home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 17

В АВТОБУСЕ

Я ли сумасшедший, что вижу то, чего другие не видят, или сумасшедшие те, которые производят то, что я вижу?

Лев Толстой[16]

Инаугурация президента Обамы была исключением из правил. В повседневной жизни в толпе мне было все так же неуютно. Я всеми силами старался избегать метро, ресторанов, как раньше избегал общения. Но мне стало намного легче ходить по Нью-Йорку днем. Хотя мы со Вторником и не заметили прыжка спятившей кошки, я все больше уверялся в способности пса распознавать опасность.

Есть у него пара причуд. Например, он с недоверием относится к бездомным и всегда меня предупреждает о них. Я понимаю его беспокойство. Бездомные часто встречаются в странных местах: в темных вестибюлях, в кустах, у подножия лестниц в метро. И ведут они себя не так, как все остальные люди: сидят там, где большинство ходит, тянутся к тебе, когда ты идешь мимо, роются в мусорных баках. Я знаю, что неправильно их отделять от общества, особенно при том, что многие из них были изувеченными ветеранами с почти такими же проблемами, как у меня, и я всеми силами пытался помогать им. В хорошие дни я коротко с ними говорил и давал мелочь. В плохие — когда беспокойство было слишком сильным, чтобы общаться, — я просто проходил мимо, не устраивая сцен. Вторник часто смотрел на них чересчур пристально, даже когда бездомные оставались позади нас, и из-за этого я чувствовал неловкость, но я не могу винить пса за это. Его учили обращать внимание на людей, которые ведут себя необычно, и предупреждать хозяина об их присутствии. Эта его специализация не слишком уместным образом показывала, что Вторник выполняет свою работу.

Как ни иронично, но похожий вид специализации стал самым мощным источником душевных травм в моей новой жизни, основой которой стала собака. Все началось в первый же вечер, когда я зашел в магазин во время своей обычной ночной вылазки за продуктами.

— С собаками нельзя, сэр.

— Простите?

— С собаками нельзя.

Я объяснил, что Вторник — мой пес-компаньон, а не любимец, и по закону он может находиться рядом со мной где угодно. В этот магазин я заходил, наверное, раз сто, знал продавца, который вдруг принялся меня допрашивать, но впервые говорил с ним так долго.

— Ладно, ладно. Проходите, — без дружелюбия, а смирившись, произнес он. Как будто сказал: «Покупай и выметайся отсюда как можно скорее».

Этот случай меня встревожил. Я не любил привлекать к себе внимание, как и объяснять, что у меня проблемы со здоровьем. Мне и так-то неловко было заходить в магазины, потому что там слишком много закутков с плохим обзором и недостаточно выходов. Живя со Вторником в Сансет-Парке, я ходил всего в несколько мест, может, в десять, где персонал был мне знаком. Мне трудно было доверять, поэтому приятно было видеть одни и те же лица. Чтобы справиться с ПТСР, прежде всего необходимо знакомство. А в Бруклинском ветеранском госпитале ветеранам с ПТСР на каждом приеме бессовестно подсовывали нового интерна, да он еще и первым делом спрашивал:

— Ну, и что у вас болит?

Как будто никто в этой системе не понимает сути самого калечащего расстройства нынешних солдат.

Меня предали в госпитале УДВ, и в Сансет-Парке тоже предали. Вот что я почувствовал, когда знакомый продавец стал задавать мне вопросы о Вторнике. Когда такое случилось первые несколько раз, я об этом не думал. Сумел вытеснить мысли из головы, опьяненный восторгом в первые недели со Вторником. Но таких случаев становилось все больше, часто по три-четыре в неделю, и это начало меня выматывать. Люди, которым я доверял, отворачивались от меня. Несколько вопросов — это еще ничего, но меня не пустили в мою любимую бакалейную лавку. В единственном буфете, где мне было спокойно, ко мне пристал сначала продавец, принимающий заказы, а потом покупательница. Одна закусочная отказалась найти мне место. В другой с меня взяли деньги и выдали еду, но потом менеджер выставил меня. На двери был знак: «Вход с животными, исключая животных-помощников, воспрещен». Я пытался указать на это менеджеру, но он все равно меня выставил.

— Нет-нет, — говорили владельцы семейных магазинов. — Вам сюда нельзя. Одна собачья шерстинка, и меня закроют.

— Но это пес-компаньон. Он должен войти со мной.

— Нет. Собаки не по закону.

— Он моя собака-помощник. Не по закону не впускать его.

Я понимал, в чем проблема. Многие лавочники были иммигранты, говорили на очень бедном английском. Другие были продавцы с нищенской зарплатой, им бы хоть до закрытия дотянуть. Они не понимали запутанных американских законов и жили в страхе перед Нью-Йоркским департаментом здравоохранения и психической гигиены — одной из самых собакофобских санитарных организаций в стране. Но эти торгаши дискриминировали меня. Они нарушали мои гражданские права. Играли с моим рассудком. Когда у тебя ПТСР, ты зацикливаешься, разум цепляется за вопрос или образ и оживляет его раз за разом. Смерть. Увечье. Предательство. Каждый раз, входя в магазин, я вспоминал все предыдущие случаи дискриминации. Я остро чувствовал каждое предательство, начиная с недостаточного количества солдат в Аль-Валиде и кончая тем, что меня вышвырнули из буфета прошлым вечером. Знаком «С собаками нельзя» обычный мир выталкивал меня, отторгал, потому что я был надломленным, иным — я был недочеловеком.

Представьте, если б владелец магазина каждый день говорил покупателю:

— Простите, в инвалидных креслах нельзя. Нам здесь такие, как вы, не нужны.

То же самое и со Вторником: он для меня как кресло-каталка для человека с парализованными ногами. Владельцы магазинов, правительство, общество — они не хотели меня здесь видеть.

И бог бы с ними, с оскорбленными чувствами, но такие столкновения сказывались на моем здоровье. Вдобавок к ПТСР в Аль-Валиде я получил еще и травму мозга, результат моей первой контузии (потом к ней добавились еще удары по голове). Несколько лет я жил с постоянным звоном в ушах. У меня были настолько унизительные проблемы с памятью, что перед тем как выйти из квартиры, я всякий раз писал небольшую записку: куда я иду, зачем и во сколько меня там ждут. В гнетущие моменты смятения я читал эту записку почти при каждом походе в город, даже если мне и нужно-то было в магазин на углу. Помню, однажды таращился на мужчину, продававшего газеты у выхода из метро, и вдруг почувствовал, как мир начинает от меня ускользать, а потом упал со ступеней и сильно ушиб копчик. До Вторника у меня время от времени случались «отключки» — так я описал эти эпизоды своему терапевту — и я внезапно обнаруживал, что я в тридцати кварталах от дома и совершенно не могу вспомнить, как сюда попал. Далеко пришлось бы брести, особенно при том, что я серьезно хромал, опирался на трость и плелся в темпе 85-летнего старика.

Но хуже всего были мигрени. Назвать их головными болями — все равно что сравнить шутиху с атомной бомбой. Головная боль — это маленький человечек внутри черепа, силящийся выбраться. Мигрень — это две исполинские руки, которые медленно сдавливают голову до размера мячика для гольфа, усиливая боль сантиметр за сантиметром, пока наконец твой череп не взорвется пламенем, разбрызгивая мозги по комнате.

Они происходили по разным причинам, эти атомные взрывы. У меня повышенная чувствительность и к свету, и к звуку, и когда того или другого чересчур много, запускается дробилка. Иногда мне казалось, что причиной головной боли стал физический дискомфорт в спине или в колене. Порой она пробуждалась вообще на пустом месте. Но самым надежным катализатором были чрезмерное напряжение и тревога, а чаще всего беспокойство достигало такого уровня при дискриминации со стороны владельцев магазинов.

И дело было не в словесных перепалках. На гораздо более тонком уровне меня отделяли от остальных, за мной наблюдали. Например, в супермаркете рядом с моим домом сотрудник ходил за нами со Вторником по всему магазину. Не знаю, почему они посчитали это нужным, но, думаю, теперь уже вы понимаете, что для ветерана с ПТСР слежка — это сущий кошмар. Она запустила все мои симптомы: тревогу, предельную настороженность, отчужденность, гнев и, наверное, самое важное — ошеломляющее чувство неминуемой опасности и угрозы. Я был как натянутая струна и через несколько минут почувствовал давление в голове. В тот момент я понял, что мигрень неизбежна, поэтому из последних сил добрел до дома, задернул шторы, выключил свет и лег в темноте как раз в тот момент, когда череп раскололся. В этом состоянии я не мог пошевелиться. Не мог думать. Даже открыть глаза было все равно что всадить две сабли в болевой центр мозга.

При удачном раскладе мигрень длилась час-два. Эти были получше. А те, что похуже, тянулись два дня. Обычно все это время я лежал в темноте с острейшей болью и старался не двигаться. Вторник, знавший, что стоит ему всего лишь лапу положить на кровать, и мой мозг накроют ударные волны, терпеливо ждал в другой части комнаты. Помню, однажды боль была настолько мощная, что я не смог больше терпеть. Дотащился до ванной и включил ошпаривающий душ. Я слышал собственный крик, будто с огромного расстояния, но стоял под обжигающей водой минут двадцать, пока не подкосились колени — тут я понял, что сейчас потеряю сознание. Доплелся до кровати и проспал несколько часов, а когда проснулся, боли не было. Я словно выздоравливал после тяжелейшего гриппа, но на этот раз по крайней мере я был исцелен. Однако это был такой шок для моего организма, что я больше никогда не пробовал лечиться подобным способом.

Вместо этого перестал ходить в тот супермаркет. На самом деле я перестал ходить во все магазины, в которых присутствие Вторника вызывало вопросы или возражения. Я пытался ограничить такие случаи, отгородить их от остальной своей жизни, потому что, хотя 20 % времени меня терзала психическая или физическая боль, это все равно было намного лучше, чем то, что было год назад. Я не позволял неудачным дням и неприятным ситуациям (какими бы мучительными они ни были) умалять то хорошее, что появилось в моей жизни со Вторником и благодаря ему. Впервые за долгие годы я почти всегда был спокоен и уверен в своем будущем. Я не просто выживал, а начал строить новую жизнь и плодотворно трудился. Работал внештатным журналистом, мои статьи начали привлекать внимание, особенно несколько материалов о том, что публичные заявления мэра Нью-Йорка Майкла Блумберга о поддержке ветеранов не подкрепляются действиями. Вскоре меня стали приглашать высказаться о проблемах ветеранов.

Раньше мои публичные выступления были похожи на гору жирной картошки фри: отказаться я не мог, но потом чувствовал тошноту и раскаяние. В марте 2008 года, например, за восемь месяцев до знакомства со Вторником, я поехал в Вашингтон, чтобы принять участие в «Уинтер Солджер», съезде, проводившемся организацией «Иракские ветераны против войны» («Iraq Veterans Against War», IVAW). Среди присутствовавших ветеранов я оказался старшим по званию (капитаном), поэтому и согласился произнести речь перед нескольким тысячами людей — я не мог отказаться, я счел это своим долгом. Что именно я тогда говорил, представляю весьма смутно. Я сомневался, что лекарство поможет справиться с беспокойством, поэтому накачался ромом под завязку. Вот как я разбирался с проблемами тогда, если вообще решался на что-либо. После такого напряжения я почти неделю провалялся в постели.

Со Вторником публичные выступления стали другими. Он дал мне уверенность, но, что еще важнее, он дал мне тему для речи. Разве кому-то могут не понравиться истории о великолепном и отменно выдрессированном золотом ретривере? В основном я выступал в дискуссиях и на местных мероприятиях, но относился к ним серьезно, потому что среди слушателей мог быть один человек, опекун, родитель того, кто страдает от травматического повреждения мозга или ПТСР, того, чью жизнь я мог изменить. Конечно, я был чрезмерно самоуверен. Но я готовился к обсуждаемым темам. Я говорил с жаром. И еще: благодаря Вторнику чаще всего я был трезв как стеклышко. Я все равно обычно забываю, что говорил и даже предмет обсуждения, но помню девушку, которая однажды вела дискуссию. Она была красива, умна и социально ответственна, как раз такие мне нравятся.

И вот я пригласил ее на свидание. Я не был с женщиной один на один с того момента, как моя предыдущая девушка извинилась и бросила меня, оставив на память мой портрет, который сама нарисовала: половины лица нет, вместо нее колючая проволока, пистолеты и гранаты. Больше года я ни с кем никуда не ходил, даже кофе попить. Вот насколько иной стала моя жизнь с появлением Вторника. Он изменил во мне все, даже самое сердце.

Девушка согласилась встретиться со мной у моего дома в Сансет-Парке: я бы просто не выдержал целый вечер в чужом районе. Я запланировал ужин в знакомом ливанском ресторане в Бей-Ридже, до него нужно было немного проехать на автобусе. Непростая задачка, по крайней мере в моем состоянии, но вечер был особенный. Я чувствовал, что это поворотный пункт, дверь назад, в нормальную жизнь, и я собирался идти до конца.

Свидание началось идеально. Девушка была восхитительна, Вторник ей понравился, а я целый день собирался с духом для разговора и в нужный момент снова стал собой, общительным, как раньше. С ней было легко, да еще и Вторник помогал. Мне не приходилось развлекать девушку, потому что пес взял эту роль на себя. Благодаря ему у нас была тема для разговора, было чем заполнить неловкое молчание, а еще ретривер помогал мне расслабиться и наслаждаться моментом. Когда на Пятой авеню остановился автобус, мы смеялись и мило общались к обоюдному удовольствию.

Я пропустил даму вперед, как хрестоматийный джентльмен, каким меня воспитала мама, а потом поднялся вместе со Вторником на подножку.

— С собаками нельзя, — пролаяла водительница.

— А, это моя собака-помощник, — сказал я с улыбкой, ожидая, что она меня пропустит.

— Я говорю: никаких собак, сэр.

— Но это моя собака-помощник.

Она окинула Вторника взглядом, сжав губы.

— Это не собака-помощник.

— Что?

— Я говорю: это не собака-помощник, сэр.

— Нет, Вторник — моя собака-помощник. Видите, у него жилет. Видите, у меня трость.

— У собак-помощников не бывает таких жилетов. У них шлейка с ручкой, за которую можно держаться.

— Это поводырь, — возразил я, стараясь держать себя в руках. — А у меня собака-помощник для инвалидов.

— Сэр, я узнаю собаку-помощника, когда увижу, и этот пес к таким не относится.

Я вытащил мобильник.

— Тогда я звоню копам, — зло сказал я, — потому что я не сойду с этого автобуса.

Я весь взмок. Нехило. В Нью-Йорке стояла зима, градусов тридцать за окном, но у меня по загривку стекал пот. Я пытался произвести впечатление на красивую умную девушку, единственную, с которой я заговорил за последний год, но даже в автобус сесть не мог. Мало того что пришлось взять с собой Вторника. Я люблю его, но когда мужчине приходится брать с собой золотого ретривера просто для того, чтобы не съехать с катушек, этот мужчина вряд ли кажется подходящим кандидатом на роль кавалера.

Я посмотрел водительнице прямо в глаза. Я держал в руке телефон. Больше выходов не было. На свою даму я взглянуть не мог. Не мог даже голову повернуть в ту сторону, потому что знал: все пассажиры автобуса пялятся на меня, и моя одурманенная ПТСР голова начинала кружиться.

— Пожалуйста, — тихо попросил я. — У меня свидание. Пожалуйста, впустите меня.

— Нет, сэр, — громко сказала она, пытаясь меня унизить.

— Тогда я звоню в полицию, — гневно заявил я, — потому что вы нарушаете мои права. Надеюсь, вы сумеете объяснить своему начальнику, почему вы не пустили инвалида в автобус.

Она злобно посмотрела на меня, подождала полминуты, надеясь, что я отступлю, а потом рыкнула и позволила мне пройти. Меня подташнивало и, наверное, трясло, но я победил. Я все-таки сел в городской автобус.

— Держись. Луис, — говорил я себе, заняв место рядом с девушкой и усадив Вторника между коленей. — Держись.

— Ты как?

Я глубоко вздохнул, погладил ретривера по голове.

— Нормально, — сказал я. — Случается такое иногда. Правда, Вторник? Правда, мой хороший?

Я говорю с ним, когда нервничаю, даже посреди диалога.

— Мне так жаль.

— Да ладно, — сказал я.

И посмотрел на нее. Умная, красивая, понимающая. Она улыбнулась, погладила мою руку и…

— Это никакая не собака-помощник.

Я поднял голову. Это была водительница. Она разговаривала с женщиной на переднем сиденье (возможно, это была ее подруга), но нарочно повышала голос, чтобы слышал весь автобус.

— Держись, Луис.

— Надеюсь, тебе понравится ресторан…

— Я уже давно вожу автобус, — продолжала водительница, явно вознамерившись меня унизить. — Я знаю, как выглядят собаки-помощники.

Мой разум крошился.

— Думаю, тебе… э-э… понравится, тебе понравится…

— У собак-помощников шлейка с ручкой.

Это был словно голос ПТСР, включающийся в моей голове и воскрешающий в памяти предательства.

— Никакой не помощник. Помощников я знаю.

Она оскорбляла меня и даже не думала прекратить.

— Он думает, я не знаю помощников. Все я знаю.

— Я не глухой, — сказал я погромче. — У меня другая инвалидность.

Некоторые пассажиры засмеялись. Вторник повернулся и коснулся меня носом. Я обхватил его за шею, и пес прижался к моей груди. По реакции Вторника я понял, что эту фразу я прокричал. Эта водительница давила на меня, оскорбляла меня, провоцировала, чтобы я огрызнулся.

— Извините за собаку, — саркастично сказала она пассажирам на следующей остановке. — Этот мужчина утверждает, что это пес-помощник.

Я ушел в себя. Обнял Вторника и попытался задавить злость. Я чувствовал, что будет мигрень, но оттеснил ее. «Всего пара часов, — подумал я. — Пара часов, и все».

Мы добрались до ресторана, но распорядитель, знавший Вторника, в тот вечер не работал, поэтому пришлось объяснять, что это мой пес-компаньон, что ему не просто можно пройти в ресторан, а не пускать его просто незаконно. Я разозлился сильнее, чем стоило бы в такой ситуации, но беда не приходит одна. Когда я вошел, я был стеснен — хуже некуда. В голове гудели удары, от напряжения подташнивало. Такой важный для меня вечер — и все наперекосяк. В тот миг я не мог отделить вежливый отказ найти для меня место в ресторане от низких оскорблений в автобусе — или от того, как меня выставили из столовой, не успел я дожевать свой гамбургер, или от того, как владельцы магазинов, которым я доверял, сказали мне, что больше не хотят иметь со мной дела, или от того, как якобы союзники яростно напали на меня с ножами в Аль-Валиде.

Я хотел нормальной жизни. Вот и все. Нормальной жизни. Вторник вселил в меня веру, что я ее добьюсь. И я добился бы. Легко. Но само присутствие Вторника, без которого моя мечта не могла осуществиться, одновременно и отнимало у меня возможность жить, как все.

С этой девушкой мы больше не виделись. После ужина я попрощался, позвонил в транспортную службу и поехал домой (что шло вразрез с джентльменским воспитанием). Она была вежливая и понимающая, но через несколько дней прислала мне мейл, в котором написала, что не хотела бы больше встречаться. Мне и без того было нелегко впервые открыться для общения с человеком. А теперь, после этого позорища в автобусе? После того, как я едва высидел этот ужин? После отказа? С меня хватит.

Атомная бомба взорвалась в моей голове, подпитанная отчаянием и разочарованием, и мигрень была так сильна, что я несколько дней не в силах был подняться с постели. Даже Вторник не мог меня утешить. Но он каждую минуту был рядом, пока я наконец не набрался сил и не выкарабкался из постели среди ночи. Я повел пса в Рэйнбоу-Парк и бросал теннисные мячики о бетонную стену со всей злости, до изнеможения — пока мы со Вторником не задымились, как паровоз.

Только через год с лишним я осмелился пригласить девушку на свидание.


Глава 16 НАДЕЖДА И ПЕРЕМЕНЫ | Пока есть Вторник. Удивительная связь человека и собаки, способная творить чудеса | Глава 18 РУЧКА ДЛЯ ВТОРНИКА