home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


4

Ослабляя подпругу, Натариу произвел в уме подсчеты и пришел к выводу, что Бернарде сейчас должно быть лет четырнадцать-пятнадцать. Если бы она жила в Ильеусе, то была бы еще девчонкой, играющей в куклы, а здесь, в зарослях, уже взрослая женщина, проститутка, завлекающая клиентов.

Она бежала с протянутыми руками, побросав только что выстиранную одежду, но, приблизившись, замедлила шаг и опустила глаза. Натариу следил за ней, опираясь на лошадь. Сам того не желая, он обежал прищуренными глазами все тело крестницы — ловкое, стройное, ладное, бронзовое. Он почувствовал смятение в груди: там теснились противоречивые чувства, как будто он раздвоился. Еще не успев остановиться, она попросила:

— Благословите, крестный. — Но реальность сразу вступила в свои права: — Вы получили мою весточку?

— Весточку? Я только сейчас узнал, что ты здесь, — мне Корока сказала. Что случилось?

Он отпустил мула, который сразу убежал в поисках корма, но не далеко. Не дожидаясь ответа, он вошел в хижину и сел на койку, сооруженную из двух досок. Бернарда последовала за ним и осталась стоять: они были так близко, что колени почти соприкасались.

— Расскажи мне, что произошло! — В голосе, на первый взгляд холодном и нейтральном, сквозила нотка беспокойства.

Бернарда подняла голову и посмотрела прямо на крестного:

— Я больше не выдержала. Отец приходит с плантации и делает только две вещи: пьет и дает нам тумаков. — Слова выходили медленно и тяжело. — Ну и то, о чем крестный знает.

Она мяла рукой юбку, это был единственный признак смущения.

— В доме еды нет совсем, только кашаса. Если мы с голоду не померли, то спасибо соседям. И еще потому, что я шла в заросли с каждым, кто заплатит. Это было рискованно: если бы отец узнал, то убил бы меня.

Натариу слушал без комментариев. В голосе Бернарды послышались всхлипы: казалось, она вот-вот начнет плакать, — но ей удалось сдержать слезы — душа закалилась на медленном огне. Она закатала край платья, чтобы приложить к горящим глазам. Капитан отметил крепкое бедро, выпуклый зад — хлеб, который она ела, точно дьявол месил. Умирая от жалости — бедная девочка! — он почувствовал, как защемило сердце, но глаз, затуманенных желанием, не отводил, пока она не опустила юбку и не продолжила:

— Отец сделал меня, свою дочку, своей наложницей. Это все знают. Пока мать была жива, хотя она и не говорила и не двигалась, я подчинялась, я не могла позволить матери умереть в одиночестве. А как мы ее похоронили, я сделала ноги. — Она снова взглянула на крестного: — Если кто думает, что я была согласна, он ошибается. Я была в этом проклятом доме с парализованной матерью.

Это правда, она была в проклятом доме, но Натариу просто сказал:

— Я не знал, что кума Ана умерла.

— Уже дней двадцать как. Я вам послала весточку в Аталайю. Вам не передали?

— Я был в дороге, только сейчас возвращаюсь. А что Ира?

— Она осталась с отцом.

— А если он с ней сделает то же, что с тобой?

— С Ирой, крестный? Но она мала для этого, ей и одиннадцати лет нет, еще даже кровь не пошла.

— Да разве кума такие глупости остановят? В доме Луизы Мокото, в Рио-ду-Брасу, есть десятилетняя девочка — уже клиентов принимает. Говорят, как раз отец и попортил. В этих местах только и есть, что какао и бессовестные папаши.

Он говорил об этом без эмоций — так было, и этим все сказано. В молчании, тяжелом от мыслей и желаний, капитан толкнул ногой пальмовые листья, служившие дверью. Протянул руку, дотронулся до простенького платьица крестницы, прилипшего к телу. Бернарда не пошевелилась и не опустила глаз.

Его крестница. Девчушка, грязная и голая, бежала к нему, чтобы повиснуть у него на шее. Натариу давал ей мелкую монетку, но она отказывалась. Она хотела только сидеть у него на плечах, держась за края кожаной шляпы, хотела играть. Она росла, засыпая в гамаке, прижимаясь к груди бандита, смеясь, когда он щекотал ее за пятки. Вселенная ребенка замыкалась в крестном, кроме него была только пустыня разочарования и равнодушия.

Больше чем крестный, почти отец. И что с того? Настоящим отцом был Флоренсиу, и она не отказалась, когда старик ее захотел. Она спала с ним больше года, хотя и без удовольствия, но покорно. Натариу приложил руку к животу Бернарды, она замерла, но когда его пальцы коснулись груди, изобразила улыбку и опустила глаза. Капитан толкнул ее на койку.

После сдавленного всхлипа, возгласа желания и радости, крика победы, Бернарда легонько провела рукой по лицу крестного, задрожала, улыбнулась и сказала:

— Я всегда знала, что однажды буду спать с вами.

Она прижалась к потной груди, как та девочка в гамаке:

— Это было во сне много раз. Когда я хочу чего-то, мне это снится. А крестный тоже? — Она затягивала разговор, чтобы удержать его рядом, у своего лона…

— Сон — это ложь, сны ничего не стоят. Когда я хочу чего-то, я это делаю или беру. — Он смягчил голос, чтобы закончить. — Лучше иметь, чем мечтать. Я тоже хотел.

Благословенные слова, счастливые: крестный хотел ее, умирал от желания спать с ней и войти в нее. Разочарование и горесть жизни рассеялись, им не было места в светлом мире поцелуев и ласк, когда тела и души разоблачались и отдавались друг другу без стыдливости, без робости. «Ах, как хорошо, крестный, насытимся друг другом, мне нужно это в награду за бесконечные дни и ночи в страхе и отвращении! Ах, крестный, сколько времени потеряно! Сколько грустных дней! Насытимся друг другом, не уходите!»

— Крестный ведь сейчас не уедет, нет? Еще рано. — Она извинилась: — Мне и угостить вас нечем. Только собой, если крестный еще хочет.

Они оба хотели, праздник продолжался, пока солнце не опустилось в реку и мул не заржал снаружи. Обуваясь, капитан спросил:

— Что сказал Турок?

— Он здесь магазин откроет. Говорит, что здесь есть будущее. Он должен вернуться.

— Когда он здесь появится, скажи ему, чтобы пошел в Аталайю и поговорил со мной. Но сразу предупреди его, что холм у излучины, самый высокий, — мой и только мой.

Слова крестного были истиной и законом, Бернарда задала вопрос, просто чтобы еще немного продлить разговор и задержать его рядом, продлить счастье:

— Вы купили его вместе с плантацией?

— Плантацию мне дал полковник за заслуги. И этот холм я тоже заслужил, вот только не знаю, кто мне его дал в награду — Бог или черт. Я только знаю, что холм мой и ничья нога туда не ступит, ничья рука его не коснется.

Прощаясь, он не оставил ей денег: он бы обидел ее этим — вместо медной монеты девочка просила просто ласки. Но прежде чем пуститься в путь, капитан договорился с Баштиану да Розой и Лупишсиниу, чтобы они за его счет построили из остатков дерева, срубленного для Фадула, домик на три комнаты, где крестница и Корока смогут жить и промышлять своим ремеслом. У кого есть сила и власть, у того появляются еще и обязательства. Их нужно выполнять.


предыдущая глава | Большая Засада | Негр Каштор Абдуим да Ассунсау нападает на хозяина энженью,