home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 11

Мистер Кроули каждое утро вставал около половины седьмого. Будильником он не пользовался — просыпался сам. Десятилетия работы на одном и том же месте сделали свое дело — это стало его второй натурой, и даже теперь, много лет спустя после ухода на пенсию, он ничего не мог поделать со старой привычкой. Я знал это, потому что несколько дней наблюдал за ним из своего окна по другую сторону улицы, видел, когда и какие лампы включаются, а когда нашел удобное место для наблюдения, то украдкой подобрался к его дому и уселся у окна на четвереньках. Обычно сделать это было невозможно — меня бы выдали следы на снегу, но дорожки на участке мистера Кроули были идеально вычищены. Я мог приходить и уходить, когда мне вздумается.

В шесть тридцать утра мистер Кроули проснулся и выругался. Это напоминало работу часов: он был старой грубой кукушкой, по которой хоть будильник выставляй. Насколько мне известно, ругался он только по утрам. Наверное, это помогало ему встряхнуться и начать день свежим, выбросив из головы ночные мысли. Его спальня находилась в правой задней части дома, и после утреннего проклятия он в темноте шел в ванную, где, как я думаю, умывался. Зажигался свет, журчала вода в унитазе, он принимал душ, от которого запотевало окно. К семи он уже был одет и выходил в кухню.

Что он ел на завтрак, я определял в основном по запаху — над плитой у него была вытяжка, и, если работал встроенный вентилятор, запахи облаком выходили на улицу. Начиналось все с безвкусного тепла кипящей воды, потом появлялся слабый аромат кофе, а в конце — насыщенный запах пшенки и кленового сиропа, отчего во мне каждый раз просыпался голод. С моего места у кухонного окна я мог пробраться на узкий карниз фундамента, невидимый с улицы, и заглядывал сквозь щелку в занавеске — наблюдал за его рукой во время еды. Она медленно и ритмично двигалась вверх и вниз, поднося ложку ко рту, а потом опуская ее, пока он жевал. Я мог пролезть и дальше, если бы захотел, мог увидеть и больше, но при этом рисковал быть обнаруженным. Меня устраивало то, что я остаюсь в безопасности, а то, что не видели глаза, восполняло воображение. Закончив есть, он отодвигал стул, делал шесть шагов к раковине и полоскал тарелку под струей воды — по звуку это напоминало шум помех в радиоприемнике. В это время обычно просыпалась Кей. Она появлялась на кухне, и он удостаивал ее утреннего поцелуя.

Я целую неделю следил за ним таким образом, один раз даже школу пропустил, чтобы узнать, чем он занимается днем. Я искал, но никак не мог найти в его поведении страха. Если бы мне удалось выяснить, чего он боится — если только он чего-то боялся, — я бы воспользовался этим, чтобы остановить его. Я знал, что в рукопашной схватке с ним я обречен, победить этого демона я мог, только перехитрив его, загнав в невыгодное положение и раздавив, как клопа. В отношении большинства серийных убийц это было нетрудно, потому что они нападали на людей более слабых, чем они сами. Я же собирался вступить в противоборство с существом гораздо более сильным и понимал, что он ни в коем разе не будет меня бояться. Так что нужно было найти что-то, что могло бы его испугать. А выяснив, что это, я пугну его и посмотрю, какая будет реакция. Если сильная, возможно, мне удастся его обхитрить и он совершит ошибку, а у меня будет славный почин.

Мне не удавалось найти хоть какие-то признаки страха в его поведении, поэтому я решил вернуться к основам — к психологическому портрету, который начал составлять, когда у меня только появились подозрения, что в городе действует серийный убийца. Вечером я достал блокнот и прочел свои записи.

«Он подходит к жертве и нападает на нее с близкого расстояния».

Прежде я думал, что это добавляло важный штрих к психологическому портрету и объясняло его мотивацию, но теперь понял, что это не так: он делал так потому, что нуждался в новых органах, а нападал с близкого расстояния по той причине, что его когти демона были наилучшим оружием, какое у него имелось.

Следующий пункт был как раз тем, что я и искал.

«Он не хочет, чтобы кто-то узнал, кто он такой».

Макс заставил меня записать это, хотя мне казалось, что тут и писать нечего — и так все понятно. Но беда в том, что это было настолько очевидно, что я толком не рассматривал этот пункт. Вот что пугало его по-настоящему: он не хотел, чтобы кто-то узнал, кто он такой. Я улыбнулся самому себе.

«Не оборотень, Макс, но очень близко».

Мистер Кроули был демоном и не хотел, чтобы кто-нибудь знал об этом. Даже обычный убийца не хочет, чтобы кто-то знал его тайны. Раскрытие его тайны — именно по этому пункту я и мог начать оказывать на него давление. Вот чего боялся мистер Кроули. Пришло время отправить ему письмо.

Написать письмо оказалось труднее, чем я предполагал. Как и со звонком в «911», я не хотел, чтобы меня вычислили по этому письму. По понятным причинам я не мог писать своим почерком, поэтому мне был нужен компьютер, чтобы распечатать текст. Но и тут были свои «но» — я читал об одном убийстве, при расследовании которого прибегли к помощи эксперта и тот установил, на какой пишущей машинке было напечатано подложное письмо якобы самоубийцы, и, насколько мне было известно, точно так же можно было идентифицировать принтер. Лучше перестраховаться, а это означало, что пользоваться домашним принтером не следовало. Можно воспользоваться школьным, но для этого требовалось залогиниться, то есть оставить электронный след и, вероятно, быть обнаруженным. Я решил воспользоваться принтером в библиотеке в самое горячее время дня, когда никто не обратит внимания на пятнадцатилетнего школьника. Я мог проскользнуть внутрь, напечатать, что мне надо, и уйти, не наследив. Поскольку погода по-прежнему стояла морозная, я даже мог сделать все это в перчатках, не вызвав подозрений и не оставив отпечатков. Я спрятал письмо среди какого-то бессмысленного текста на тот случай, если кто-то первым подойдет к принтеру и прочтет, что я распечатал. Вернувшись домой, я вырезал нужную фразу и наклеил на чистый лист.

Мое первое письмо было простое.

Я ЗНАЮ, КТО ТЫ

Доставить его было не легче, чем написать. Нужно было, чтобы его не нашла Кей, потому что она могла тут же пойти в полицию или как минимум сообщить о письме кому-нибудь из соседей. Так поступил бы любой нормальный человек. А вот мистер Кроули наверняка никому не стал бы показывать письмо — ему незачем обнародовать то, что может навлечь на него подозрения. Если бы он отнес письмо в полицию, они бы пожелали узнать о мистере Кроули побольше: нет ли у него врагов, чем он занимался прежде, не сделал ли чего такого, что могло бы вызвать у кого-то желание отомстить. Меньше всего ему было нужно, чтобы полиция задавала эти вопросы, я уж не говорю о том, что ответы были бы для него как острый нож. Он никому бы не рассказал о письме, но только в том случае, если бы, кроме него, никто его не прочел.

Вторая проблема состояла в том, чтобы доставить письмо, не вызвав подозрений, что это сделал я. Легко будет спрятать его, например, в сарае, потому что Кей никогда его там не найдет, но я-то все время заходил в сарай. Когда он начнет перебирать в уме, кто бы мог оставить там письмо, я буду первым подозреваемым. Кроме того, я не хотел прятать его в одном из тех мест, которые в будущем могли бы выявить мои наблюдательные пункты вокруг дома. Если бы я просунул письмо, скажем, через окно кухни, то никогда уже не смог бы прятаться там и смотреть, как он завтракает. Метод доставки нужно было выбрать очень тщательно.

В конечном счете я остановился на машине. Кроули и его жена водили машину по очереди, но были случаи, когда они ездили по одному — Кей, например, отправлялась в магазин за покупками каждую среду по утрам и всегда одна. Что касается мистера Кроули, то он нередко ездил на футбольные матчи, которые смотрел в баре в центре города. Я начал изучать его вечернее расписание, сравнивая с программой ТВ, и обнаружил, что он ездил каждый раз, когда по каналу И-эс-пи-эн[20] передавали матчи с участием команды «Морские ястребы Сиэтла». Видимо, дома этого канала у него не было. В следующий раз я до его отъезда проскользнул к машине и засунул сложенное письмо под дворник.

Я наблюдал за его подъездной дорожкой из своего окна через щелочку в шторах, такую узкую, что он никогда не смог бы меня заметить. Он вышел из дому, весело улыбаясь чему-то, и, открывая дверцу, увидел мое послание. Вытащил его, развернул и потемневшими глазами оглядел улицу. Улыбка исчезла с его лица. Я отошел назад, исчез в темноте моей комнаты, откуда не видел, как мистер Кроули сел в машину и уехал.


Несколько дней спустя собрался соседский дозор[21] — все пришли во двор Кроули, разговаривали, смеялись и делали вид, что все в порядке, тогда как их дома оставались пусты — грабь кого хочешь. Этот конкретный сбор, однако, был посвящен не ограблениям, а серийным убийствам: мы объединились в большую группу, находиться в которой было безопасно, и присматривали друг за другом. Была даже произнесена короткая речь о безопасности, о необходимости запирать двери и обо всем таком. Я хотел сказать им, что ради собственной безопасности они не должны собираться на дворе мистера Кроули, но он в тот вечер казался вполне безобидным. Если он и был способен выйти из себя и прикончить зараз пятьдесят человек, то по меньшей мере делать это сейчас у него не было желания. Я тоже пока был не готов напасть на него: все еще пытался побольше о нем узнать. Да и как я мог убить того, кто не погиб, приняв на себя град пуль? Такие дела требуют тщательного планирования, а на это нужно время.

Главной целью собрания был не столько разговор о безопасности, сколько попытка убедить себя, что мы не побеждены, что, несмотря на присутствие в городе убийцы, мы не ударились в панику и не собираемся превращаться в оголтелую толпу. Ничего такого. Важнее любых доказательств бесстрашия было то, что мы жарили сосиски для хот-догов, а значит, мне пришлось разводить костер во дворе Кроули.

Я начал с большого огня, бросив здоровенные чурки, оставшиеся от сухого дерева, которое спилили у себя на участке Уотсоны прошлым летом. Огонь быстро разгорелся, что было идеально для начала собрания, а потом, когда разговор о безопасности слишком затянулся, я стал шуровать в костре кочергой и длинными клещами, чтобы получились ровные слои ярко-красных углей. Костры для приготовления пищи отличаются от обычных, потому что требуется ровный, устойчивый жар, а не просто свет и тепло. Высокие языки пламени уступают место ровному огню и ярко-красному мерцанию горящего изнутри дерева. Я тщательно подготовил костер, направляя к местам горения кислород через миниатюрные ходы, чтобы создать широкое поле для жарки. Собрание закончилось как раз вовремя, и все повернулись к огню и приступили к барбекю.

Была там, конечно, и Брук со своей семьей, и я украдкой наблюдал за ней и ее братом: они надели на палки по сосиске и подошли к костру. Брук улыбнулась и присела рядом со мной, а ее брат — по другую сторону от нее. Они держали свои палки над углями в центре костра, где все еще плясали язычки пламени, и мне понадобилось какое-то время, чтобы заговорить с ней.

— Попробуй здесь, — сказал я, — показывая щипцами на одну из груд угля. — Здесь лучше прожарится.

— Спасибо, — сказала Брук и показала на это место Итану.

Они переместили свои сосиски, которые сразу начали поджариваться.

— Ух ты! — воскликнула Брук. — Вот это здорово! Ты хорошо разбираешься в огне.

— Четыре года в бойскаутах-волчатах,[22] — сказал я. — Это единственная известная мне организация, которая по-настоящему обучает мальчишек готовить на огне.

Брук рассмеялась:

— Ты наверняка получил значок «Заслуженный поджигатель».

Я хотел и дальше говорить с ней, но не знал, что сказать: я и без того слишком много наговорил на Хеллоуине. Не исключено, что я ее напугал, и мне не хотелось сделать это еще раз. Но, с другой стороны, мне нравился ее смех, и я хотел услышать его снова. В любом случае, подумал я, она же пошутила по поводу поджигателей, может, и мне удастся пошутить, не нагнав на нее страху.

— Мне сказали, что лучшего ученика, чем я, у них еще не было, — сообщил я. — Большинство скаутов сжигают только по одной хижине, а я сжег целых три и заброшенный склад в придачу.

— Неплохо, — сказала она, улыбаясь.

— Меня послали на всеамериканские соревнования, — добавил я. — Помнишь большой лесной пожар в Калифорнии в прошлом году?

Брук снова улыбнулась:

— Так это был ты? Отличная работа!

— Да, за это мне дали приз. Статуэтку вроде «Оскара», но в виде медвежонка Смоки[23] и наполненную бензином. Моя мама решила, что это баночка с джемом, и попыталась приготовить сэндвич.

Брук громко расхохоталась, едва не уронив сосиску, а потом рассмеялась над собственной неловкостью.

— Они уже готовы? — спросил Итан, разглядывая свою сосиску.

Он уже в пятый раз ее вытаскивал, а она даже не успела зарумяниться.

— Похоже, — сказала Брук, глядя на свою и вставая. — Спасибо, Джон.

Я кивнул, глядя им вслед, — они направились к столу за булочкой и горчицей. Я увидел, как она улыбается, беря кетчуп из рук мистера Кроули, и монстр в моей голове встал на дыбы, рыча и обнажая клыки. Как он смеет прикасаться к ней? Видимо, мне надо приглядывать за Брук, чтобы с ней ничего не случилось. Я почувствовал, что готов зарычать, и заставил себя улыбнуться. Повернувшись к костру, увидел, что мама озорно улыбается мне с другой его стороны. Я заворчал про себя — не хотел придумывать, что говорить на ее замечания, а она непременно начнет болтать всякую ерунду, когда мы вернемся домой. Я решил, что уйду с собрания последним.

Брук и Итан не вернулись к костру есть хот-доги, и тем вечером у меня больше не было случая поговорить с ней. Я видел, как она раздает горячий шоколад в одноразовых чашках, и надеялся, что принесет и мне. Но миссис Кроули ее опередила. Я выпил шоколад и выбросил чашку в костер, смотрел, как остатки шоколада чернеют на дереве, а чашка сворачивается и пузырится, а потом исчезает в углях. Вскоре после этого семья Брук покинула собрание.

Когда все сосиски были поджарены и люди начали расходиться, я скормил огню несколько больших чурок, сделав из них пирамиду ревущего огня. Это было прекрасно — так жарко, что красные и оранжевые языки превратились в ослепительные желтые и белые, настолько горячие, что толпа подалась назад, а я скинул куртку. Рядом с костром было тепло и светло, как в летний день, хотя был вечер в конце декабря. Я обошел костер, пошуровал в нем кочергой, посмеялся вместе с ним над тем, как он поедает дерево и уничтожает бумажные тарелки. Обычно костер трещит и щелкает, но на самом деле это говорит не огонь, а дерево. Чтобы услышать голос огня, нужно огромное пламя, как это, мощная топка, которая рычит, создавая собственную тягу. Я присел как можно ближе к огню и прислушался к его голосу — воющему шепоту радости и безумия.

На уроках биологии мы обсуждали определение жизни: чтобы ту или иную сущность отнести к живым существам, она должна есть, дышать, давать потомство и расти. Собаки отвечают этому определению, а камни — нет. Деревья отвечают, а пластмасса — нет. По этому определению огонь — бесконечно живое существо. Он поедает все: от дерева до плоти, выделяя отходы в виде пепла, он вдыхает воздух, как человек, забирает из него кислород, а производит угарный газ. Огонь растет, рождая новые огни, которые распространяются, производя свои собственные. Огонь пьет бензин, а выделяет золу, он сражается за территорию, любит и ненавидит. Иногда, глядя на людей, погруженных в свои ежедневные заботы, я думаю, что огонь живее нас — умнее, жарче, увереннее в себе и в том, что ему нужно. Огонь не успокаивается, не идет на компромиссы и не проходит мимо. Он действует.

Огонь существует.

— «Как дерзал он так парить?»[24] — произнес чей-то голос.

Я повернулся и увидел мистера Кроули — он сидел в нескольких футах от меня на складном стуле и вглядывался в огонь. Все остальные уже ушли, а я, слишком поглощенный огнем, не заметил этого.

Мистер Кроули казался каким-то отсутствующим и занятым своими мыслями. Он говорил не со мной, как мне сначала показалось, а с самим собой. А может быть, с огнем. Не сводя глаз с пламени, он заговорил снова:

— «Кто посмел огонь схватить?»

— Что? — спросил я.

— Что? — повторил он, словно я разбудил его своим вопросом. — А, Джон, ты все еще здесь. Нет, ничего, это просто строки из одного стихотворения.

— Никогда его не слышал, — сказал я, снова поворачиваясь к огню.

Теперь он уменьшился и, хотя все еще оставался силен, уже не бушевал. Я должен был запаниковать, оказавшись поздним вечером один на один с демоном. Я тут же подумал, что он, вероятно, каким-то образом вычислил меня и теперь знает, что мне известна его тайна, что это я подложил письмо. Но его мысли явно витали где-то далеко, — несомненно что-то выбило его из колеи и заставило грустить. Возможно, на уме у него было это послание, но обо мне он не думал.

Более того, его мысли были заняты огнем, который манил, притягивал. Глядя, как он смотрит на огонь, я понял, что он любит его так же, как я. Поэтому он и заговорил — не потому, что подозревал меня, а потому, что мы оба были связаны с огнем, а значит, в некотором роде и друг с другом.

— Никогда не слышал? — удивился он. — И чему вас только учат в школе! Это же Уильям Блейк!

Я пожал плечами, а он заговорил снова:

— Я когда-то выучил его наизусть. «Тигр, тигр, жгучий страх, ты горишь в ночных лесах. Чей бессмертный взор, любя, создал страшного тебя?»

— Кажется, я что-то такое слышал, — сказал я.

Уроки английской литературы никогда меня особенно не привлекали, но мне казалось, что стихотворение об огне я где-то слышал.

— Поэт спрашивает у тигра, кто его сотворил и как, — сказал Кроули, глубоко спрятав подбородок в воротник. — «Чей был молот, цепи чьи, чтоб скрепить мечты твои?»

Мне видны были только его глаза — черные впадины, в которых отражались пляшущие языки пламени.

— Он написал два таких стихотворения — «Ягненок» и «Тигр». Одно соткано из любви и нежности, а другое выковано из ужаса и смерти.

Кроули посмотрел на меня, взгляд у него был тяжелый.

— «В тот великий час, когда воззвала к звезде звезда, в час, как небо все зажглось влажным блеском звездных слез, — он, создание любя, улыбнулся ль на тебя? тот же ль он тебя создал, кто рожденье агнцу дал?»

Огонь шуршал и потрескивал. Наши тени танцевали по стене дома. Мистер Кроули снова смотрел на костер.

— Мне хочется думать, что творец у агнца и тигра был один, — сказал он. — Мне хочется так думать.

Деревья за костром отливали белизной, а еще дальше терялись в темноте. Воздух был недвижим и темен, а дым висел, как туман. Свет костра озарил сумерки, превзойдя в этом уличные фонари и стерев с небес звезды.

— Уже поздно, — сказал мистер Кроули, не двигаясь. — Беги-ка домой, а я посижу, пока угли не погаснут.

Я встал и, взяв кочергу, собрался было разгрести их, но он протянул трясущуюся руку, останавливая меня.

— Оставь как есть, — сказал он. — Я никогда не любил убивать огонь. Пусть горит.

Положив кочергу, я пошел на другую сторону улицы, к моему дому. Посмотрев из окна моей комнаты, я увидел его: он сидел все на том же месте, глядя в огонь.

Я видел, как он убил четырех человек. Видел, как он изымал их органы, отрывал собственную руку и на моих глазах превращался в нечто дьявольское. И несмотря на все это, его слова об огне в тот вечер задели меня сильнее, чем все, что он делал прежде.

Я снова спрашивал себя, знает ли он обо мне, а если знает, сколько времени ему понадобится, чтобы заткнуть мне рот, как Теду Раску. Во время собрания я был в безопасности — он не стал бы меня убивать при таком количестве свидетелей. Исчезни я с его двора, после того как меня там видели пятьдесят, а то и больше человек, это могло бы вызвать подозрения. Я решил, что ничего не смогу сделать. Если он ни о чем не догадывался, то мне нужно было воплощать в жизнь мой план, а если знал, то у меня почти не было средств его остановить. В любом случае я понимал, что мой план действует — записка его обеспокоила. И вероятно, очень сильно. Я должен продолжать оказывать на него давление, чтобы страх его рос, перешел в ужас, — и тогда я смогу им управлять.

На следующий день другим способом я отправил ему еще одно письмо, чтобы прояснить мои намерения.

Я ТЕБЯ УБЬЮ


Глава 10 | Я - не серийный убийца | Глава 12