home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 14

В течение трех следующих дней, забыв обо всем на свете, я снова и снова прокручивал в голове разговор с мистером Кроули. Мама вернулась домой в рождественский вечер в слезах. Она кричала, что они весь день искали меня, не зная, куда я подевался, радовалась, что я жив и здоров, и говорила еще много всяких слов, которых я не слышал, потому что был занят мыслями о мистере Кроули. На следующий день после Рождества пришла Маргарет, и мы втроем отправились в стейк-хаус, но я не замечал ни тех, с кем сижу за столом, ни того, что ем, погруженный в свои мысли. Они наверняка думали, что я переживаю из-за отцовского подарка, но я практически забыл о нем и мог думать только о намеках и признаниях мистера Кроули, так что в голове у меня не осталось места ни для чего другого. К среде мама оставила попытки поднять мне настроение, хотя иногда я ловил ее на том, что она внимательно смотрит на меня через всю комнату. Я был рад, что в конце концов меня оставили в покое.

Мистер Кроули признался, что прежде забирал тело целиком, а теперь — только отдельные его части. В общем, это было логично, так как объясняло, почему ДНК черного вещества во всех случаях принадлежала одному и тому же человеку: потому что все тело раньше было Эмметом Опеншоу. Стало понятно и то, почему Кроули, с одной стороны, был опытным убийцей, а с другой — так неумело скрывал следы своих преступлений. Вероятно, Джеба Джолли он убил от отчаяния — без новой почки он бы просто умер — и даже не задумался, что делать с телом, ведь прежде он такими вещами не занимался. Время шло, он убивал все больше людей и набирался опыта. Даже стал подыскивать безвестные жертвы вроде того бродяги, которого отвез на Фрик-Лейк. И теперь, месяц спустя, никто не знал, что этот человек пропал и что Клейтонский убийца перед Днем благодарения забрал еще одну жизнь. Об убийстве перед Рождеством тоже никто не знал — о том убийстве, которое я пропустил. Наверное, и в этом случае жертвой стал какой-нибудь бродяга. А могли быть и другие, о которых не знал даже я.

Из всего этого можно было сделать вывод, объясняющий, почему он за один раз не забирает у жертвы больше одного органа. Если, забрав все тело, он получил ту внешность, которую имеет сейчас, возможно, он опасался, что, забрав слишком много органов из другого тела, спровоцирует изменение собственной наружности, а ее-то ему важно сохранить. Тело Кроули могло принять почку, руку, но, если забрать слишком много органов, он может утратить внешность Билла Кроули, к которой все привыкли.

Значит, так и есть: он совершенствовал новые для него навыки убийства. Но вопрос оставался: почему он пошел на эти изменения? И почему жил сорок лет, не убивая? Я попытался поставить себя на его место: демон бродит по земле, убивает человека, вселяется в его тело и начинает новую жизнь. Но если я могу делать все, что заблагорассудится, зачем мне торчать здесь, в округе Клейтон? Если я могу быть молодым и сильным, зачем мне оставаться старым — даже дряхлым? Если я мог убить одного человека и бесследно исчезнуть, зачем мне убивать десятки людей, оставляя все больше и больше улик?

Я стал рисовать другой психологический портрет и начал с ключевого вопроса: что сделал убийца такого, чего мог не делать? Оставался жить на одном месте. Сохранял одну и ту же внешность. Старел. И убивал снова и снова — в этом, несомненно, был какой-то смысл. Нравилось ли ему это? Не похоже. Но если я верно понял мотивы, убийство такого числа людей не являлось для него обязательным. У него был выбор. Так почему же он делал то, что делал?

Если делать что-то было не обязательно, но он это делал, значит, ему так хотелось. Зачем ему стареть? Зачем оставаться в этом забытом богом городишке среди ледяной пустыни? Что было в Клейтоне, чего демон не мог найти в другом месте? Сам я не мог ответить на этот вопрос. Мне нужен доктор Неблин. Встреча назначена на четверг, а значит, у меня оставался еще один день, чтобы выработать стратегию: как получить ответы, не выдав того, что мне известно.

Мама напомнила мне о сеансе терапии утром за завтраком и, по-моему, очень удивилась, когда я без всяких напоминаний вышел из дому, сел на велосипед и поехал в центр. Думаю, с ее точки зрения, это был мой первый нормальный поступок с тех пор, как я убежал из дому на Рождество. Для меня же это был шанс поговорить с человеком, которому я доверял.

— Ну как провел Рождество? — спросил Неблин, наклонив голову.

Обычно он так делал, когда хотел что-то скрыть. Вероятно, ему уже все известно от мамы. Доктор Неблин не умел блефовать. Хорошо бы когда-нибудь сыграть с ним в покер.

— У меня есть для вас сценарий, — сказал я. — Интересно узнать ваше мнение.

— Какой сценарий?

— Выдуманный психологический портрет, — продолжал я. — Все каникулы я составлял психологические портреты, и, по-моему, один мне особенно удался.

— Ладно, — кивнул он. — Слушаю.

— Ну, скажем, вы оборотень, — начал я. — Можете изменять внешность, быть где хотите и кем хотите. Можете принимать любые формы, менять возраст и национальность, делать все, что взбредет в голову. Теперь представьте, что вы попали в трудную ситуацию и вынуждены делать то, что вам не нравится. Но если вы обладаете такими возможностями, что может заставить вас оставаться на одном месте?

— Значит, это вопрос риска и вознаграждения, — подытожил он. — Я остаюсь самим собой и живу, преодолевая трудности. Или же бегу от трудностей ценой потери собственного «я».

— Но вы и так не вы, — возразил я и поморщился, чувствуя, что рискую.

Он мог задать неудобные для меня вопросы, в особенности если решит, что я иносказательно говорю о самом себе.

— Вы давным-давно утратили свое «я» и были воплощениями других людей уже тысячу лет.

— И тем не менее это идентичности, — настаивал он. — Если я — кто-то другой, устраивает ли это меня? Если я больше не могу быть собой, станет ли мне лучше, если я буду вообще никем? Или если обрету другую внешность?

— Верно, — кивнул я. — Вы можете оставаться одним и тем же в одном месте и вечно делать одно и то же, ненавидя такое существование. Или же стать свободным от всего — от ответственности, проблем, прошлого.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Ты что-то хочешь сказать?

— Я хочу, чтобы вы сказали мне, что бы могло вынудить вас оставаться в такой ситуации, — ответил я. — Знаю, вы думаете, что я имею в виду себя. Но это не так. Не могу вам объяснить. Нет, серьезно: здесь у вас нет ничего, а там — все. Зачем вам оставаться?

Он задумался надолго, хмурясь и постукивая ручкой по блокноту. Вот почему я пришел к доктору Неблину — он воспринимал меня серьезно, независимо от того, что я говорил и каким бы сумасшедшим ни казался.

— Еще один вопрос, — сказал он. — Я в твоей ситуации — социопат?

— Что?

— Это ведь ты задал задачу. А как мы с тобой уже говорили, у тебя наклонности социопата. Я хочу знать, с каких позиций должен отвечать: с позиций человека, наделенного стандартным набором эмоций, или человека, у которого эти эмоции отсутствуют.

— И какая разница?

Доктор Неблин улыбнулся:

— Вот тебе и ответ. Ты сказал, что второй выбор — уйти и начать цепочку новых жизней, освободиться от прошлого. Если для социопата прошлое — тяжелый груз, то для обычного человека — эмоциональные связи. Друзья, семья, близкие — не все из нас могут легко от этого отказаться. Эти вещи формируют нас, делают такими, какие мы есть. Иногда без тех людей, которые нас окружают, мы становимся неполноценными.

Эмоциональные связи. Близкие.

— Кей.

— Что?

— Я… я сказал «о’кей».

Все дело было в Кей Кроули. Мистер Кроули по-настоящему любил ее — не притворялся и не использовал как прикрытие, он любил ее на самом деле. Я попытался поставить себя на место Кроули, но ничего не вышло. Мы с ним разные. Этот демон любил свою жену.

— Я должен идти, — сказал я.

— Ты же только что пришел.

Кроули делал это сто, может быть, тысячу раз: менял тела, жизни. Приезжал в другой город и начинал все сначала. А когда демонические силы уже не могли поддерживать тело в порядке, он бросал его и шел дальше. Так Кроули поступил и в Аризоне с Эмметом Опеншоу. Приехал сюда, в округ Клейтон, чтобы скрыться и начать все с нуля, но здесь познакомился с Кей — и все изменилось. Оставить тело для него теперь означало расстаться с ней, а сделать это он не мог и поэтому начал латать себя по частям, заменяя только то, что выходило из строя.

— Джон, ты ни о чем не хочешь со мной поговорить? — спросил доктор Неблин.

— Нет-нет… Я должен идти. Мне надо подумать.

— Звони мне, Джон, — сказал Неблин, вставая и протягивая мне визитку. — Звони, если захочешь поговорить. О чем угодно.

Он записал второй номер — домашний, как я подумал, — на обороте визитки. Я вдруг понял, что доктор обеспокоен: морщит лоб, смотрит на меня с тревогой.

— Спасибо, — выдавил я и вышел из кабинета.

Взял куртку, висевшую в коридоре, спустился по лестнице, сел на велосипед и покатил домой — не бесцельно, не отчаянно и не нервничая. Впервые за много недель я был спокоен. Я нашел его слабое место.

Любовь.


Вечер я провел закрывшись у себя в комнате, перебирая свои записи и поглядывая в окно — не появится ли мистер Кроули. Я знал, что любовь была трещиной в его броне, но пока не составил плана, как этим воспользоваться. Обдумал и отбросил с десяток идей, но все не мог найти такую, чтобы остановить его до того, как он снова решится на убийство. Но он ведь уже тяжело болен. И скоро нанесет удар, а я к этому не готов.

И конечно, вскоре после полуночи появился мистер Кроули и побрел к машине. Выглядел он хуже, чем когда-либо, а значит, ждать уже не мог. Я подумал, что ему нужна замена не одного органа. Потом мне пришло в голову, что это невозможно: взяв слишком много частей тела жертвы, он может превратиться в этого человека, хочет того или нет.

Я тихонько открыл дверь. Мама еще не спала — смотрела Леттермана.[28] Я снова закрыл дверь, запер ее изнутри и пошел к окну. До земли было далеко, но Кроули мог уйти. Я взял куртку под мышку, натянул на голову недавно приобретенную маску-чулок с дырками для глаз и прыгнул.

Мистер Кроули отъехал слишком далеко — преследовать его я уже не мог, поэтому помчался к «Флайинг джей», надеясь, что там он будет искать очередного бродягу. Доехать до «Флайинг джей» на велосипеде было нелегко, поэтому я направился к холму и стал карабкаться наверх, таща с собой велик. Кроули уже отъезжал. Он был один: пока никого не нашел. Я кубарем скатился по снежному склону и проехал несколько кварталов до съезда с дороги. Там я увидел его — он возвращался в город, направляясь к лесопилке. Может быть, собирался прикончить ночного сторожа или еще какого-нибудь невинного человека, случайно оказавшегося не в том месте и не в то время. Машину Кроули опасно заносило, и я понял: он уже не в состоянии искать жертву, которой никто не хватится, ему придется убить первого встречного. Встретить кого-то в час ночи шансов очень мало. Два-три квартала ехал за ним следом невидимый в темноте.

Он свернул, не доехав несколько кварталов до лесопилки, и, добравшись до угла, я увидел, что он притормаживает у припаркованного грузовика. Дизельный двигатель заглох, дверца была открыта — водитель спрыгнул на землю. Пар от его дыхания клубился в морозном воздухе. Он направился к мотору, когда Кроули вышел из машины и окликнул его. Человек остановился и что-то ответил — я не смог ничего разобрать. Водитель грузовика показывал на двухквартирный дом у него за спиной.

Сердце у меня замерло. Я посмотрел на название улицы: Редвуд-стрит.

Это был отец Макса.

— Нет! — крикнул я, но было слишком поздно.

Отец Макса посмотрел в мою сторону, а Кроули поспешил к нему выпустив когти, сшиб наземь и набросился со звериной яростью. Отец Макса рухнул как подкошенный, а Кроули, пошатываясь, поднялся на ноги, постоял над ним и упал рядом. Оба лежали на земле, покрытой коркой льда. Вокруг стояла кладбищенская тишина.

Я осторожно сделал шаг вперед. Кроули ждал слишком долго, — возможно, он перешел грань, за которой у него пропадала способность восстанавливать силы. Он не изъял ни одного органа у своей жертвы. Может быть, отец Макса был еще жив и я мог ему помочь. В близстоящих домах было тихо и темно — моего крика и нападения Кроули никто не слышал. Я медленно шел мимо тел, оскальзываясь на льду. Ни малейшего шевеления.

Приблизившись, я увидел, что отец Макса безнадежен: его тело было раскромсано, растерзано, окровавлено. На асфальте дымилась кучка внутренностей. Я почувствовал, что монстр внутри меня зашевелился, как никогда прежде, заставил меня опуститься на колени и потрогать блестящие кишки. Я закрыл глаза и постарался взять себя в руки. Потом посмотрел на Кроули — он лежал лицом вниз и все еще наполовину был демоном: на его удлинившихся руках выступали нечеловеческие мышцы, длинные черные пальцы заканчивались ужасающими когтями, белыми, как молоко. Как и от выпотрошенных внутренностей, от тела Кроули на морозе шел пар.

Мне захотелось пнуть его, ударить, избить, измолотить, чтобы на улице не осталось ничего — ни демонских когтей, ни человеческого тела, ни одежды, никаких других воспоминаний о нем. Я вспомнил все зло, которое он причинил, но дело было не только в этом. Я был зол на него за то, что он убил себя сам, лишив меня этой возможности.

Вокруг Кроули клубился пар, и его тело вдруг задергалось в судорогах. Я отпрыгнул в сторону, поскользнулся и упал на спину. Голова демона резко взметнулась, втянула воздух ртом — в нем было столько клыков, что он казался ненастоящим. Я вскочил на ноги и отпрянул. Демон с трудом приподнялся на руках и повернулся ко мне лицом. Темные веки странно запорхали, обнажая огромные сверкающие глаза, словно он хотел получше меня рассмотреть. Я потрогал свое лицо — на мне ли маска. В такой темноте демон, вероятно, не мог меня узнать. Клыки слабо поблескивали, бледные, светящиеся. Он пополз в мою сторону, но, продвинувшись на расстояние своего когтя, свалился на лед. Закашлялся, повернул голову в поисках чего-то, а когда его взгляд нашел то, что осталось от отца Макса, забыл обо мне и мучительно потянулся к останкам.

Я сделал несколько шагов в обход, надеясь, что мне удастся оттащить тело, чтобы демон не смог его достать, — но тот был слишком близко. Я упустил шанс. Демон вот-вот восстановится и займется мною. Остается надеяться, что он меня не узнал. Если удастся быстро уйти, опередив его, возможно, он никогда не узнает, кто я.

Днем до моего дома на велосипеде было двадцать минут, но я долетел за десять — крутил педали как сумасшедший, закрыв глаза, проносился через перекрестки, а если и тормозил, то только для того, чтобы не проехать по снегу и не оставить следов.

Я аккуратно прислонил велосипед к стене, постаравшись на всякий случай придать ему прежнее положение; дом должен выглядеть точно так, как в тот час, когда Кроули уезжал отсюда, чтобы подозрения не пали на меня. Осторожно поднявшись по лестнице, я прислушался у двери. Телевизор выключен, мама, похоже, уже легла. Я тихо открыл дверь и плотно закрыл, проскользнув в темноту. С благодарностью стащил перчатки и маску и устало рухнул на диван. Теперь я был в безопасности.

Но что-то пошло наперекосяк, а я никак не мог понять что.

Все как будто погрузилось в тишину, но не совсем: как всегда, на кухне тикали часы и ветер гудел в камине. Я остановился около маминой комнаты, прислушался, потер замерзшие руки и услышал ее ровное дыхание. Все в порядке…

Но почему так холодно? Поначалу я не обратил на это внимания, так как в доме было гораздо теплее, чем на улице, но теперь почувствовал, что внутри — особенно в коридоре — намного холоднее, чем обычно. Я хотел открыть дверь в свою комнату, но не смог. Она была заперта.

Я ушел из дому через окно, и оно все еще открыто.

Мистер Кроули может в любую минуту вернуться домой, соображая, кто же за ним наблюдал. Он увидит мое открытое окно, отпечатки моих ботинок на снегу под подоконником. И у него возникнут подозрения. Он начнет вспоминать, было ли закрыто мое окно, когда он уезжал. Придет проверить — и увидит меня перед запертой дверью: в час ночи сна ни в одном глазу. Проснется мама и спросит при нем, как я вышел из комнаты. Он все поймет — и убьет нас обоих.

Я двинулся к лестнице, собираясь выйти наружу, влезть через окно и отпереть дверь, но это было бы еще хуже: он вернется домой, увидит, как я пытаюсь влезть в окно второго этажа, и поймет, что это я следил за ним.

Дверь моей комнаты открывалась внутрь, так что до петель я не мог добраться. Я подумал выбить дверь плечом, но не был уверен, что смогу это сделать. К тому же я знал, что мама услышит и проснется. И она мне не простит, если я сломаю дверь. Удивительно, как она может спать в таком холоде! Я выглянул в окно гостиной. На улице никого не было. Кроули пока не появился — время еще оставалось. Что мне было делать?

У Кроули возникнут подозрения, если он увидит, что я прячусь. А что, если вообще не прятаться? Улица все еще была пуста. Я снял куртку, натянул на себя старую (другого цвета, чем та, в которой он меня видел) и вышел на улицу без перчаток и маски. Вскарабкался на сугроб под моим окном — и как раз вовремя. Вдалеке, в самом конце улицы, показался свет фар машины Кроули. Я смотрел, как он приближается, как возникают очертания машины и она притормаживает. И тогда я, бешено размахивая руками в свете фар, выбежал на дорогу. Машина, заскрежетав, остановилась, и Кроули опустил стекло:

— Джон, что ты, черт побери, здесь делаешь?

— Могу я переночевать у вас? — спросил я.

— Что?

— Мы с мамой поссорились, — сказал я. — Я выпрыгнул из окна, хотел убежать, но… на улице слишком холодно. Пустите меня, пожалуйста.

Он посмотрел на наш дом, открытое окно, колыхающиеся на ветру шторы.

— Пожалуйста, — просил я.

— Не думаю, что это хорошая идея, — наконец сказал он. — Мой дом не… Быть на улице ночью опасно, Джон, тут… шляются всякие подозрительные типы.

— Только не ведите меня ко мне домой, — сказал я, безуспешно пытаясь выдавить слезы. — Не хочу, чтобы она узнала, что я убежал.

Кроули задумался. Было видно, что ему уже лучше: он казался более собранным и уверенным в себе. Глядя на него, никто бы не сказал, что он только что дышал на ладан.

— Если я пообещаю ничего не говорить твоей матери, ты вернешься домой?

— Дверь моей комнаты заперта изнутри… Я не могу вернуться, а если она увидит меня в гостиной, то обо всем догадается.

Кроули задумался, беспокойно оглядывая окрестности. Он явно считал, что его мучитель сейчас наблюдает за ним.

— У меня достаточно высокая лестница, чтобы достать до твоего окна, — решил он. — Так мы вернем тебя домой, но ты должен обещать, что больше убегать не будешь.

— И вы ничего не скажете маме?

— Обещаю, — ответил он. — Договорились?

— Договорились.

Он проехал мимо меня к подъездной дорожке своего дома, и мы вместе вытащили из сарая складную лестницу и поставили под моим окном.

— Вы сможете сами ее унести? — спросил я.

— Я стар, — сказал он с улыбкой, — но не беспомощен.

— Спасибо, — кивнул я и по лестнице забрался в окно, помахал ему сверху.

Кроули сложил лестницу и унес. Я закрыл окно, задернул шторы и стал наблюдать за ним сквозь щелку. Я снова обвел его вокруг пальца.

Мистер Кроули унес лестницу и вошел в дом… но дверь за собой не закрыл. Заинтригованный, я продолжал наблюдать за ним, и через несколько секунд он вышел и сделал то, чего я не ожидал: написал что-то на листе бумаги и приклеил его к двери. Я нащупал бинокль и попробовал навести его на послание, не отодвигая штору. В такой темноте прочесть, что он написал, было невозможно. Я просидел у окна в ожидании всю ночь, а когда наступило утро, в слабых рассветных лучах навел бинокль на лист бумаги.

ТЫ НЕ СМОГ МЕНЯ ОСТАНОВИТЬ.

И НИКОГДА НЕ СМОЖЕШЬ

Записка была адресована его мучителю. Кроули хвастался своей силой и, собственно, обещал, что будет убивать и дальше. Со времени предыдущего убийства не прошло и недели — когда он выйдет на охоту в следующий раз? Он был убийцей, хладнокровным и безжалостным, пусть при этом и любил свою жену, и помогал соседям. Он был демоном. Это существо — демон.

И оно должно умереть.


Глава 13 | Я - не серийный убийца | Глава 15