает бинтик и целит острием в ранку, которая уже была на пальце. Она успела перехватить его руку с ножом и мягко, очень бережно отвела ее вниз.

— Нет. — Она покачала головой. — Не надо.

Трудно представить, на что похоже ее лицо. Кончики волос у нее — как ломкая рыжая солома. Так она выглядела, должно быть, до того, как он это сделал… делал это слишком уж часто, это очевидно.

— Нет.

Когда он подошел, она почуяла на нем кровь. Не человеческую. Свиную. Пахло свининой, хотя Джоди не понимала, откуда ей может это быть известно. В своей лучшей форме она ощущала аромат крови на прохожем на улице. Сейчас пропала не только вся ее сила, но и чувства притупились. Джоди почти ощущала себя человеком.

А маленький японец ждал. Он поклонился, но не встал с колен. Нет, он склонил голову, оголил шею. Хотел, чтобы она пила из него. Он знал, что она такое, и предлагал ей себя. Джоди провела ему по щеке тыльной стороной руки, и когда он взглянул на нее, опять покачала головой.

— Нет. Спасибо. Не надо.

Японец встал, посмотрел на нее, подождал еще. Она почуяла запах подсохшей крови у себя на руке, лизнула ее. Вкус знакомый. Что-то липкое в уголке рта — да, все та же свиная кровь. Джоди скрутило голодом, но она его придавила. Этот человек кормил ее собственной кровью, судя по всему, но и свиной — тоже. Сколько это длилось? И далеко ли он ее унес?

Джоди жестом попросила бумагу и чем писать. Японец принес блокнот для набросков и широкий плотницкий карандаш. Джоди нарисовала карту Юнион-сквер, примерную фигурку женщины и написала цифры, много цифр — свои размеры. А деньги? Ривера наверняка забрал все ее вещи из гостиничного номера, но большую часть денег она спрятала совсем в другом месте. По кирпичной кладке стен, оконным рамам и углу, под которым снаружи падал свет уличных фонарей, Джоди угадала: она — в полуподвальной квартире где-то рядом с тем местом, где она бежала по Джексон-стрит. Ни один район в Городе больше так не выглядел и не был таким старым. Джоди показала на себя и человечка, потом — на карту.

Японец взял у нее из рук листок и нарисовал «X», затем парой черт — силуэт пирамиды Трансамерика. Да. Они на Джексон-стрит. Джоди нарисовала «$» там, где она спрятала деньги, — но быстро зачеркнула. Деньги лежали в запирающемся трансформаторном ящике высоко на крыше — она-то взберется туда легко, хоть крыша эта в двух этажах над самой высокой пожарной лестницей. А вот хрупкий дедуля — вряд ли.

Старичок улыбнулся и кивнул, показав на знак доллара. Подошел к столу, открыл деревянную коробку и поднял горсть купюр.

— Да, — сказал он.

— Тогда ладно. Наверное, вы меня и нарядите.

— Да, — ответил он.

Джоди показала, как пьют, затем кивнула. Тот тоже кивнул и снова поднял нож.

— Нет, это вам не по карману. Животную. — Джоди хотела было похрюкать для наглядности, но вдруг он подумает что-нибудь не то. Поэтому она нарисовала человечка, перечеркнула его крест-накрест и изобразила первоклассных хрюшку, овечку и христову рыбку. Японец кивнул.

— Да, — снова сказал он.

— Если вы мне принесете весь христианский зверинец, я буду разочарована, мистер… э-э… — Н-да, неудобняк получается. — Ну, вы, конечно, не первый парень, у которого я просыпаюсь, а как зовут его — не помню. — Джоди умолкла и похлопала его по руке. — Я очень блядски говорю, я знаю, но если честно, я раньше просто боялась спать одна.

Она оглядела небольшую квартирку, аккуратно разложенные на рабочем столе инструменты, одну пару старых ботинок и белое шелковое кимоно, в которое он ее завернул.

— Спасибо, — сказала она.

— Спасибо, — ответил он.

— Меня зовут Джоди, — сказала она и показала на себя. Затем показала на него, не очень понимая, не грубо ли это выглядит для чужой культуры. Но он уже видел ее голой и обожженной, поэтому для формальностей, очевидно, поздновато. Его, впрочем, похоже, не покоробило.

— Оката, — сказал он.

— Оката, — повторила Джоди.

— Да, — сказал он.

Десны у него были какие-то впавшие, поэтому казалось, что зубы — прямо-таки лошадиные. Но проведя кончиком языка по собственным клыкам, которые, судя по всему, в ее новом иссохшем состоянии не желали прятаться, Джоди решила, что она не в положении судить.

— Идите, ладно? — Она показала на блокнот.

— Ладно, — повторил за ней он. Собрался, надел дурацкую шляпу и уже стоял на пороге, когда она его окликнула.

— Оката?

— Да.

Она жестом изобразила умывание и показала на него. Оката подошел к зеркальцу над раковиной, оглядел себя, всего в крови, и рассмеялся. Даже глаза у него сложились в морщинистые улыбки. Он посмотрел на нее через плечо, снова засмеялся и потер лицо тряпицей, пока не очистилось, а после этого направился к двери.

— Джоди, — сказал он и показал на лестницу снаружи. — Нет. Ладно?

— Ладно, — ответила она.

Когда он ушел, Джоди сползла с футона, доковыляла до его рабочего стола, а там отдохнула, прежде чем двинуться дальше. Рассмотрела работы Окаты. Ксилографии, некоторые — завершенные, на каких-то всего две-три краски, вероятно — пробные оттиски. Они выстраивались в серию, в череду черных обожженных чудовищ, похожих на скелеты, на желтом футоне. Постепенно скелет отращивал плоть. За ним ухаживали, его обернули в кимоно, его кормили кровью. Последняя ксилография была еще наброском. Вероятно, он как раз над ним работал, когда она проснулась. Рисунок на тонкой бумаге был приклеен к деревянному клише, и Оката срезал все, кроме самого контура — на других работах он был черным. Ксилографии были прекрасны, точны, просты — и очень грустны. Джоди почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и быстро отвернулась, чтобы не капнуть кровью на оттиск.

Вот как ему сообщить? Показать на первый набросок, где фигура походила на средневековую гравюру самой Смерти, а потом — на его чахлую грудь?

«Первое, что я у вас заметила, — ореол жизни вокруг вас, он был черен. Поэтому я и не позволила вам поить меня своей кровью, Оката. Вы умираете».

«Ладно, — ответил бы он. — Спасибо». Так и сказал бы с улыбкой. Которой научился совсем недавно.


Сна ни в одном глазу и ни обсоса вокруг | Выкуси | Где представлены хроники Эбби Нормал: О как же приблизились предающие мя?



Loading...