home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 20

Кир и Азамат вместе в тесном замкнутом пространстве унгуца — это не то, что я мечтала наблюдать в качестве отдыха: после оговорки про сироту Кир напрочь отказывается открывать рот в присутствии отца. Тирбиша с нами нет, потому что вроде как семейный круг и всё такое, да и Кир — вполне достаточная подмога, когда я не работаю. Опять же, Азамат почти всё свободное время с ним нянчится, вот и сейчас сидит на заднем сиденье с мелким и старательно воркует, периодически бросая искательные взгляды на Кира. Вроде и хочет заговорить, и боится. Сам Кир мрачно молчит, он вообще не очень хотел ехать, даже охота его не соблазнила, но он прекрасно понял, что одного его в столице не оставят, не заслужил пока доверия.

— Я накупил всяких игр, — наконец решается Азамат. — Взял с собой, поиграем.

Кир молчит, а лица его мне не видно в зеркальце.

— Ты вообще какие игры знаешь? — продолжает Азамат.

— Прятки, — угрюмо отвечает Кир.

Разговор не клеится.

На Доле снег лежит уже давно, толстым слоем. Хорошо, что мы сюда добираемся по воздуху, а то бы никак не проехали. Но зато красота — всё белое, сверкает, склоны гор такие припорошенные, чисто, безветренно и ти-ихо-тихо, как будто щель в горизонте со всех сторон заткнули ватой. Выгружаемся на парковке, там сторож расчистил место и дорожку к дому, но холодно. Филин мёрзло поджимает лапы.

— Будем ему будку делать? — оживляется Азамат. — В тот раз не успели, но не всё же псу в доме жить.

Кир неопределённо пожимает плечами и плетётся за Азаматом в лодочный сарай, где припасены какие-то стройматериалы. Я выгуливаю Алэка на лужайке у дома, хочу посмотреть на процесс создания конуры в сложившейся ситуации.

Азамат говорит непрерывно, компенсируя гробовую тишину со стороны Кира и природы. Объясняет про возможные варианты отопительного механизма, прикидывает, какой должен быть размер, как лучше напилить имеющиеся брусья и доски. Кир молча смотрит и периодически делает, что велят.

— Ну так что выбираешь? — спрашивает в какой-то момент Азамат.

— Что попроще, — тихо отвечает Кир.

Азамат кривится.

— Как хочешь, конечно, но мне не нравится такой подход. Ты для своего друга жильё делаешь! Уж не ленись.

— Я не ленюсь, — внезапно злобно огрызается Кир. — Просто не хочу тратить ваше время.

Азамат разводит руками.

— Ну знаешь, я специально для того сюда приехал, чтобы тратить время. У меня в столице дел по горло, но Старейшины отпустили, чтобы я с тобой пообщался. Так что не капризничай и делай по-мужски, чтобы работало как следует. Я ещё раз говорю: мы можем поступить тремя способами…

На этот раз Кир, кажется, внимательнее слушает и даже принимается что-то чертить на Азаматовом планшете. Вскоре они наволакивают из сарая и дома каких-то деталей и раскладывают их на плоских камнях между домом и скалой.

— Давай я займусь батареями, а ты корпус собирай, — предлагает Азамат, беря в руки панели преобразователей.

Кир довольно грубо выхватывает их у него.

— Я сам!

Азамат моргает.

— Ну хорошо, давай сам… Может, я тогда пока доски напилю?

— Нет, я всё сам сделаю! — повышенным тоном заявляет Кир и вклинивается между Азаматом и материалами для конуры, всем своим видом показывая, что отцу следует убраться с места строительства.

Азамат обижается, но вряд ли Кир это замечает. Алтонгирел вон сколько лет не замечал. Кир остаётся один возиться с железками и деревяшками, только Филин время от времени суёт нос в происходящее, видно, догадывается, из-за кого суета.

Муж подходит ко мне и берёт у меня Алэка, уязвлённо глядя на Кира. Алэк пищит и радуется папе, так что Азамат отвлекается от старшего отпрыска.

— Ты мой хороший, — принимается он сюсюкать с мелким. — Ты папу любишь, правда же?

Алэк как раз очень старательно развивает движения рук и в особенности пальцев, это выражается в частности в том, что он всех хватает за выступающие части лица, когда оказывается на руках. Вот и сейчас он со своей радостной младенческой непосредственностью вцепился Азамату в подбородок. Азамат расплывается в слезливой улыбке.

— Боги, радость моя, ничего-то ты не понимаешь…

— Всё он прекрасно понимает, — удивляюсь я. — Ты расстроился, он тебя утешает.

— Да я не про то… Он меня за лицо трогает всё время. И так радуется, как будто что хорошее увидел. Не понимает разницы между красотой и уродством. Пока маленький-то ничего, но какой же у него вкус будет, когда вырастет…

— Азамат, не дури. Он тебе радуется, потому что ты папа. Красота тут ни при чём.

— О том я и говорю, — вздыхает супруг. — Плохой из меня отец.

— Вот только не надо напрашиваться на комплименты, — поджимаю губы. — У тебя трудный период с Киром, но это вовсе не значит, что ты плохой отец. Просто наберись терпения. Это, вроде бы, никогда не составляло для тебя трудности.

На заднем плане Кир мрачно ворочает дрова, то и дело сверяясь со схемой.

— Почему он меня прогнал? — спрашивает Азамат, как будто я должна знать.

— Наверное, хочет самостоятельно всё сделать, — пожимаю плечами.

— А по-моему, он просто меня не выносит, — признаётся муж. — Мне иногда кажется, что он задерживает дыхание, если я слишком близко подхожу.

— Я думаю, ты сам себе выдумываешь пугалки.

Кир возится с конурой до темноты и ещё чуть дольше. Азамат выносит ему несколько ламп и предлагает помочь, но ребёнок не позволяет. Я наблюдаю в окно за попытками налаживания контакта. Кир сидит на корточках спиной к Азамату и если тот пытается обойти, поворачивается, чтобы так и оставаться спиной. Он сутулится и прячет лицо. Азамат долго увещевает, но в итоге сдаётся и возвращается в дом.

— По-моему, он плачет, — озабоченно сообщает муж.

Ещё того не легче.

— Может, простудился и носом хлюпает?

— Да он не хлюпает, просто голос какой-то зажатый.

Мы продолжаем посматривать в окно, но всё же не улавливаем момент, когда Кир проскальзывает в дом — и сразу запирается в ванной. Когда выходит, никаких следов слёз у него на лице нет.

— Можно Филину еды? — спрашивает. — Я бы ему сразу в конуре дал.

Азамат выдаёт ребёнку лебяжье крыло, и мы все вместе выходим отмечать новоселье Филина.

— Вот твой новый дом, — сообщает ребёнок, подводя пса ко входу в конуру. Она получилась довольно большая, входное отверстие зашито воронкой из какого-то прозрачного теплоизолирующего материала, так что псу надо протащиться в узкую дырочку, чтобы войти. Кир просовывает туда еду и Филин радостно устремляется следом. Потом вывинчивает благодарную морду и лижет руки хозяину.

— Тепло? — радостно спрашивает Кир. — Теперь тут будешь жить, чужих отгонять.

Азамат осматривает Кирово произведение и остаётся доволен.

— Молодец, — говорит. — Отлично получилось.

Кир, похоже, вспоминает, что мы всё ещё здесь, и снова насупливается.

— Не дурак, справился, по схеме-то.

— Это тоже не всякий может, — замечает Азамат. — Ну ладно, пойдём ужинать. Лиза для тебя специально сладкий пирог сделала.

Кир плетётся за нами на кухню и ест молча, а от пирога отказывается.

— Почему? — удивляюсь я. — Ты же вроде любишь сладкое.

— Не люблю ягоды, — ворчит Кир.

Ну вот. В йогуртах они ему не мешали… Ладно, завтра творожный сделаю.

— Хочешь, поиграем в "Хитрого купца"? — предлагает Азамат с настолько деланым оживлением, что мне аж тошно.

— Нет, — буркает Кир.

— Я не буду поддаваться, — обещает муж.

Ребёнок упрямо мотает головой.

— Ну, может, тогда во что-нибудь другое? У меня есть лото со зверями, расследование кражи, лабиринт зияний, стратегия захвата…

Кир, как я и ожидала, мотает головой. У Азамата опускаются руки.

— Ты устал, что ли? Спать хочешь?

— Нет.

— Ну а что ты будешь делать весь вечер?

Кир пожимает одним плечом и утыкается в чашку.

— Есть кино… — безнадёжно упоминает Азамат.

— Ладно, — говорю, — оставь его в покое. Не хочет, не надо. Лучше почитай Алэку сказки, а то он никак не угомонится, даже в свою комнату ни за что не хочет. Давай, Азамат, он всегда тебе рад в отличие от некоторых.

Азамат вздыхает, бросает последний долгий взгляд на Кира и топает в гостиную развлекать Алэка. Я убираю со стола. Кир так и сидит, рассматривая остатки чая в своей чашке — ему нравятся чашки с ручками, которые оставили здесь мои родичи.

Азамат устраивается на диване с Алэком и книжкой детских сказок, а я затеваюсь с вязанием. Кир, конечно, сегодня вёл себя не лучшим образом, но всякие продвинутые педагоги советуют приёмному ребёнку всё время напоминать, что он тут не чужой, даже если он нарочно провоцирует конфликт.

Суюсь в короб с нитками, а там… Видать, котята порезвились — всё перепутано, клубки размотаны, бусины рассыпаны, выкройки исполосованы… Караул, в общем.

— Кир! — кричу на кухню. — Иди сюда, мне нужна твоя помощь!

Он быстро появляется и вопросительно смотрит. Азамат тоже прерывается, но я машу ему, мол, продолжай читать.

— Помоги мне нитки распутать, — прошу, показывая ребёнку свою локальную катастрофу.

— Ого. Да тут на несколько дней работы…

— Ну а что делать, не выкидывать же хорошие нитки… — расстраиваюсь я. — Ох попадутся мне эти коты, я им устрою…

Кир хмыкает, извлекает из короба часть кудели и садится её разбирать. Я приземляюсь рядом.

— Жил был человек с тремя сыновьями в деревне в горах, — читает Азамат. — И повадился в ту деревню чешуйчатый морской конь лебедей воровать. На него и ловушки ставили и облавы устраивали, но хитрый, шакал, ото всех уходил. И вот лето, у лебедей скоро птенцы будут, и задумались жители, как уберечь выводки от морского коня. Духовника у них в деревне не было, а обычные Старейшины против нечисти бессильны. Пришлось им обратиться к знающему, что жил на отшибе в артуне от деревни. Поворожил знающий и говорит: "Сделайте ловушку из дерева-не-дерева, в неё посадите лебедя-не-лебедя, да намажьте его водой-не-водой, так и сразите морского коня". Деревенские, понятно, от такого совета разозлились — непонятно же ничего! Старейшины и так, и сяк кумекали, легенды перечитывали, ничего не придумали. Стали требовать от знающего пояснений, они ведь ему денег заплатили уйму, а толку никакого. Но знающий только плечами пожал, мол, мне-то откуда знать, что боги имели в виду. Я, мол, вам всё слово в слово передал, а уж думайте сами. И вот сели все и думали три дня и три ночи, но ничего не надумали. А тот человек со всеми не сидел, взял сыновей да и пошёл на охоту в лес, и наказал им внимательно вокруг смотреть да припоминать слова знающего. И вот идут они, как вдруг старший сын говорит: "Смотрите, я нашёл дерево-не-дерево!" И правда, стоит перед ними ствол, а внутри пустота. То лиана дерево обросла и задушила, а сама по форме дерева стоит. Свалил старший сын лиану и поволок в деревню. Идут отец с двумя сыновьями дальше, разбрелись по лесу, пересвистываются. Вдруг второй сын кричит: "Идите сюда! Я нашёл лебедя-не-лебедя!" Подходят они — и правда, сидит перед ними белый лебедь с жёлтым клювом, и уж так от него лебяжьим помётом разит, сил нет. А был то хищный цветок, который запахом мух заманивает. Вырыл средний сын всё растение да понёс в деревню. Идут отец с сыном дальше. Глядит младший сын, на дереве следы барсовых когтей, а из них вода сочится. Да только дерево то ядовитое, и сок его хоть на вид вода, а человека убить может. "Эге," — говорит он отцу, — "Похоже, нашёл я и воду-не-воду". Собрали они сок и отнесли в деревню. Там уж и ловушку из лианы соорудили и цветок-лебедя в неё посадили, теперь вот ещё ядовитым соком намазали, да и оставили на ночь. Утром глядь — а в ловушке морской конь. Ухватил он зубами цветок да отравился. Только ему, коню, яд не так страшен, не убил его, но усыпил. А утром жители его спящего заарканили да и отвезли в столицу Старейшинам показать Ирликово детище. За такой улов дал им Император награду, ровнёхонько сколько они знающему заплатили. И все эти деньги люди отдали тому человеку и его сыновьям, потому что лучше уж заплатить умному соседу, чем глупому знающему.


Вот так и проходит вечер. Азамат читает хорошо, практически рассказывает, он ведь наизусть знает почти все сказки. Мы с Киром разбираем кудель. Алэк сидит у папы на ручках и теребит его косу, успокоенный глубоким уверенным голосом. На Кира это всё тоже действует умиротворяюще. Он не хмурится, иногда даже улыбается и хихикает, если сказка смешная. И я уже начинаю надеяться, что, может быть, всё у нас будет хорошо.

На ночь мы выставляем Хосу банку сливок, под которой кладём сварганенное Азаматом устройство с диктофоном: берёшь банку, диктофон начинает говорить записанное. А записали мы приглашение сходить завтра вечером на ферму вместе — всё равно за едой надо, фермер-то до нас по такому снегу сам не доедет.

Я пытаюсь подбить Азамата на что-нибудь интересное в постели, но он признаётся, что сегодня не в духе для экспериментов, и мы ограничиваемся стандартной программой, что, впрочем, совсем не плохо, особенно если учесть, что Азамат действительно перестал меня стесняться и даже получает удовольствие, когда я в порыве чувств принимаюсь ему рассказывать, какой он симпатяшка.


Днём Азамат с Киром снова маются. Ребёнок стабильно отказывается заниматься чем угодно вообще, а Азамат всё придумывает новые и новые способы продуктивного времяпрепровождения.

— Ну а что, что ты собираешься делать? — кипятится Азамат после того, как ребёнок категорически заявляет, что не собирается играть в бродилку на буке, и в лес с Азаматом тоже не пойдёт.

Кир снова пожимает одним плечом, глядя в сторону.

— Отлично, — фыркает Азамат. — Очень содержательно. Ну сиди ковыряй в носу, раз так. А я пойду гулять.

— Ты охотиться? — спрашиваю.

— Нет, так просто, проветриться, — немного успокаивается он.

— Возьми Алэка выгуляй.

— Ты сама-то не хочешь сходить?

Я задумываюсь. Оставлять Кира одного неохота, да и в лесу в это время года ничего интересного нет.

— Сегодня не хочу, — говорю. — Мне на лыжах лень, а тебе надо побегать, спустить пар.

Азамат кивает, подвешивает на себя мелкого и уходит. Я достаю те нитки, что вчера успели распутать, сажусь на диван, ставлю в буке передачку про животных…

— Помочь? — осторожно спрашивает Кир.

Я рассматриваю своё барахло, пытаясь придумать, в чём мне можно помочь. Для вязания мне больше ничего не нужно, разве что попросить его мне материалы для гобелена заготовить, шарфик-то не на века меня займёт.

— На вот, намотай нитки на челнок, — говорю.

Кир охотно берёт у меня деревяшки и клубки и принимается мотать, но притормаживает.

— Тут один челнок с заусенцем. Хотите я ошкурю?

— Какие ты слова знаешь, оказывается, — хихикаю я. — Я думала ты только умеешь говорить "нет" и ругаться.

Кир слегка краснеет.

— Ну ошкурь, ошкурь, — разрешаю. — Можешь и вот эти три тоже обработать, они совсем шершавые, я потому ими не пользуюсь.

Кир бежит в чулан, роется там, потом возвращается с наждачкой и рулоном обёрточной бумаги, которую расстилает на ковре, чтобы не напылить. И садится шкурить.

Со временем он всё чаще заглядывает в мой бук, где показывают что-то про лягушек.

— А какой это язык? — спрашивает он. Точнее, он-то спрашивает, какой это "диалект" или "говор", имея в виду региональные варианты муданжского.

— Это всеобщий, — говорю. — На нём говорят на других планетах.

— И вы его понимаете?

— Ага.

— Ух ты, — Кир смотрит на меня с восхищением.

— Азамат тоже его понимает, — говорю.

— Ну, он-то ясно, — протягивает Кир.

— Почему ясно?

— Ну так он мужчина, да ещё Император, конечно он всё знает!

— Со знаниями не рождаются, — говорю. — Он в своё время много учился, чтобы много знать. Конечно, для этого нужен ум и терпение, но в принципе никто не мешает тебе выучить столько же.

— Я же не смогу понимать этот всеобщий, — пожимает плечами ребёнок.

— Это ещё почему? — удивляюсь я.

— Так я безродный.

— Был. Теперь ты очень даже родной. Да и вообще это не важно.

— И имя у меня глухое, — гнёт свою линию Кир.

— Это вообще ни при чём, вон Тирбиш прекрасно говорит на всеобщем языке.

Кир с подозрением косится на меня.

— Да?

— Конечно. Этому же учат не в школе, а в клубе.

Может, так ему понятнее.

— Но… я ведь не могу ходить в клуб…

— Кто тебе сказал? — поражаюсь я. — Конечно можешь!

— Да-а? А почему тогда отец сам хотел меня учить?

— Он думал, что у него выйдет лучше, чем в клубе, — пожимаю плечами. — И вообще он хотел проводить с тобой время. Но если ты хочешь в клуб, пожалуйста, иди. Вот вернёмся в столицу, там и выберешь. Я знаю, что Старейшина Асундул клуб ведёт.

— Не надо Старейшин, — быстро говорит Кир.

— Ах да, прости, забыла, что ты их не любишь. Ну, посмотрим, наверняка найдётся подходящий клуб, их в столице сотни.

Кир задумчиво кивает и снова упяливается в бук.

— А про что там говорят?

— Рассказывают, как разные лягушки защищаются от хищников, — отвечаю.

Кир некоторое время вслушивается, даже шкурить прекратил.

— А в этом языке, — говорит он, используя на сей раз правильное слово, — есть буквы?

— Есть, — киваю. — Только они не такие, как в муданжском.

— Заново учить придётся? — уточняет Кир, но без отвращения.

— Ага. Но их меньше.

— А слова там есть?

— А как же!

Кир ещё немножко слушает, потом вздыхает и устраивается поудобнее, чтобы шкурить дальше. Я лезу в бук и подключаю муданжские субтитры к передаче. За это следует благодарить команду книжников Унгуца, стремительно переводящую на муданжский избранные тексты земной культуры. Их представления о важнейших текстах не совсем совпадает с моим, но тоже имеют под собой основание — они начали с книг и фильмов об образовании и устройстве Земли, плавно перейдя на биологию и географию, поскольку считают, что планета и её "природное население" (то есть, растения, звери и боги) определяют человеческую культуру.

— Вот, — говорю, — теперь внизу будет написано, что они там говорят.

Кир впивается взглядом в экран со всем вниманием, на какое способен подросток. Челноки забыты, но я не внакладе. С нужной скоростью ребёнку читать тяжело, но он очень старается, глаза так и бегают туда-сюда, аж рот приоткрыл от усердия.

Через две передачи и связав несколько сантиметров, я решаю, что ребёнку пора отдохнуть и останавливаю плейлист.

— Пойдём обед готовить, — говорю.

Кир нехотя отрывается и трёт глаза. Ещё бы, два часа сабы читать.

Мы в атмосфере дружеской тишины режем и варим суп, запекаем мясной рулет и жарим гречку — после визита маменьки осталось несколько пачек, и Азамат неожиданно проникся нежностью к гречке, жареной на бараньем жиру с луком. Она так пахнет бараном, что Кир явно считает её мясом и выпрашивает у меня пару ложек до обеда.

— Давай теперь делать какой-нибудь сладкий пирог. Ты с чем хочешь?

Кир хмурится и внезапно делает ровно такое выражение лица, как когда Азамат ему предлагает поиграть. Здрасьте-приехали.

— Ни с чем.

— Значит, будет без ничего, — пожимаю плечами. — В крайней тумбочке стоит мешок с мукой, начерпай оттуда два стакана.

Кир лезет в мешок и косится на меня.

— Это не мука, тут что-то белое.

— Это мука, только не ячменная, а из пшеницы. Она у вас на Муданге не растёт, я её с другой планеты заказываю.

— Мука с другой планеты? — поражается Кир и принимается хохотать. — Вы бы ещё траву оттуда привезли! Или шишки!

— Ладно-ладно, — хмыкаю. — Не пробовал ещё ничего из неё, а смеёшься.

Кир начерпывает мне два стакана и под детальным руководством просеивает их сквозь сито. Мне-то обычно лень, но раз есть рабочие руки… Я замешиваю тесто и предоставляю Киру его разминать. Потом скатываю в колбаску, режу и показываю, как раскатывать. А потом сижу в кресле и любуюсь, как он старательно творит чудеса скалкой — у меня так ровно никогда в жизни не выйдет.

— Ну вот, — говорю, когда образуется целый стол заготовок. — Теперь мажем маслом, посыпаем сахаром, скручиваем, складываем, режем — и в духовку.

Кир с упоением делает плюшки, как будто это не булочки съел-и-нету, а скульптура на века. Смазывает так, чтобы масло не заходило за край, чтобы всё хорошо прилипло куда надо, режет ровно посередине, разворачивает сердечком, ещё с боков прижимает немножко, чтобы пошире вышло. Короче, дорвался человек до креатива. Плюшки в этом смысле дело благодарное, я тоже в детстве любила их лепить.

Когда два противня загружены в духовку, ребёнок даже немного расстраивается, что такое интересное занятие кончилось.


К обеду подтягивается Азамат с голодным Алэком, так что я ухожу кормить мелкого, а когда возвращаюсь, у нас всё по-прежнему. Кир мрачно сидит в углу, Азамат пытается рассказывать, каких зверей видел в лесу, но ребёнок упорно всем своим видом показывает, что ему не интересно. Зато хотя бы он ест свои плюшки. Не то чтобы я считала, что сладкое и хлебное необходимо для ребёнка, но ведь странно, что вчера он так категорически отказался, да и сегодня был не в восторге от мысли о пироге. Какая такая травма детства может быть связана с выпечкой?

Азамат, впрочем, моего облегчения по поводу плюшек не разделяет, хотя и наворачивает их за двоих. Он хмур и беспокоен, косится на Кира, то и дело порывается что-то сказать, но в последний момент передумывает. К счастью, вскоре приходит Хос, получивший нашу "записку".

Он скребётся когтями в дверь, как кошка. На нём всё тот же бирюзовый костюм, а поверх него расшитая серебром куртка. Вид совершенно уголовный.

— Напугали, — сообщает вместо "здрасьте". — Беру банку, а она говорит!

Мы смеёмся.

— Прости, но мы не придумали, как ещё тебе передать послание.

— Скажите птицам, — пожимает плечами Хос. — Они повторят.

На ферму мы отправляемся все вместе (кроме Филина, который по-прежнему ужасно боится Хоса). Хос прилипает к стеклу и с мурчанием и взвизгами таращится на проплывающую под нами землю. Так высоко он ещё никогда не забирался, и его это очень веселит. Киру передаётся его возбуждение, так что он прилипает к другому окну и тоже радостно вопит, стоит унгуцу хоть чуток вздрогнуть. Алэк пищит вообще непрерывно.

Ферма находится в очень живописном месте: с юга Дол, с севера горы, в нашу сторону, на запад, лес, а на восток луга, где до сих пор не пожухла трава. Фермер выходит к нам, изумлённый до предела.

— Ахмад-хон! Что стряслось? Да вы всей семьёй… Что-то с домом?

— Ничего, Молычин, мы просто выбрались на прогулку и решили залететь к тебе. Ничего, что без приглашения?

По лицу фермера явно видно, что чего, ещё как чего! Но он вежливо соглашается.

— Мы заходить не будем, — успокаивает его Азамат. — А вот сыновей-то кликни, дело есть.

Молычин, стараясь не поворачиваться к нам спиной, стучит в окно и вопит открывшему, чтобы все выходили, Император пожаловал. Сыновья высыпают гурьбой, тут явно уже и внуки присоединились.

— Доброго здоровья вам, работящие мужи, — вежливо здоровается Азамат.

— И вам счастливого дома, Ахмад-хон, — шелестят обескураженные мужики и ребята, поясно кланяясь.

— Я вот хочу вас кое с кем познакомить, — с хитрой улыбкой продолжает муж и выталкивает вперёд Хоса, который немного нервничает от такого количества людей в непосредственной близости. — Знаете его?

У старших округляются глаза.

— Вы демона поймали, что ли?

Хос тихо рычит, но я глажу его по спине, и он замолкает.

— Мы его не поймали, — спокойно объясняет Азамат. — Мы с ним подружились. И очень вас прошу, не называйте его демоном, он этого очень не любит и сразу злится. Зовите его "хозяин леса".

— Ишь чего захотел, кот драный, — бормочет один из старших сыновей, рассматривая Хоса. Тот прижимает уши и фыркает. Мужик шарахается.

— Тихо, тихо, — осаживает обоих Азамат. — Не надо ссориться. Право слово, вам нетрудно будет называть его так, как ему нравится. Хозяин леса согласен приносить вам дичь из лесу в обмен на сурков. Как вам такая идея?

— Да он у нас этих сурков и так тырит! — разводит руками фермер.

— Вот потому я и привёл его сегодня сюда, чтобы всё обсудить. Он не будет больше воровать сурков, если вы согласитесь обменивать их на дичь.

— Ага, не будет он, как же… — ворчит всё тот же старший сын.

Азамат переступает так, чтобы смотреть ему в глаза.

— Если кражи повторятся, сообщите мне, я сам с ним разберусь. Но вот если кто из вас причинит вред хозяину леса, тот тоже будет иметь дело со мной, а как бы не с самим Ирлик-хоном.

Мужик вздрагивает и пригибает голову.

— Так точно, Ахмад-хон.

— Вот и замечательно, — Азамат расплывается в радостной улыбке. — Так как, согласны меняться?

— А сколько давать-то? — хмуро спрашивает фермер. — И какая дичь?

— Олень, — говорит Азамат.

— Ого! — ахает фермер. — И сколько ж сурков за оленя?

Азамат косится на Хоса, Хос — на Азамата. Потом показывает три скрюченных пальца — один на одной руке, два на другой.

— За одного оленя двух сурков, — переводит Азамат. И добавляет: — Только не в первые два месяца весны. Остальной год — пожалуйста.

Фермер переглядывается с сыновьями.

— За двух сурков целого оленя — это очень здорово, — говорит наконец. — Неужто взрослого?

Хос неопределённо пожимает плечами.

— Ему всё равно какого, — говорит Азамат. — Какого скажете, такого и принесёт.

— Как же вы понимаете, чего он хочет? — интересуется кто-то из молодых.

— Моя жена со всякой тварью общий язык найдёт, — ухмыляется Азамат.

Ему верят беспрекословно.

— Ну что ж, можно попробовать, — осторожно говорит фермер. — Но до первой кражи, и чтобы уважаемый хозяин леса тоже никому мне тут… вреда не причинил.

Хос легко кивает. Нужны ему эти сопливые фермерские дети.

— По рукам, — неуверенно произносит фермер, рассматривая когтистую лапку Хоса. На Муданге по рукам ударяют не ладонь-в-ладонь, а кулак-в-кулак. Хос с этим жестом явно плохо знаком, долго складывает кулак нужным образом, потом легонько тыкает им в кулак фермера, который стремительно убирает руку, стоит им соприкоснуться. Кир, стоящий чуть позади меня, прыскает от смеха.

— Вот и отлично, — покровительственно улыбается Азамат. — Ну раз уж мы здесь, давайте мы кой-чего подкупим к столу. Лиза, у тебя есть пожелания?

Список пожеланий ещё с прошлого приезда висел на холодильнике, так что я быстренько разбираюсь с закупками, подключив к делу одного из младших фермерских сыновей, которого я в начале осени лечила от ангины. Он без проволочек и лишних реверансов выносит мне всё желаемое и получает от меня помимо денег бесплатное благословение.

Фермерское семейство снова кланяется на прощание, и мы тоже, Хос, получивший от меня шар козьего масла, в том числе.

— Ты с нами или прямо отсюда в лес пойдёшь? — спрашивает его Азамат.

Хос мотает головой и лезет в унгуц. Когда мы взлетаем, он признаётся:

— Тут ближе. Но летать здорово!

Азамат поднимает бровь.

— А мне казалось, вы умеете летать.

— Только вниз, — вздыхает Хос.

Кир ржёт. Хос пихает его локтем.

— Чего пихаешься? Сам сказал, летать не умеешь!

— Я сказал: только вниз, — категорически поправляет Хос. — Отсюда могу вниз. Не ушибусь. Но вверх не могу.

— А, то есть, вы планируете, — соображает Азамат. — Как летяги, да?

Хос кивает.

— Вот почему такие складки на боках! — продолжает осознавать Азамат.

Хос снова кивает.

— Покажи хоть, — предлагает Кир.

Хос оглядывается на всё ещё видимую ферму.

— Дома покажу.

— Ты сегодня немножко получше разговариваешь, — замечаю, пока Кир не решил взять Хоса на слабо.

— Вспоминал слова, — застенчиво отвечает Хос. — Отец учил.

— Так ты с ним встречаешься иногда? — интересуется Азамат, который ещё тогда довольно болезненно воспринял мысль, что отец Хоса шляется неизвестно где, бросив жену с детьми.

— Каждое лето приходит, — гордо говорит Хос. — Учит. Летом еды много.

Азамат тихонько закипает.

— Что же он тебя не возьмёт туда, где много еды?

Хос чует его раздражение и удивляется.

— А это где?

— Ну, где он живёт остальной год.

— На севере… Но там не много еды. В одном лесу один хозяин, а больше — голодно. Взрослому надо очень много есть, — Хос крепко задумывается над следующей фразой. — Кот большой. Кошка меньше. Меньше ест. Может жить с котятами.

— А-а, — понимает Азамат. — Вот оно что. То есть, он с вами не живёт, чтобы вы были в достатке?

— Да-а, да-а, — кивает Хос. — Отец хороший.

— Получается, — говорю, — ты когда вырастешь, тоже пойдёшь на север?

Хос грустнеет.

— Да. Буду искать пустой лес.

— А если не найдешь? — интересуется Кир.

— Есть будет нечего, — пожимает плечами Хос.

Мы с Азаматом хмуримся.

— Если что, возвращайся, — предлагает Азамат. — Подкормим.

Хос фыркает.

— За что? Так неправильно. Сам найду. Больные у людей просят.

— За что — это интересный вопрос, — задумчиво произносит Азамат, притормаживая над стоянкой около дома. — Ты можешь определить, сколько дичи можно взять, чтобы общее поголовье не пострадало?

— Конечно! — удивляется Хос. — Все могут! Так лес ищут.

— Отлично, — улыбается Азамат, мягко сажая унгуц. — А сколько деревьев можно срубить, чтобы лес не пострадал?

Хос задумывается.

— Каких деревьев? И какой лес?

— Ну вот допустим, — говорит Азамат, открывая купол, — пришли мы с тобой в некий лес, например, на Сиримирне. И я тебя спрашиваю, сколько можно вынуть высоких сосен, чтобы лес этого не заметил. Сможешь сказать?

— Смотреть надо, — пожимает плечами Хос. — Наверное да.

— А сколько в поле может пастись овец, чтобы не всю траву повывести?

— У, это легко! — задирает нос лесной хозяин.

— Очень хорошо, — радуется Азамат. — Мне как раз нужен такой ч… э-э, работник, который бы мог оценивать лес или степь. Люди это очень плохо умеют делать. А я бы тебе за это платил — едой или деньгами. И ещё ты бы много летал на унгуце, потому что леса все в разных местах.

Хос выглядит совершенно потрясённым.

— Деньгами?.. Это нехорошо. Брать у людей деньги нехорошо.

— Ну, тогда едой и одеждой, — легко соглашается Азамат.

Хос по-прежнему хмурится.

— Не знаю. Спрошу отца.

— Так ты его до лета не увидишь, — вклинивается Кир.

— Летом спрошу, — пожимает плечами Хос.

— Это долго, — качает головой Азамат. — Мне уже сейчас нужно. Если ты знаешь, где твой отец живёт, я могу тебя к нему свозить, чтобы вы поговорили.

Хос отступает немного затравленно.

— Не знаю. Подумаю. Спасибо-до-свиданья!

Обращается в звериную форму и улепётывает в лес, только чёрные пятки сверкают.

— Ну во-от, — протягивает Кир. — А обещал показать, как летает.

— Твоя неуёмная жажда всех приставить к делу не доводит до добра, — бормочу я Азамату.

— Ну кто ж знал, что он денег испугается, — расстраивается муж.

— Если учесть их общее отношение к людям, можно было бы догадаться, — вздыхаю. — Ладно, может, ещё успокоится. Оставим ему снова сливок для сестрёнки.

После ужина я тщательно пресекаю попытки Азамата подкатить к Киру с новыми предложениями, и мы проводим вечер, как вчера — за чтением. Когда расползаемся по койкам, я обнаруживаю себя в редкой в последнее время ситуации — я наедине с Азаматом, и он не спит.

— Чем же Кир занимался днём? — немного ехидно спрашивает муж, откидываясь на подушки.

— Приносил пользу, — усмехаюсь я, переодеваясь в халат. — Шлифовал мне челночки и лепил плюшки.

— Я бы мог тебе отшлифовать, зачем ты его заставила? — удивляется Азамат.

Я не сдерживаюсь и хлопаю его по голове подушкой.

— Как ты мыслишь вообще?! Возвращайся в реальность, ау, милый! Мне тебя очень не хватает!

Азамат отпихивает подушку и садится.

— Лиза, ты чего? — говорит он пришибленно.

— Того. Почему ты сразу думаешь, что я его заставила? Почему ты думаешь, что он не хотел? Как у тебя в одной голове получается, что ребёнка надо чем-то занять, но я должна была ждать тебя, чтобы попросить сделать простое дело?!

— Я думаю, что он не хотел, потому что он ничего не хочет, — объясняет Азамат. — И естественно, раз он не хочет, значит, тебе пришлось его заставить. Мне ты всё время говоришь, чтобы я оставил его в покое, поэтому мне странно.

Я перевожу дыхание.

— Ладно, прости. Всё логично, у тебя просто была недостаточная информация. Я просто села вязать, а он предложил чем-нибудь помочь. Я долго выдумывала, что бы он такое мог сделать, придумала челноки для гобелена. Мы очень мило посидели, я вязала, он шлифовал. Я поставила передачку из тех, что Унгуц с книжниками переводил, так Кир читал субтитры. Он хочет выучить всеобщий. И ещё он сказал, что хочет учиться в клубе.

Азамат смотрит на меня, как будто глазам своим не верит.

— Он тебе прямо так и сказал?

— Ага.

Азамат надолго задумывается.

— М-да-а, — наконец изрекает он. — Похоже, Алтонгирел был прав, ты нашла к Киру подход. Но расскажи мне, — он приподнимается на локте, — в чём он заключается, а? Я думал, дело в том, что ты ему просто приказываешь, а раз он сам предложил, значит, нет?

— Трудно сказать. В основном я и правда просто приказываю. Но, мне кажется, ему нравится быть полезным. А вот как только речь заходит о пользе для него самого, тут и случается коллапс. Мы когда готовили обед, я его спросила, с чем делать пирог, и он отреагировал точно так же, как на твои предложения.

Азамат осмысливает услышанное некоторое время.

— Хочешь сказать, ему не нравится, когда ему предоставляют выбор?

— Может, просто не привык… — пожимаю плечами. — В Худуле он не сразу стал одежду выбирать. Хотя и не упрямился, как сейчас, но тогда он нас боялся… Ничего более толкового в голову не приходит.

— То есть, ты полагаешь, что если я ему скажу "садись и учись", он послушается?

— Может, и да, но радости ему это не добавит, мне кажется. Пускай перебесится, что тебе всё неймётся?

Азамат снова откидывается на подушки, заложив руки за голову — он совсем недавно стал это делать, видимо, кожа на груди перестала неприятно натягиваться. Надо сейчас его намазать, а то последнее время он иногда пропускал сеансы.

— Понимаешь, Лиза… Только не злись, но… когда я говорил, что хочу ребёнка, я всегда представлял себе сразу большого, с которым можно вместе заниматься чем-то интересным… У нас ведь обычно лет до трёх отцы своих сыновей почти не видят. Я представления не имел, что младенцы такие… ну, скучные. Нет, я очень люблю Алэка, я его обожаю, он замечательный и прекрасный, я с удовольствием с ним вожусь, но, ты понимаешь, это… не то. Конечно, он вырастет, и его я тоже буду всему учить, но я уже так настроился… а он такой маленький. И тут вдруг Кир — почти взрослый, умный, любознательный, прилежный, и ему так нужно руководство, он же прямо впитывал каждое моё слово. А это такое счастье — наблюдать, как человек познаёт, как твои уроки обращаются в чужое умение! Он ведь не жаловался, не говорил, что ему трудно и хотелось бы позаниматься чем-нибудь ещё. А потом вдруг какой-то каприз, и всё заброшено. У него ведь такой потенциал, Лиза! Я боюсь, что он растратится на глупости… Князь, хоть и не наследный, всегда будет в достатке, так что ему не обязательно зарабатывать. Его жизнь не вынудит учиться. И потом, он теперь всё время трётся с этой шпаной, с малолетними хулиганами. Приютские дети почти все воруют… Я не хочу для него такой жизни.

Я вспоминаю надежду в глазах Кира, когда я сказала, что он может выучить всеобщий, блаженное отдохновение, когда он лепил плюшки, тихую старательность на выезде.

— Не думаю, что он пойдёт по этому пути, — говорю. — Он хороший мальчик. Ты вспомни его аферу с дочкой мясника. Ну разве можно в нём после этого сомневаться? Ему просто нужно время, чтобы выстроить отношения. Мне кажется, он элементарно тебя боится, потому что ты Император. Он привыкнет. Только не дави на него. Ты достигнешь большего в ваших отношениях, если попросишь его помочь вместо того, чтобы предлагать бесконечные развлечения.

— Попробую, — неуверенно соглашается Азамат. — Хотя не удивлюсь, если он станет помогать только тебе.

— Почему это?

— Тебя легко полюбить. И ты почему-то понимаешь его лучше, чем я.

— А ты вообще пытаешься?

— Естественно, но я же не духовник, я не знаю, что надо делать, чтобы понимать чувства людей. Мне и с тобой было сложно, а ты никогда не пыталась скрыть от меня свои чувства.

— Ну, положим, духовник твой понимал меня существенно хуже, чем ты. И вообще, не наговаривай на себя. Ты прекрасно знаешь, что надо делать, чтобы понять человека — надо поставить себя на его место.

— Так вот я ставлю, а получается чушь! Разве я бы стал отказываться от учёбы после того, как даже силком вынудил смотрителя меня учить! Разве я воротил бы нос от игр и прогулок? Не понимаю!

— Значит, придумай, что могло бы тебя заставить так себя вести. Может, какой-то страх. Или неприятные воспоминания. Или, может, он считает, что это плохо для него кончится. Ты прав, ты должен понимать его лучше, ты муданжец и мужчина, я очень слабо себе представляю заморочки ваших подростков. Вспомни, чего ты боялся в его возрасте… ох, — я зеваю чуть не до вывиха челюсти. — Мы сегодня только болтать будем или всё-таки перейдём к чему-нибудь поинтереснее?

— Хм-м… Отчего бы не перейти… — мурлычет Азамат таким низким голосом, что кровать дрожит.

— Отлично, тогда стаскивай с себя всё это барахло, — дёргаю его за воротник. — Я помогу.

Совместными усилиями мы избавляем его от ассортимента натуральных материалов — а все прочие в его гардеробе я давно истребила. Я же не спешу вытряхиваться из тонкого халатика: у нас обычная ситуация, что я первая раздеваюсь, а муж старается оставить на себе как можно больше защитной ткани. Попробуем сегодня наоборот. Вот, уже нервничает, пытается уползти под одеяло. Приходится его оседлать и прижать к кровати, чтобы не дёргался. Начинаю с поцелуев в шею — он это очень любит, особенно там, где ещё остались следы шрамов.

— Лиза… я же… не мылся ещё, — выдавливает он, пытаясь сохранить остатки рассудительности.

— Успеется, — отрезаю. От него действительно пахнет потом, всё-таки на лыжах бегал полдня. Но мне нравится этот запах, он какой-то особенный, не противный и не очень резкий, это просто запах Азамата, так пахнет его подушка, и его любимая, изношенная до прозрачности синяя футболка, и его руки, когда он, вставая на рассвете, гладит меня по щеке прежде чем уйти на весь день. Кожа у него на груди солоноватая, даже на шрамах, и это хорошо, значит, поры заработали. Целую его под мышку и глажу ладонью по животу, прислушиваюсь, чтобы уловить учащение дыхания. Да, это он тоже очень любит.

— Может, выключим свет? — предлагает он на тон выше своего нормального голоса.

— Мы договаривались, что я сделаю что-то новое и приятное для тебя, но не в ущерб себе, так? — напоминаю я, спуская ладонь ниже.

— Да, к-конечно.

Какая сговорчивость.

— Так вот, я хочу сегодня со светом. А чтобы он тебе не мешал, — распускаю широкий пояс от халата, — я тебе сейчас организую темноту.

И завязываю ему глаза.

— Лиза! — он начинает смеяться. — Я глупо себя чувствую.

Я укладываюсь сверху и настойчиво целую его, пока он не перестаёт ухмыляться, одновременно трусь об него всем телом. Азамат такой высокий, что я не могу дотянуться всюду одновременно, приходится использовать всю длину тела.

Затем я отодвигаюсь и спрыгиваю с кровати. Азамат хмурится и щупает покрывало вокруг себя.

— Угадай, откуда я продолжу? — спрашиваю.

— Надеюсь, что оттуда, где остановилась, — он поворачивается на звук очень точно, с такой ориентацией в пространстве голову ему особенно не задурить. Но какое зрелище, когда он лежит вот так без ничего посреди постели, волосы размётаны, да ещё глаза завязаны. Сказка!

— Не угадал, это было бы слишком просто, — сообщаю я, заходя с торца кровати. Сажусь на покрывало и беру в руки Азаматову правую ступню. Он мгновенно поджимает пальцы. Провожу ногтем по подошве — ступня скручивается, Азамат издаёт какой-то то ли смешок, то ли хнык. Провожу там же языком.

— Ай, Лиза, ну ты что-то? Ты же не собираешься… ох.

Это я прикусываю его большой палец. Потом разминаю ступню массажом, пальчики разгибаются, становится можно поцеловать под ними. Он вздрагивает, сжимает покрывало, борясь с желанием снять повязку.

— Зачем ты это делаешь?

— Зате-ем, — отвечаю, не отрывая губ от чувствитеьной подошвы, — что я хочу тебя всего, а не только то, что видно, когда штаны расстёгнуты.

— Ну ты же не можешь хотеть мою ногу! — возмущается муж, не очень уверенно усмехаясь.

Вместо ответа я кусаю его за пятку. Пятки у него розовые и не очень жёсткие. Боже, ну какой же он красивый! Набираюсь храбрости и так и говорю:

— Ты очень красивый!

Он фыркает, но не защищается, а на большее я и не могла рассчитывать.

— Ты мне нужен весь, — говорю и целую второй пальчик. — С ногами и с подмышками, — целую ещё один. — С внебрачными детьми и стервозными невестами, — снова пауза на нежности. — И с неправильным воспитанием. Весь, понимаешь?

Он снова то ли вздыхает, то ли всхлипывает и тянется к повязке.

— Руки прочь! А то привяжу!

— Привязывай! — обречённо соглашается он. — Делай что хочешь!

В мои изначальные планы это вообще не входило, но разве ж можно отказать в такой потребности? К счастью, под руку подвернулся его же собственный ремень, правда, спинка кровати у нас цельная, не за что зацепить. Приходится пропустить ремень сквозь ручку окна, надеюсь, замок выдержит, а то там вьюга…

Исходно я всего лишь собиралась сделать ему подробный массаж всего тела в сопровождении ласки, а потом попробовать какую-нибудь новую позу, подходящую нам по габаритам, но по ходу так увлеклась… В общем, сама и не заметила, как всё закончилось пурпурной дымкой, причём меня настолько пёрло от доставления ему удовольствия, что я сама себя довела до пика, чего не случалось уже много лет. Но он же такой потрясающе чувствительный, отзывается всем телом на каждое прикосновение, и так трогательно дышит, и на груди у него выступают капельки пота просто от того, что я массирую ему внутреннюю сторону бедра, и этот его запах, такой родной и домашний, и огромные мускулы, скользящие под кожей, когда он приподнимается, ища ласки, его волосы, блестящие, скользкие, налипшие на лоб, боже — а лучше боги, эти, которые тут всем заправляют, — ну до чего же он красивый!!! И это уже у меня мутнеет в глазах.

Я падаю на него сверху, чтобы чувствовать, как восстанавливается его дыхание. Целую, и он не сразу отвечает на поцелуй — то ли ещё не пришёл в себя, то ли и правда сознание потерял на пару секунд, кто знает… Стаскиваю с него повязку, проверить — нет, ничего, моргает, правда, взгляд расфокусированный совершенно.

— Мхм… — говорит мой дорогой, потягивая за ремень, чтобы освободить руки. Окно жалобно трещит.

— Не дёргай! — хохочу я, вскакивая, чтобы расстегнуть пряжку. К счастью, Азамат слушается, а то пришлось бы нам ночевать в гостиной. Руки он так и роняет на подушку над головой, и мне приходится их перекладывать, а то ведь затекут в таком положении.

— Что это было? — спрашивает он сонно с блаженной улыбкой.

— Если расскажу, интрига пропадёт, — ухмыляюсь я.

— Тоже верно, — покладисто кивает Азамат, с трудом удерживая тяжёлые веки открытыми. — Надо в душ, да?

— Да неплохо бы, — я оглядываю результат своих трудов. — И покрывало поменять…

Азамат с видимым усилием поднимается с кровати — это при его-то ловкости и энергии — и покорно топает в душ, прихватив меня по дороге за плечи. В кабинке он садится на пол и обнимает меня за ноги, пока я мылю и споласкиваю нас обоих.

— Знаешь, меня часто спрашивают… — произносит он медленно, — как у нас с тобой всё происходит. Я не отвечаю, потому что не их дело, обсуждать постельные привычки женщины с другими мужчинами — низко и гнусно. Но иной раз так и хочется сказать какому-нибудь красавцу, мол, твоя жена тебя, небось, и руками не трогает, не то что…

Он замолкает и целует меня в бедро. Я иногда задумывалась, обсуждает ли Азамат меня со своими друзьями, но меня это не сильно беспокоило: я была вполне уверена, что ничего плохого он не скажет. Однако он, как всегда, оказался ещё благороднее.

— Погоди, — говорю, — вот Эсарнай переведёт фильмы-то, тут все и осознают, что я с тобой делаю в свободное от работы время.

Азамат молчит некоторое время, потом начинает смеяться.

— Ах вот чего ты взялась искоренять во мне стыдливость… Да-а, я хочу посмотреть на некоторые лица, когда они поймут… Лиза, ты знаешь, я много думал и пришёл к выводу, что в моём языке нет слов, чтобы выразить, что я чувствую к тебе.

— Я знаю, меня ещё в колледже предупреждали. Вставай, пошли в кроватку.

Он вздымается, как горный великан, уперевшись руками в стенки душевой, с волос по всему телу текут ручейки. Он собирает пряди вместе и выжимает их, так что они скручиваются и выгибаются, как снятая с дерева лиана. Мы наскоро вытираемся и заползаем под одеяло. Сдёрнутое покрывало кучей валяется рядом, с ним можно разобраться потом.

— Научи меня, — говорит Азамат, придвигаясь ко мне поближе, — как об этом говорят в твоём языке?

—  Я люблю тебя, — сообщаю я, не очень твёрдо понимая, это справочная информация или декларация чувств.

—  Я люблю тебя, — повторяет он старательно. — Лю-у-у-блю-у-у.Какое нежное слово. У нас есть одна ночная птица, которая так кричит, грустно и трогательно.

Он ещё пару раз перекатывает понравившееся слово на языке, потом берёт моё лицо в руки и, внимательно глядя мне в глаза, осторожно выводит:

—  Я люблю тебя.

—  Я тебя тоже, — улыбаюсь я.


Глава 19 | О богах, шакалах и детях | Глава 21



Loading...