home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Охотники

Томми и Эбби

Раньше почему-то казалось, что в интерпретации Эбби предсказание Мадам Наташи имеет смысл. А теперь, стоя на причале у огромной черной яхты, когда ночь была почти совсем на исходе, Томми как-то сомневался.

— Думаешь, она там?

— Может быть. В «Городском блоге» я видела, что судно пришло. Там была картинка, четко смотрелась, и… ой, я не знаю, я ж тут новенькая. Нельзя ожидать, что у меня все будет получаться. Сходи в туман, заберись на борт.

Раздались шлепки босых ног по тику, и вдруг из-за гладкого черного углеволокна кокпита выпрыгнула горгона светлых дредов.

— Благ-будь, братушка. Благ-будь, сестренка. Как оно ничо? — Молодой и очень загорелый человек, он излучал жар жизни, но в его ореоле было тонкое темное кольцо.

Эбби пихнула локтем Томми, и тот кивнул: вижу, мол.

— Что он сказал? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Эбби. — Вроде по-австралийски. Если заведет про свое под-низом и не хочу ли я подудеть в его диджее-ду, я пну его по почкам моим «чаком» запретной любви.

— Тада лана, — сказал Томми.

Блондин извлек бинокль ночного видения, быстро в него глянул и вновь отложил.

— Етти-с-матей, так вы мертвячики! Люби вас Джа, мертвенькия мои!

Он перескочил фальшборт на палубу в восьми футах ниже, а оттуда — на причал. Очень подтянутый, очень мускулистый, и пахло от него рыбьей кровью и неморской травой.

— Пелекекона по прозванью Кэп Кона, пират рассольнай науки, лев Сиона и дредовейшия корешок мертвячкам первого ранга, поди не знаете.

Он протянул руку Томми, и тот ее пожал — с опаской.

— Томми Флад, — произнес он и добавил, ибо чувствовал, что и ему не хватает какого-то титула: — Писатель.

Затем раста-блондин сгреб в охапку Эбби, обнял ее и расцеловал в обе щеки. Руки его задержались у нее на спине и соскользнули пониже. Отпустил он ее, когда Эбби резко согнула одно колено, и он рухнул на настил пирса.

— Отвали, ебанатический пеньковый маппет! Я Графиня Абигайль фон Нормал, аварийно-резервная владычица тьмы Большого Района Залива.

— Графиня? — уточнил Томми уголком рта.

— А к тому ж стройная и аппетитько-печеняшная мертвячка, изячныя, что снежин'чка, ага, — сказал Кона. — Страху нет, мертвячики мои, у нас со мной вам шикарныя алоха, но на судно вам низзя. Этот «Ворон» уббёт вас намертво, и не пикнете. Но Вавилон мы и тут'чки воспеть могем, чувак. — Из одного кармана шортов он извлек трубку и зажигалку, из другого — стерильный ланцет, каким диабетики тычут себя в пальцы, чтобы взять кровь на анализ. — Ежли кто-нить из моих новых корешков-мертвячиков пожертвуйт чуваку на туманность. Каплюшку-другую.

Эбби посмотрела на Томми.

— Ренфилд, — сказала она, закатывая глаза.

Томми кивнул. Она говорила о Ренфилде — сбрендившем кровавом рабе Дракулы из классического романа Брэма Стокера. О первом «жукоеде».

— Не исключено, что в этом мы вам и поможем, — сказал Томми. А Эбби добавила:

— Ты не достоин нашей помощи, не достоин быть свободным, и мы оба точняк будем дебилы, если поможем тебе, вампирский дурак. — Она сделала книксен. — Бодлер, «Les Fleurs du Mal». Я, конечно, парафразирую.

— Мило, — сказал Томми. Романтическую поэзию она знала — не очень хорошо и не очень точно, но знала.

— Ах, чувачок, я такую пару-фраз в Мексике как-то пробывал. Лодка — она слишком быстро по тормозам, и этот братушка с неба как фигак одним камешком. Не-е, чувачок, Кона высоты не полюбляйт.

— Да это не парасейлинг, имбецил, а парафраза.

— А. Тада друг-дело.

— Казалось бы, — сказала Эбби.

А Томми произнес:

— Кона, я уступлю тебе каплю крови, но сначала подтверди: ты и впрямь говоришь, что это судно принадлежит вампирам?

— Ну, чувачок. Моим хозяйвам-мертвячкам. Стар-могучим.

— Они сейчас на борту?

— Не, чувачок. Они тута бедствие разрульвайт. Котов-вампиров старпер наоставлял.

— Только котов?

— Не, чувачок, они тута все почистят. Всех, кто их видел, кто про это знайт. Они уборку в доме делайт, братушка.

Эбби покачала головой, будто ей в уши затекла вода. Томми понимал, каково ей.

— Значит, старые вампирюги пригнали сюда мочить свидетелей и кого не, а тебя оставили тут за главного, так? Тебя одного?

— Щ-щёб, сестренка. Кона — итибан[12] пирацкий кэп, перво-класс по рассольныя науке.

— Как же они так? Ты даже секретов хранить не пытаешься.

С Коны слегка соскользнула вся его добродушная бравада — плечи его обмякли, а когда он заговорил, пиздодуйский акцент солнечных островов куда-то девался:

— Ну а кто мне поверит-то?

— Верно заметил, — заметил Томми.

— А кроме того, вы же все равно про вампиров знали. Я проверил, тепло не излучаете.

— Еще раз верно заметил, — еще раз верно заметил Томми. — Так это те же самые, что изымали Илию?

Эбби рассказала Томми, что Император видел Илию и шлюху Синию — они уплывали с тремя вампирами на лодочке в туман с причалов Яхт-клуба имени Святого Франциска.

— Ну, чувачок. Тот старый кровосос ща внизу запертый отвисайт, все герметичненько. Братуха этот совсем психу дался, зубдаю.

Томми рассчитывал на какой-то озноб в себе, но тревоги отнюдь не ощутил. Вместо нее все его чувства и острота ума как-то подтянулись, заточились. Драпать он не хотел — только драться. Вот так новость.

Он деловито уточнил:

— Значит, Илия, шлюха и сколько остальных?

— Тока три, чувачок. Шлюхи не. Она вампушка второго поколения, чувачок. Такие долго не живут. Свернулсь клубочеком и намертво померла, поди знай.

Эбби подскочила к нему и постаралась схватить за горло, но рука у нее оказалась слишком мала, поэтому Кона под ее натиском просто рухнул на пирс.

— Что за хуйню, что за хуйню, что за хуйню, что за хуйню ты мелешь, Медуза?

— Ой, они думайт, Кона не сечет, но тока те вампы, кого Илия заделал, долго держацца. Как все ж насчет капли Сиона, братушка? — И он опять протянул ланцет Томми.

Но тот был ошарашен.

— Так, еще кое-что. Зачем им сюда приводить судно? Они же знали, что мы взорвали яхту Илии.

— Ну, чувачок, тока «Ворон» — она не такая. Она себя сама бережет. — Кона вытянул руку, и Томми впервые обратил внимание: на запястье у псевдо-расты было что-то вроде собачьего ошейника с вмонтированным шокером. — Ежли не буду его тута носить, «Ворон» Кону мертво-намертво приббёт. Она знайт. Она их троих знайт. А всяких прочих — отправляйт к Дэйви Джоунзу.

Томми взял у Коны ланцет, развернул и уколол себе палец.

— Не бывать такому. — Эбби перехватила его руку, когда он протянул ее Коне. — Грязный хиппи не тронет тебя нечистым ртом своим. Может, ты и мертвый, но от таких вот можно запросто словить мячиком какую-нибудь мерзостную заразу.

— Ты б нежней, печенька, у Коны тож чуйства имеются.

Эбби порылась в сумке и достала авторучку. Сняла с нее колпачок, выдавила в него кровь Томми и только тогда отдала Коне.

— Так-то лучше.

Растафара высосал колпачок с такой силой, что чуть не вдохнул его, потом сел на настил и сверкнул широченной и белейшей улыбой.

— Во-о, чувачок, судно к Сиону порулило.

У Эбби залился трелью телефон. Она глянула на экранчик, сказала:

— Фу, — и отвернулась поговорить.

Томми слышал в трубке голос Пса Фу — он умолял Эбби вернуться в студию прямо сейчас. Томми перевел все внимание на Кону.

— Как так? — спросил он.

— Дрить, братушка, чувачку ж полюбляйцца ганджа с кровью, а стал-быть прыгнуть с борта могуче трудняк бует, но когда я на «Ворон» вербовалсь, команда тут была двацть челов. Грят, парни эти ушли, но как тут с борта прыгнешь, када пять дней в море? Эта мертвушка Македа — печенька-африканочка вся такая, она моих товаров по плаванью и скушала, смилуйся Джа. Один Кона осталсь.

— Ты? Ты единственный экипаж на таком здоровом судне?

— Ну, чувачок. Эта «Ворон» — она сама везде плавайт.

Эбби обернулась.

— Надо идти.

— Что? — спросил Томми.

— Фу говорит, все крысы сдохли. До единой.

Томми не понял. Посмотрел на небо — оно уже светлело.

— Сейчас мы туда уже не успеем.

Эбби глянула на часы.

— Ебать мои носки! Восход через тридцать.

Ривера

Небо за Оклендскими холмами светлело, и розовый свет отражался от стеклянного фасада «Безопасного способа» в Марине так, что казалось — весь магазин объят пламенем. Животные стояли вокруг своих машин, отстегивали резервуары и складывали «Супер-Мочки» с чаем Бабушки Ли. Клинт держал гарпунное ружье Барри, как святые мощи.

— Нам кранты, — сказал Хлёст Джефферсон. — Что мы скажем маме Барри? У нас даже тела не осталось.

Ривера не знал, что ему ответить. Он вообще-то никогда не считал Животных людьми. Все пошло до того неправильно, что у него даже не было времени их толком сосчитать. Это ведь не только угроза для публики — он активно втягивал мирных граждан в тайную операцию, и они в ней гибли. Среди всего нереального, что случилось, потеря Барри в их рядах была слишком уж реальна. Слишком все неправильно.

— Простите, — сказал Ривера. — Я думал, мы к ним готовы. Они же просто кошки.

— Император вас предупреждал, что не просто, — сказал Джефф, здоровенный бывший мощный нападающий. Он чесал Марвина за ухом, и пес-труполов сидел и улыбался.

Ривера покачал головой. Все дело в Императоре. Он псих. Откуда Ривере было знать, что именно этот кусок его россказней — правда?

— А жена у него была? Подружка? — спросил он. — Мы б могли ей денег каких-то собрать.

— Не было у него никакой подружки, — ответил Трой Ли. — Он в могильную смену работал, как все мы. Утром укуривался, потом спал, пока на работу не пора, в одиннадцать. Ни одна девушка с таким режимом не уживется.

Остальные Животные закивали печально — и по Барри, и по самим себе.

— Сейчас нельзя бросать, — сказал Кавуто. — Вы даже не знаете, работают ваши брызгалки или нет. Вам разве не интересно? Отомстить не хочется?

— А что с хорошей стороны? — спросил Хлёст.

— Спасете Город.

Хлёст хлопнул дверцей.

— У нас два часа на всю ночную работу. Катились вы б лучше, ребята.

Ривера сказал:

— Тогда можно нам парочку этих пистолетов? И вы при себе все время держите. Мы знаем, что Чет постоянно обходит свою территорию. А его территорией теперь можете быть и вы.

Клинт залез в задний отсек своего «фольксвагена», вытащил «Супер-Мочку» и кинул Кавуто.

— Здорово, — сказал здоровяк-полицейский. — Мир спасать буду, млин, оранжевым водяным пистолетом.

— Ладно, Марвин, залазь в машину, — скомандовал Ривера. Он открыл заднюю дверцу их бурого «форда», и пес запрыгнул на сиденье. — Звоните, если понадобимся.

Полицейские отъехали. На крыше «Безопасного способа» вампирица Македа посмотрела на часы и сощурилась на восточный горизонт, грозивший рассветом.

Оката

Оката никогда не бывал в магазине «Ливайс» на Юнион-сквер, но именно его нарисовала на карте горелая девушка, поэтому туда он и отправился. Похоже, неплохое место для поиска джинсов. Оката вручил юной подавальщице список, который ему написала горелая девушка. Расплатился наличными и ушел через пятнадцать минут с парой черных джинсов, рубашкой из шамбре и черной джинсовой курткой. Следующим крестиком на карте был магазин «Найки», и оттуда он ушел с парой женских кроссовок и парой носков. Затем, пройдя с квартал к следующему пункту, Оката немного подумал, вернулся в «Найки» и купил пару кроссовок себе. Они были упруги и легки, и по пути к очередному крестику Оката даже начал подпрыгивать, но одернул себя и снова принялся отмечать шаги мечом в ножнах. На крохотного японца в оранжевых шляпе-пирожке и носках, да еще с мечом, могут и не обратить внимания на улице, но если при этом станешь проявлять необузданную радость — и не успеешь спеть первый куплет «Что за чудесный денек»,[13] как упакуют в смирительную рубашку.

Затем Оката очутился в мягчайшем атласном мире «Секрета Виктории». На носу был День святого Валентина, и весь бутик украсили розовым и красным. Везде стояли очень высокие манекены в очень маленьких тряпицах нательного белья. Пахло гарденией. Туда-сюда ходили молодые женщины, за ними шлейфами влеклись куски шелка. Между собой они почти не разговаривали — каждую завораживал собственный процесс украшения: в примерочную, из примерочной, опять к полкам, потрогать, пощупать, погладить кружево, атлас, чесаный хлопок, после чего перейти к следующему мягкому интерьеру. Окате помстилось, что таким может быть центр управления вагиной. Он художник, он никогда не бывал ни в каких центрах никакого управления ничем, а в вагине — почти сорок лет, однако вполне был уверен, что помнит сходные ощущения. А тут все было до неловкости публично, и он присел на круглый пуфик из красного бархата — скрыть внезапное воспоминание, взбухшее в брюках.

К нему подошла миниатюрная азиатка с именем на бирке. Оката ей дал список и сказал:

— Пожалуйста.

Весь его смутный отдельный мирок сотрясся, когда девушка ответила ему по-японски.

— Это вашей жене? — спросила она.

Оката не знал, как реагировать. Девушка с ним в одном помещении, молоденькая, в центре управления вагиной — с ним и его далекими эротическими воспоминаниями. Оката почувствовал, как у него загорается лицо.

— Для друга, — ответил он. — Она болеет и прислала меня.

Девушка улыбнулась:

— Похоже, она уверена, что ей нужно. И все размеры указала. Вы знаете, какой цвет ей больше нравится?

— Нет. Лучший, на твой вкус.

— Подождите, пожалуйста, здесь. Я принесу образцы, и вы сможете выбрать.

Оката хотел остановить ее — или выскочить за дверь, или заползти под подушечку на диванчике рядом и тем скрыть свое смятение, — но аромат гардении опием висел в воздухе, в ритме медленного секса играла музыка, а вокруг бесплотными призраками скользили женщины. К тому же новая обувь у него была очень, очень удобной, поэтому он просто наблюдал, как девушка выбирает трусики и лифчики — собирает их, словно лепестки роз, разбросанные по заснеженной тропе в небеса.

— Ей нравится основной черный? — спросила девушка, заметив черную джинсу, выглядывавшую из пакета «Ливайсов».

— Красный, — услышал Оката собственный голос. — Ей нравится красный, как лепестки роз.

— Я вам заверну, — сказала девушка. — Наличными или по карте?

— Наличными, пожалуйста. — Он протянул ей двести долларов.

Оката остался ждать на пуфике, стараясь отрешиться от всего этого места, от аромата и музыки, от бродящих женщин. Он думал об упражнениях по кэндо, о тренировках, о том, как он устал, прямо-таки весь вымотался. Когда девушка вернулась и сунула ему в руки розовый пакет и сдачу, он уже сумел встать без смущения. Оката поблагодарил девушку.

— Приходите еще, — ответила она.

Оката двинулся к выходу, а потом взглянул на карту горелой девушки и заметил картинки — свинья, корова, рыба. Он понял, до чего трудным испытанием будет объяснить мяснику, что ему нужно, а потому снова окликнул продавщицу:

— Прошу прощения. Ты не могла бы оказать мне услугу?

На чистом розовом листке с эмблемой бутика и серебряными сердечками она по-английски написала: «4 кварты говяжьей, свиной или рыбьей крови». Так гораздо легче будет общаться с новым мясником — просто отдать ему заказ. Оката еще раз поблагодарил девушку, поклонился и вышел из магазина.

Немалая же ирония заключалась в том, что когда Оката наконец отыскал мясника, готового продать ему кровь, тот оказался мексиканцем, и список из одной покупки пришлось переводить на испанский. Разумеется, у него есть кровь. Какой уважающий себя мексиканский мясник не держит кровь для испанской кровяной колбасы? Оката ничего из вышесказанного не понял. А понял одно: пройдя пешком пол-Города с джинсами, кроссовками и розовым пакетиком белья, он заполучил и галлон свежей крови для своей горелой гайдзинской подружки. Когда он вышел из лавки, мясник снял телефонную трубку и позвонил по номеру на карточке, которую ему оставил полицейский инспектор.

Оката решил нарушить свою обычную дисциплину и не пошел пешком, а сел в трамвай «Ф». В антикварном вагоне он проехал по всей Маркет-стрит, мимо Паромного вокзала и несколько кварталов вверх по Эмбаркадеро, а там слез и с минуту любовался на необычное черное судно, стоявшее у Пирса 9. После чего поволок галлон свиной крови домой.

Когда горелая девушка пришла в себя, он сидел у футона с широченной ухмылкой и чайной чашкой крови.

— Здрасте, — сказал он.

— Здрасте, — ответила горелая девушка и тоже улыбнулась. На свет явились клыки. Днем у нее волосы отросли еще и теперь спадали на грудь, но были по-прежнему сухи и ломки.

Оката подал ей чашку и поддержал руку, пока она пила кровь большими глотками. Потом дал ей бумажную салфетку и вновь наполнил чашку. Потом сел и стал пить чай из своей. Девушка прихлебывала кровь. Оката видел, как по ее коже ползет румянец — будто ее освещает розовый фонарик. Девушка начала как-то наполняться вся изнутри — на костях появлялась плоть, словно ее надували.

— Вы ели? — спросила она. И показала, будто палочками набирает рис, а потом ткнула в него. Нет, он не ел. Забыл.

— Нет, — ответил он. — Извините.

— Вам надо есть. Поешьте. — Она опять показала, и художник кивнул.

Пока она пила третью чашку крови, он вынул из маленького холодильника шарик риса и пожевал. Девушка улыбнулась ему и стукнулась своей чашкой крови о его чашку чая.

— Вот так-то лучше. Мазел тов!

— Мазел тов! — откликнулся Оката.

Они еще раз чокнулись, и он ел, а она пила, и он смотрел, как полнеет ее улыбка и яснеют глаза. Он показал ей, что нашел для нее в магазинах — в «Ливайсе», в «Найки», в «Секрете Виктории», — хотя при этом смотрел в сторону, чтоб не выдать мальчишеской ухмылки, когда вытаскивал из пакета красные атласные трусики и лифчик. Она похвалила его и приложила одежду к телу, а потом рассмеялась — все выглядело слишком велико. Сделала большой глоток крови, немного пролилось из уголка рта на кимоно.

А потом она заметила его новую обувь, показала и подмигнула.

— Сексуально, — сказала она.

Оката залился румянцем, затем тоже ухмыльнулся и изобразил танцевальное па — универсальный экстазный танец Снупи, просто показать, до чего удобно ему в новых кроссовках. Девушка рассмеялась и погладила их, закатив при этом глаза.

Когда он выпил целый чайник чаю, а девушка — почти весь галлон крови, она села на краю футона и забросила густую рыжую гриву за спину. Она больше не была обугленным скелетом, сгоревшим призраком, иссохшей мраморной каргой. Перед художником сидела роскошная молодая женщина, бледная как снег, холодная, как комната, но вся энергичная и живая, как любой человек, которого он видел в своей жизни.

Кимоно распахнулось, когда она потянулась, и Оката отвел взгляд.

— Оката, — сказала она. Он посмотрел на ее ноги. — Это ничего. — Она запахнула полы и провела рукой по его щеке. Ее ладонь была прохладна, гладка, и он прижался к ней покрепче. — Мне нужен душ, — сказала девушка. — Душ? — Она показала, как моются, как падает дождь.

— Да, — сказал он. Принес ей полотенце и брусок мыла и познакомил с душевой кабинкой — та стояла, открытая в комнату, рядом с раковиной умывальника. Туалет располагался в чуланчике на другой стороне.

— Спасибо, — сказала она. Потом встала, и кимоно соскользнуло с плеч. Она аккуратно положила его на футон, взяла полотенце и мыло и зашла в кабинку, а через плечо улыбнулась ему.

Оката сел — хотя на самом деле рухнул — на табуретку у футона и стал смотреть, как она смывает с кожи последний пепел. А потом просто встала под струи воды и стояла так, пока во всей квартирке не заклубились пар, усталость и волшебство.

Он поднял с пола блокнот и начал рисовать.

Она двигалась в облаках пара, как дух, — вытиралась, затем причесывалась пятерней. Потом вышла из пара, уронила полотенце на пол у его рабочего стола. Художник отвернулся, когда она подошла, а девушка опустилась на колени и пальцем задрала ему подбородок. Он уже не мог не смотреть ей в глаза. Они были зелены, как нефрит, как денежное дерево.

— Оката, — сказала она. — Спасибо.

И поцеловала его в лоб, потом в губы и мягко, очень бережно вынула у него из рук блокнот и уронила на пол. После чего толкнула его спиной на футон и снова поцеловала, расстегивая на нем рубашку.

— Ладно, — произнес он.


Где представлены хроники Эбби Нормал: О как же приблизились предающие мя? | Выкуси | Где представлены хроники Эбби Нормал: Унылая моносексуальность трупа красотки-изгоя



Loading...