home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 15

На следующее утро главной новостью стало очередное убийство: Роджер Боуэн, местный житель, водитель грузовика, муж и отец, был найден разорванным на куски на улице перед собственным домом. Убийца даже и не пытался убрать тело, не говоря уже о том, чтобы его спрятать.

У мамы вид был такой, будто она хотела меня обнять — убедить меня или себя, что все будет хорошо. Вероятно, это и должны делать матери, и я чувствовал себя виноватым из-за того, что моя мама так поступить не могла. По ее взгляду я понимал, что ей хочется утешить меня и что она знает: я в ее утешениях не нуждаюсь. Я не грустил, просто размышлял. Я не переживал из-за того, что погиб человек, я чувствовал себя виноватым, что не смог остановить убийцу. Я спрашивал себя, почему это делаю: потому что хочу спасти людей или потому что хочу убить демона? И еще я спрашивал, имеет ли значение эта разница?

Позже мама спросила, не хочу ли я позвонить Максу. Я понимал, что надо это сделать, но не знал, что сказать, а потому и не стал звонить. Как никто не мог утешить меня, так и я не мог утешить никого другого — речь шла о сочувствии, а я в этом смысле был совершенно бесполезен. Наверное, я мог бы сказать: «Привет, Макс, я знаю, кто убил твоего отца, и отомщу ему — я его убью». Но я не идиот. Пусть социопат, но мне хватает ума понимать, что люди так друг с другом не разговаривают. Лучше держать язык за зубами.

Когда к вечеру субботы полиция очистила место преступления, там собрались соседи помянуть отца Макса. Похорон еще не было — судмедэксперты ФБР только приступали к вскрытию, и люди собрались, чтобы просто зажечь свечи и помолиться. Я бы предпочел наблюдать за домом Кроули, но мама заставила меня пойти. Она достала откуда-то две старые свечки, и мы поехали. Я удивился, когда увидел, сколько собралось народу.

Макс сидел на крыльце. С ним были его мать, сестра и родственники Боуэнов, приехавшие отовсюду, чтобы их утешить. Мне казалось, что люди, опасаясь серийного убийцы, захотят уехать из города, а не, наоборот, приехать сюда, но откуда мне знать? Видимо, эмоциональные связи толкают людей на глупые поступки.

К нам присоединилась Маргарет, и мы положили цветы на то место, где нашли тело, — там уже лежала целая груда. Кто-то стал класть цветы в память Грега Олсона, тоже семейного человека и все еще не найденного, но здесь цветов было меньше. Многие все еще придерживались мнения, что Олсон и сам виноват в чем-то. Здесь были миссис Олсон с сыном, они пришли, чтобы показать свою солидарность со всеми, но их сопровождали полицейские на случай, если кто-то затеет скандал.

Было холодно, и я хотел вернуться домой, чтобы продолжить наблюдение за Кроули, к тому же меня одолевала скука: мы ведь просто стояли со свечами в руках, и я не видел в этом никакого смысла. Этим ничего не достигнешь. Так мы не могли найти убийцу, защитить невинных, вернуть Максу отца. Мы просто стояли, переминались с ноги на ногу, смотрели, как язычки пламени капля за каплей растапливают наши свечи.

На соседском дозоре во дворе Кроули был хотя бы костер. Я и сейчас мог развести огонь — мы бы согрелись, стало бы светлее и… и был бы большой костер. Что само по себе немало. Я оглянулся вокруг — есть ли рядом что-нибудь для костра, но мама неожиданно потащила меня в другой конец толпы.

— Здравствуй, Пег, — сказала она, обняв миссис Уотсон.

Только что появилась Брук со своей семьей, все они плакали. Лицо Брук было мокрым от слез, и я с трудом удержался, чтобы его не потрогать.

— Привет, Эйприл, — отозвалась миссис Уотсон. — Какой ужас. Это просто… Брук, детка, возьми у меня цветы. Спасибо.

— Джон, ты покажешь, куда их положить? — быстро сказала мама, повернувшись ко мне.

Я пожал плечами.

— Идем, — буркнул я, и мы с Брук пошли сквозь толпу. — Хорошо, что я здесь, — сказал я отчасти в шутку, отчасти с беспокойством. — Найти, где тут большая груда цветов посреди улицы, очень трудно.

— Ты его знал? — спросила Брук.

— Макса?

— Его отца, — сказала она, вытирая глаза рукой в перчатке.

— Не очень хорошо, — сказал я.

Вообще-то, я знал его неплохо — крикливый, самоуверенный, готовый болтать о чем угодно, даже если понятия не имел о предмете. Я его ненавидел. Макс был от него в восторге. Ему будет лучше без отца.

Мы дошли до цветов, и Брук добавила к ним свои.

— А почему здесь две кучи? — спросила она.

— Одна в память того пропавшего человека — Грега Олсона.

Брук присела, вытащила один цветок из тех, что уже положила на дорогу, и шагнула к груде поменьше.

— Брук… — начал я и замолчал.

— Что? — Ее лицо потемнело. — Ты ведь не думаешь, что он убийца?

— Нет, просто я… Ты думаешь, от этого есть польза? Мы оставляем цветы на улице, а завтра он убивает еще кого-нибудь. Мы так ничего и не делаем.

— А я думаю, делаем, — возразила Брук, шмыгнула носом и вытерла красные глаза. — Я не знаю, что происходит, когда мы умираем, куда мы после этого отправляемся, но что-то ведь там должно быть? Небеса, иной мир… Может быть, они за нами наблюдают… не знаю… может, видят нас. — Она положила для Грега Олсона. — Если так, может, это поднимет им настроение: они будут знать, что мы их помним.

Она обхватила себя руками, дрожа от холода, и посмотрела куда-то вдаль.

— Макс помнит своего отца очень хорошо, — сказал я, — но это не поможет его вернуть. А как быть с остальными? Он убивал людей, о которых мы ничего не знаем, наверняка убивал. Если он спрятал тело Грега Олсона, то, вероятно, спрятал и тела других жертв. Если память важна, что тогда с ними происходит? Ведь никто даже не заметил их отсутствия.

Из глаз Брук снова потекли слезы.

— Это ужасно.

Ее лицо разрумянилось от холода, словно кто-то отхлестал ее по щекам. Глядя на нее, я сходил с ума, чувствовал, как учащается дыхание.

— Я не хотел тебя расстраивать, — сказал я, уставившись на свою свечу, прямо в сердцевину пламени.

«Вспоминай обо мне…»

Брук взяла еще один цветок из тех, что принесла, и положила отдельно от всех, начиная новую груду.

— Это для кого? — спросил я.

— Для других.

Я подумал о бродяге на дне озера. Что ему от того, что какая-то дурочка положила цветок на асфальт? Он все равно остается там, а человек, который бросил его в воду, продолжает убивать, и этот цветок не поможет жертве и не остановит убийцу.

Собираясь уйти, я развернулся, но кто-то прошел мимо меня и положил еще один цветок рядом с тем, что оставила Брук. Я замер, уставившись на перекрещенные стебли на асфальте. Еще мгновение — и к ним присоединился третий цветок.

Казалось, все понимают смысл происходящего. Так стая птиц срывается в небо, они разворачиваются, пикируют, парят без всякой команды — просто знают, что нужно делать, словно у них общий мозг. Что случается с остальными птицами — теми, кто не чувствует сигналов и продолжает лететь прямо, когда вся стая делает поворот?

Я услышал знакомый голос и поднял голову — это появился мистер Кроули. Рядом шла Кей, и они разговаривали с кем-то всего в десяти футах от меня. У мистера Кроули по лицу текли слезы, как у Брук и у всех остальных, кроме меня. Герои в романах сражаются с отвратительными демонами, у которых глаза красные, как горящие угли. Глаза моего демона были красны от слез. Я осыпал Кроули безмолвными проклятиями — не потому, что его слезы были притворными, а потому, что он плакал по-настоящему. Я проклинал его за то, что он показывал мне (каждой своей слезой, каждой улыбкой, каждой эмоцией), что фрик — это я. Он был демоном, который убивает по прихоти. Он разодрал в клочья отца моего единственного друга, оставил его на замерзшей дороге и при этом чувствовал себя лучше, чем я. Он был ужасен и противоестествен, но он здесь как дома, а я нет. Я был настолько далек от остального мира, что, когда повернулся к мистеру Кроули, между нами оказался демон.

— Ты здоров?

— Что? — переспросил я.

Этот вопрос задала Брук, которая как-то странно на меня смотрела.

— Я спросила: ты здоров? Ты скрежетал зубами — вид у тебя такой, будто ты хочешь кого-то убить.

«Пожалуйста, помоги мне», — безмолвно умолял я ее.

— Я в порядке.

«Я не в порядке, я и в самом деле готов убить кое-кого и не уверен, что потом сумею остановиться».

— Я в порядке, — повторил я. — Давай возвращаться.

И я пошел к маме, Брук шла рядом со мной, глубоко засунув руки в карманы. Через каждые несколько шагов она поглядывала на меня.

— Уже можно идти? — спросил я маму.

Она удивленно повернулась ко мне.

— Хочу еще немного побыть здесь, — сказала она. — Я не поговорила с миссис Боуэн, а ты не повидался с Максом и…

— Пожалуйста, поедем.

Уставившись в землю, я чувствовал, что все смотрят на меня.

— Мы положили цветы в другую кучу, — сказала Брук, прерывая неловкое молчание. — Там клали цветы в память о мистере Боуэне и мистере Олсоне, но положили цветы и в память о неизвестных нам жертвах. На всякий случай.

Я посмотрел на нее, и она улыбнулась в ответ, едва заметно и… что-то тут было еще. Откуда я мог знать? Я ненавидел ее в эту минуту, ненавидел себя и весь мир.

Люди глазели на меня, а я не понимал, на кого они смотрят — на человека или на монстра. Я и сам уже не был уверен, кто я.

— Хорошо, — сказала мама, — сейчас поедем. Рада была тебя повидать, Пег. Маргарет, пожалуйста, передай наши соболезнования Боуэнам.

Мы пошли к машине, я тихо сидел на холодном заднем сиденье, потирая ноги. Мама завела машину и включила печку, но, прежде чем стало тепло, прошло несколько минут.

— Вы замечательно поступили, что начали класть цветы еще в одно место, — сказала мама, когда мы проехали полпути.

— Не хочу об этом говорить, — пробормотал я, чувствуя, что погружаюсь во мрак.

Темные мысли пожирали меня, как личинки — труп, и я не знал, как это остановить. Я хотел убить мистера Кроули, но никого больше. Монстр пребывал в недоумении, он сотрясал мой разум, словно заключенный — прутья решетки. Он нашептывал и ревел, постоянно упрашивал меня охотиться, убивать, кормить его. Ему хотелось, чтобы страх нарастал. Хотелось верховодить. Насадить на кол голову моей мамы, а рядом голову Маргарет и Кей. Хотелось привязать Брук к стене, чтобы она кричала только для нас двоих. За последние недели я несколько раз приказывал ему замолчать, грозил покалечить себя и его, но он был сильнее. Я чувствовал, что теряю контроль над собой.

Остаток пути мы проехали молча, а когда добрались до дому, я насыпал себе полную тарелку хлопьев и включил телевизор. Подошла мама и выключила его.

— Думаю, нам надо поговорить.

— Я же сказал, что не хочу…

— Знаю, что ты сказал, но это важно.

Я встал и пошел на кухню.

— Нам не о чем говорить.

— Вот именно об этом я и хочу поговорить, — сказала она, глядя на меня с дивана. — Убит отец твоего лучшего друга… семь человек убиты за четыре месяца, а ты реагируешь на это как-то не так. С Рождества почти ни слова мне не сказал.

— Я тебе с четвертого класса почти ни слова не сказал.

— Так, может, уже пора? — спросила она, вставая. — Тебе совсем нечего сказать ни о Максе, ни об отце — хоть о чем-нибудь? Да бога ради! В городе орудует серийный убийца, а это твоя любимая тема. Пару месяцев назад ты только об этом и говорил, а теперь словно онемел.

Я встал так, чтобы она не видела моего лица, и продолжал есть хлопья.

— Не убегай от меня, — сказал она, следуя за мной в кухню. — Доктор Неблин рассказал мне о твоем последнем визите к нему…

— Доктор Неблин мог бы держать рот на замке, — заметил я.

— Он хочет тебе помочь, — возразила мама. — И я пытаюсь тебе помочь. Но ты не даешь нам это сделать. Знаю, ты ничего не чувствуешь, но скажи хотя бы, о чем ты думаешь…

Я изо всех сил запустил тарелку с хлопьями в стену — она разбилась. Молоко разлилось, хлопья разлетелись по кухне.

— Что, по-твоему, черт возьми, я могу думать? — закричал я. — Ты представь, каково это — жить с матерью, которая считает тебя роботом? Или горгульей? Ты думаешь, можно говорить что угодно — мне все как с гуся вода? «Джон — псих! Дашь ему по физиономии — он ничего и не почувствует!» Ты думаешь, я не могу чувствовать? Нет, мамочка, я все чувствую: каждый удар, каждый крик, каждый шепот у меня за спиной, и я готов отдать все это тебе, если нужно, чтобы до тебя дошло!

Я шарахнул кулаком по столу, схватил еще одну тарелку и швырнул в стену. Потом бросил ложкой в холодильник, взял кухонный нож и хотел кинуть и его, но вдруг заметил, что мама оцепенела, лицо у нее стало бледным, глаза расширились.

Ей было страшно. Не просто страшно — она боялась меня. Я вызвал у нее страх.

Я почувствовал, как по телу прошла нервная дрожь — словно удар грома, порыв ветра. Я весь горел. Меня потрясла сила этого чувства — чистой, незамутненной эмоции.

Вот оно. Вот чего я не чувствовал никогда прежде — эмоциональной связи с другим существом. Я пробовал быть добрым, пробовал любить, дружить, говорить, делиться, подглядывать, но все без толку До этого момента. Пока не попробовал страх. Я чувствовал ее страх каждой клеточкой своего тела, словно электрический гул, и впервые жил. Мне нужно испытывать это снова и снова, иначе это желание сожрет меня заживо.

Я поднял нож. Она вздрогнула и подалась назад. Я снова ощутил ее страх, теперь уже сильнее. В полной гармонии с моим телом. Это было течение жизни, которое вызывал не только страх, но и упоительное ощущение власти. Я взмахнул ножом, и ее щеки стали белыми как простыня. Шагнул к ней, и она съежилась. Мы были связаны. Я управлял ее движениями, словно в танце. В эту минуту я, наверное, понял, что такое любовь, — два разума, слитые воедино, два тела в гармонии, две души как абсолютное целое. Я жаждал сделать еще шаг, вынудить ее реагировать. Мне захотелось найти Брук и зажечь в ней такой же страх, выжигающий изнутри. Я хотел почувствовать это великое единение.

Я не шелохнулся.

Это был не я.

Монстр так плотно обвился вокруг меня, что я не мог сказать, где кончается он и начинаюсь я. Но я все еще был где-то здесь. Рядом.

«Еще!» — вопил он.

Стена была разрушена, клетка монстра уничтожена, но руины еще остались, и я каким-то образом снова нащупал эту стену. Я стоял среди руин жизни, которую методично возводил долгие годы, — жизни, которая никогда не доставляла мне удовольствия, потому что я ограждал себя от удовольствий, но той жизни, которую я все же ценил, какой бы она ни была. Я ценил идеи, на которых она основывалась. Правила.

«Ты — зло, — сказал мне внутренний голос. — Ты — мистер Монстр. Ты — ничто. Ты — это я».

Я закрыл глаза. Теперь монстр назвал себя — украл имя у Сына Сэма, назвавшего себя в письме в газету Мистером Монстром. Он умолял полицию немедленно пристрелить его, чтобы он больше никого не убил. Сам он не мог себя остановить.

Но я мог. Я — не серийный убийца.

И я положил нож.

— Извини, — сказал я. — Извини, я накричал на тебя. Извини, я тебя напугал.

Ее страх вышел из меня, упоительная радость взаимосвязи исчезла, звено оборвалось. Я снова был один. Но оставался самим собой.

— Извини, — повторил я и вышел из кухни.

Миновал коридор и закрылся у себя в комнате.

Я отчаянно цеплялся за тающую возможность владеть собой, но монстр никуда не делся, он все еще был силен и взбешен как никогда. Я его победил, но знал — он снова вырвется на свободу, и не был уверен, что смогу его одолеть в следующий раз.

Вот как Сын Сэма закончил свое письмо: «Пусть эти мои слова преследуют вас: „Я вернусь! Я вернусь!“»


Глава 14 | Я - не серийный убийца | Глава 16