home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 2

ЩЕНОК ЗА РЕШЕТКОЙ

Любовь никогда не ведает глубины своей до часа расставания.

Джебран Халиль Джебран[2]

Вторник был не первым псом-компаньоном, которого дрессировали в рамках программы «Щенки за решеткой» («Puppies Behind Bars»). Далеко не первым. Программа существовала уже десять лет к тому моменту, когда в 2006 году в нее включили Вторника. В тюрьмах штата Нью-Йорк тоже было несколько ее местных отделений. Заключенные проходили интенсивный двенадцатинедельный курс, а потом жили и работали с собакой порой до шестнадцати месяцев подряд. Сотни выпускников этой программы — и двуногих, и четвероногих — теперь ведут полноценную жизнь на свободе.

Воспитанники СКВП впервые участвовали в программе «Щенки за решеткой», и Вторник как раз попал в эту группу. СКВП недавно расширила круг своих клиентов, и теперь предоставляли псов-компаньонов получившим серьезные травмы ветеранам иракской и афганской кампаний, поэтому Лу с неохотой согласилась помочь заключенным. Не то чтобы она не хотела дать осужденным цель в жизни, навыки общения и полные любви отношения, которые смягчают их сердца и пробуждают в душах человечность после десятилетий, проведенных в расчеловечивающей американской тюремной системе. Конечно, это достойная цель. И раненым ветеранам она тоже хотела помочь. Только самая черствая душа этого не хочет.

Просто метод дрессировки Лу отличался от тюремной программы, и женщина сомневалась, что эти методы совместимы. Вся техника Лу основывалась на том, чтобы избегать преждевременной связи щенка с дрессировщиком, благодаря чему впоследствии создастся оптимальная связь между собакой и клиентом. А по программе «Щенки за решеткой» профессиональный инструктор появляется в тюрьме всего на несколько часов в неделю. Все остальное время собака закрепляется за конкретным заключенным, который с ней занимается. Даже живет пес в его камере. Лу считала, что если сидельцу с большим сроком дать любящего и нежного восьминедельного щенка, то преступник не удержится, обязательно встанет перед ним на колени и обнимет собаку просто за то, что она рядом.

Лу оказалась права. Я своими глазами это увидел, когда мы со Вторником приехали посмотреть на программу «Щенки за решеткой» (мы тогда уже вторую неделю занимались с ним в СКВП). Я не ожидал, что буду до глубины души тронут, но, оглядев просторный бетонный зал тюрьмы, где Вторник проходил часть обучения, я почувствовал поразительное родство с людьми, сидящими вокруг. Большинство обриты налысо, у многих татуировки на шее. Эти ребята не казались сломленными или бесчувственными. Они были очень похожи на меня и молодых солдат, с которыми я был знаком.

Представить себя в тюрьме мне совсем нетрудно. Стоит оступиться — и пожалуйста. Напиться и сесть за руль. Начать колоться. Оказаться не в то время не в том месте. Драка в баре заходит слишком далеко, кого-то убивают, вот и все. И конец. Я хочу сказать, мне приходилось убивать людей. Может, я был самым серийным из всех убийц, сидевших в зале, просто убийством этого никто не называл. В Ираке, на нашем маленьком посту в Аль-Валиде, сержант чистил винтовку, и она выстрелила. Погиб двадцатиоднолетний младший сержант. Стрелка не упрятали в тюрягу. И правильно. Настоящей причиной смерти парня было изнеможение, так что я считаю, за это преступление винить надо генералов, у которых было слишком много целей для столь малого количества бойцов. Происходят несчастные случаи. Принимаются ужасные решения. Но не бывает конченых людей. Всегда остается возможность. И каждый заслуживает второго шанса.

Заключенные вовсю пользовались удивительной возможностью. Они были изгоями, но решили снова влиться в общество и внести свою лепту. Грубые мужики, души которых смягчились благодаря общению с собаками. Они помогали дрессировать Вторника и сотни других псов. Сколько жизней они изменили? Сколько надежды и счастья подарили миру? Возместили ли они нанесенный ущерб?

Сотрудники организации «Щенки за решеткой», спонсировавшей это мероприятие, попросили ветеранов что-нибудь сказать заключенным. Нас было четверо, я последний. Когда подошла моя очередь, я проникся к ним. Всем сердцем. Это было просто небольшое собрание в бетонном зале тюрьмы, но я чувствовал: мои слова значительны как никогда.

— Вы делаете Божье дело, — просто сказал я. — Оно невероятно важно. Говорю вам, как братьям: я горжусь вашей службой. Если бы жизнь сложилась иначе, я любого из вас взял бы к себе в сержанты.

Садясь, я заметил у некоторых слезы на глазах. Я такого никак не ожидал, не от заключенных — это уж точно. Потом почувствовал влагу на щеках. От себя я этого не ожидал вообще. Возможно, подумал я, дело в собаках. Трудно быть черствым и злобным, когда у твоих ног щенок. После благодарностей можно было задавать вопросы, и я поймал себя на том, что впервые за многие годы свободно общаюсь с совершенно незнакомыми людьми. Если честно, мы так долго говорили, что большинство собак (включая Вторника) заснуло.

— А как вы удерживаете внимание щенка, когда он вот так устает? — спросил я.

— Покажи ему, Джо, — сказал кто-то.

Поднялся великан. Если бы Керли из «Трех комиков»[3] был на метр повыше, на сорок кило потяжелее, двадцать лет толкал бы штангу, подавлял агрессию и делал наколки на шее, от этого зэка его было бы не отличить.

— Мы называем это дразнилка, — сказал Джо.

И тут Татуированный Керли стал кататься и извиваться на полу перед своим щенком, непрерывно издавая громкие звуки, в том числе, я вам клянусь, классическое «ньюк-ньюк-ньюк» Керли, а еще он сделал обратный кувырок, точно как в «Поломке II». Все до единой собаки мгновенно встрепенулись и уставились на Джо, потому что этот гигант мог танцевать на полу (ну, или хотя бы дрыгаться) без перерыва поразительно долго. Когда этот Керли-Джо все-таки закончил представление, все собаки были бодры и готовы к работе.

— Вот как мы это делаем, — сказал один из заключенных.

Дразнилка. Каждый раз, когда мы в шутку деремся со Вторником, я вспоминаю этот сумасшедший танец Керли. Ночью я люблю лежа на кровати схватить пса за щеки, взъерошить шерсть и говорить ему, какой он хороший мальчик. Вторник всегда приходит в восторг и начинает прыгать на меня, ищет способ ударить в ответ, а я кусаю его за уши, как его мать когда-то, и треплю за шею, за бока или даже за хвост.

Дразнилка. Какое точное слово!

Но какая, наверное, это была глубокая перемена для Вторника. В тюрьму он попал в три месяца. Все три месяца маленький ретривер провел в строгой дисциплине. Вся его жизнь, начиная с трехдневного возраста, была распланирована. Дрессировщики делили занятия со щенком, чтобы ни к одному из них Вторник не привязался. Любви было в изобилии, только надо было ее заработать.

И вот он попал в тюрьму, куда строгий профессиональный дрессировщик приезжал всего на три часа в неделю. Весь день щенок проводил с одним «наставником», даже спал в его камере. И дразнилки устраивали не в качестве поощрения за правильное поведение, а тогда, когда ретривер отвлекался и был невнимателен. Я люблю Лу, но ни один сотрудник СКВП ни за что не стал бы дарить обучающемуся псу спонтанную, незаработанную любовь. Это сбило бы всю программу его развития. Тюрьма была совершенно иным миром.

Вторнику там понравилось. Не могло не понравиться. Это пес с умным сердцем (кто-то другой мог бы сказать, что у него дурная зависимость от человеческих эмоций), и он любит быть в центре внимания. Что бы Лу ни говорила, мне кажется. Вторник ощущал нехватку сильной связи в своей жизни, пусть и не знал, о чем именно тоскует. Когда появился человек, который все время находился рядом, ретривер начал к нему все сильнее привязываться. По общим отзывам, он был хорошим псом. Даже отличным. Быстро выучивал команды. Всегда держался возле наставника. Он был умен. Он был паинькой. Он был неотделим от соузника, но никто об этом не беспокоился. Ведь они команда, значит, так и должно быть, разве нет?

А потом, через три месяца, его наставника перевели в другую тюрьму.

Должно быть, расставаться им было тяжело. Очень нелегко расстраивать Вторника, особенно когда он смотрит на тебя своими умными грустными глазами. Наверное, наставник всплакнул и обнял пса в последний раз. Вторник стоял в дверях камеры, смотрел, как он уходит, и собачье сердце разбивалось. Если Вторнику грустно, это сразу видно: тоска растекается по всему его телу. Кажется, что он сейчас рухнет в обморок. Боль начинается в глазах, а потом уходит внутрь, развязывая все узлы. Может, кто-то скажет, что три месяца — совсем немного, но жизнь собаки коротка. Три «псиных» месяца — что два человеческих года. Это все равно что трехлетнему ребенку дать отца, который в нем души не чает, а когда малышу исполнится пять, навсегда его забрать.

Вторник был опустошен. Я знаю: он счел, что это все из-за него. Что он сделал не так? Почему его отвергли? Я почти вижу, как он стоит в дверях камеры, смотрит в коридор, хотя наставника давно увели, настолько давно, что новый дрессировщик уже потерял терпение и тянет поводок, умоляя пса идти. И Вторник наконец трогается с места, уходит от своей прежней жизни без малейшей жалобы. Уходит в новую камеру. Сворачивается клубком под койкой заключенного, понурившись и тоскуя.

Именно это и делает Вторника особенным. Я представляю себе, как молодой золотой ретривер с разбитым сердцем лежит под койкой и, думаю, даже отказывается есть. Только Вторник так может. Только Вторник принимает разрыв так близко к сердцу всего после трех месяцев вместе. Только Вторник будет ощущать потерю так глубоко. Редкое и неудачное стечение обстоятельств породило настоящую бурю неучтенных последствий. Этому ретриверу создали все условия, чтобы он с восторгом окунулся в связь между человеком и собакой. С помощью поощрений его приучили верить, что все действия хозяина — это реакция на его поведение. Вторник очень, очень чувствительный пес. Он хандрил не напоказ. Это были подлинные боль, одиночество и тоска. Десятки других собак проходили через такое и без труда перестраивались. И только Вторник совершенно пал духом. Только ради Вторника хотелось бросить все, обнять его и сказать:

— Пойдем со мной, мальчик. Я тебе дам все, что ты хочешь.

Новый наставник оказался человеком нервным. Он не был готов к такому открытому проявлению скорби, и тоска Вторника быстро начала его утомлять. Думаю, этот заключенный был нытиком вроде актера Стива Бушеми, он все время дергал поводок и повторял:

— Давай, Вторник, давай!

А потом всплескивал руками и восклицал:

— Я ни при чем! Ни при чем! Это все собака.

Из этого не могло выйти ничего путного. Вторник точнее других псов умеет оценивать людей. Он изучает тебя и все понимает. Я уже разобрался: он откликается сердцем, только если уважает. Могу представить, как Вторник вздыхал и спрашивал себя: «Как же это я так низко пал?» — когда мольбы нового наставника перешли в оправдания, а потом в жалобы. Он послушно исполнял команды на занятиях, потому что был под это заточен. Но как только дрессировка заканчивалась, пес прятался под койку и лежал там недвижно. Он скучал по своему другу. Он повесил нос и сник. Так продолжалось почти неделю.

Наконец вмешался заключенный по имени Том. Он был самым старшим в группе, больше тридцати лет отсидел за убийство с отягчающими вину обстоятельствами (от двадцати пяти лет до пожизненного). По молодости он перечитал чуть ли не все книжки тюремной библиотеки. Толкал штангу, дежурил по столовой и получил несколько образований. Но когда первое слушание по досрочному освобождению окончилось ничем, Том прекратил из кожи вон лезть, чтобы сделаться лучше, и начал примиряться со своей судьбой. К тому времени, как начала действовать программа «Щенки за решеткой», он большую часть времени проводил в камере или перед телевизором.

— В тюремной системе чувства приходится отсекать, — сказал он. — Иначе не выживешь, потому что здесь очень тяжело. Но, знаете, собаки снова сделали меня человеком.

К моменту появления Вторника Том выдрессировал шестерых псов, немецких овчарок, и все они сдали курс дополнительной дрессировки. Все они сейчас работают в этом большом мире, стараясь сделать его лучше. Это большая редкость. Лу Пикар и ее «Собаки-компаньоны Восточного Побережья» добиваются успеха в 80 % случаев, но во многих организациях по дрессировке псов-помощников программу оканчивает меньше половины животных. Не хочу сказать о них ничего плохого — статистика просто отражает высокую сложность курса. Собаки-компаньоны — это элита, они должны во всем подтверждать свой статус. Понятно, почему Том гордился своим рекордом — 6:0. Таких показателей не было ни у одного заключенного его колонии. В закрытом тюремном мире успех — социальная валюта, рекорд принес Тому уважение соузников, они прислушивались к нему и, что самое главное, не трогали.

Другие заключенные не верили, когда Том предложил взять Вторника.

— Зачем рисковать рекордом ради спятившего пса? — спрашивали они. — Никудышная собака.

Им казалось, что из Вторника уже ничего не слепишь. Он лодырь. Сломленный полугодовалый щенок. Никто, кроме Тома, не верил, что пес выкарабкается. Хотя и он сомневался.

— Момент выпал удачнее не бывает, — признался он.

Предыдущая собака Тома, немецкая овчарка, незадолго до этого сдала нормативы и стала служить в Министерстве национальной безопасности ищейкой, специализирующейся на взрывчатке, и рекордсмен весь извелся без пса.

— …знаете, собаки снова сделали меня человеком.

Том не пытался подольститься ко Вторнику. Не дергал за поводок. Вместо этого он залез под койку «Стива Бушеми» и лег с ним рядом. Тогда в песике было всего семь кило, а не тридцать семь, как сейчас, так что места для двоих как раз хватило. Том касался его лап, иногда чесал за ушами, но большей частью тихонько лежал, не говоря ни слова. Когда три часа спустя он поднялся. Вторник тоже встал и пошел следом в новый дом. Поставил передние лапы на койку Тома, принял поглаживание по голове и «хорошего мальчика», а потом лег в конуре в углу камеры.

С тех пор Вторник хвостом ходил за Томом. Шел рядом во время прогулки, пускал слюни на его колено в телевизорной комнате. Когда Том ложился спать, Вторник подходил, тыкался носом, а потом сворачивался в своей конуре. Во дворике, где вообще-то нужно было заниматься дрессировкой, щенок запрыгивал на скамью и жался поближе к наставнику. Никто, даже Том, никогда подобного не видел, У Вторника такие грустные глаза, особенно если его чем-то обидят. В семь месяцев он выглядел, наверное, совсем как брошенный ребенок. Да он и был таким. Когда я думаю о маленьком Вторнике, то отчетливо вижу, как это воплощение любви и невинности узнает, что такое боль.

Другие заключенные стали называть Вторника рохлей.

— Что ты будешь делать с этим слабаком, Том? — язвили они, выгуливая здоровенных «немок». — Возьми себе настоящую собаку.

Они ставили все, что у них было, — сигареты и шоколад, на то, что из Вторника ничего не выйдет.

Тому было все равно. Он верил в этого пса. Конечно, щенок был ранимый, но ведь умный и чуткий. Тому было шестьдесят, полжизни он провел за решеткой, так что знал, что спешить незачем. На то, чтобы разбить сердце или совершить преступление, хватит и мгновения. А преображение требует времени, особенно душевное, так что Том был готов таскаться с прилипалой-Вторником и сносить незлые насмешки молодых парней: он по опыту знал, что старый пес всегда знает, как ему лучше всего взобраться на вершину, даже если мышцы одряхлели и лапы уже не те.

Вторник был упрям, но нельзя было допустить, чтобы его отсеяли, так что Том обучал щенка командам. Наставник не перетруждал подопечного. Он видел и собак, и людей, которые надорвались из-за слишком упорной работы. Том нагружал Вторника медленно, но неуклонно, стараясь, чтобы псу было интересно заниматься, однако и через месяц обучения подвижек заметно не было. Вторник смотрел, слушал слова, брови прыгали, но его грустные глаза говорили: «Зачем? Зачем напрягаться?»

— Он все знал, — рассказывал Том, — но не реагировал. Просто не хотел ничего делать.

Для обучения — служебной собаки ли, бухгалтера, солдата — необходимо желание. Чтобы научиться, нужно желать успеха. На этом основан метод Лу Пикар: выполнение задания должно приносить счастье. У собак работа и награда связаны неразрывно — это записано в генах. Они стайные животные и судят друг друга на основе полезности поступков для группы — это заложено природой.

А у Вторника связь между работой и наградой разорвалась. Он рассуждал примерно так: я шесть месяцев выполнял команды. Я был хорошим псом. И что я за это получил? Меня передавали из стаи в стаю, а когда наконец приняли, то тут же отвергли.

Через несколько недель Том понял, что дрессировать Вторника обычным способом не получится. Он все думал и думал над этим, а возможно, сожалел о проигранных сигаретах, и вдруг однажды взгляд его упал на надувной бассейн в тюремном дворе. Этот бассейн приобрела организация «Щенки за решеткой» — его использовали при дрессировке в качестве награды. Глубина бассейна была метр двадцать, собаки в нем так и кишели, но Том подумал: «Почему бы и нет? Что я теряю?»

На следующее утро он встал рано, пока не поднялись другие дрессировщики со своими подопечными. Как всегда, Вторник тут же вскочил и отправился с наставником во двор. Там он наблюдал, как Том спускает воду в бассейне, чтобы глубина была всего в несколько сантиметров. В бетонном тюремном дворе уже было жарко, так что Вторник подчинился без раздумий. Когда Том велел: «Запрыгивай», — пес шагнул в воду.

— Вылезай.

Вторник послушался.

— Запрыгивай.

Пес умчался к дальнему краю бассейна.

— Вернись, Вторник, — засмеялся Том.

Вторник послушался. Задачей наставника было раскрепостить ученика, дать ему побыть собакой, не думая о работе, но Вторник смотрел на Тома с таким энтузиазмом, что дрессировщик скомандовал:

— Сидеть.

Ретривер сел. А потом улыбнулся широкой собачьей улыбкой — язык вывален, губы загибаются чуть не до самых глаз.

— Лежать.

Вторник распластался в воде.

— Справа.

Вторник подпрыгнул и скачками подбежал к краю. Том расхохотался.

— Ах ты хитрюга! — Том подтащил шланг к бассейну. — Хочешь, чтобы я еще налил?

Вторник целеустремленно направился к шлангу.

— Стоять.

Вторник послушался.

— Справа, — приказал Том, когда воды уже было сантиметров тридцать. Вторник замер справа от наставника, глядя строго вперед, плечо у ноги дрессировщика — ровно так, как положено.

— Пойдем.

Вторник не колебался ни секунды. Прошел вдоль бортика бассейна рядом с Томом. К тому времени, как собрались другие собаки, вода плескалась на отметке 90 см, а Вторник бесновался в бассейне, ловя мячик (этот мячик Том всегда использовал, когда учил собак команде «апорт»).

— Что это со Вторником?

— Шоколадку гони, — потребовал Том, протягивая руку за выигрышем.

— Рано еще. Рано. Ему еще много чего надо выучить.

Поначалу Вторник по большей части занимался в бассейне, но через несколько дней уже нарезал круги рядом с Томом по тюремному двору, точно так же, как с первым наставником. Проблема была только в одном: каждый раз, когда кто-нибудь что-нибудь бросал в бассейн, Вторник сигал следом. Немецкие овчарки залезали в бассейн, чтобы принести предмет, и тут же рядом плюхался молодой ретривер, разбрызгивая воду повсюду в надежде первым добраться до игрушки. Теперь те, кто называл щенка слабаком, кричали Тому:

— Эй, угомони свою собаку!

— Все под контролем, — отвечал Том с улыбкой. — Просто это его бассейн. Может, просто твой пес слишком робкий?

Вот так с помощью повидавшего виды, но мягкого наставника слабак превратился в короля бассейна, вожака тюремного двора и первого ловца чужих игрушек.

— С помощью бассейна я пробил лед, между нами появилась связь, и Вторник был готов делать для меня все, что угодно. Учить его было проще простого. Не работа, а праздник.

Правильно, дело в связи. Как же иначе?

— Я привязывался к каждому псу, с которым работал, — признался Том.

Когда первая его собака сдала экзамен, сердце Тома разбилось, но он держал себя в руках: не хотел устраивать истерику на глазах у других. Вторую свою собаку, поводыря, он дрессировал год и четыре месяца и разрыдался, когда ее забрали. Другие заключенные над ним смеялись — по крайней мере, пока сами не оказались на его месте, но Тому было все равно. Он заплакал впервые за двадцать лет и… почувствовал себя человеком.

Со Вторником расставаться было, пожалуй, труднее всего. Он был таким любящим псом. Да, он не мог без друга, но при этом всегда был рядом, чтобы помочь. И это было важно, потому что Том взял Вторника не из прихоти. Ему нужно было на что-то отвлечься, ведь через пять месяцев после того случая, когда они вместе лежали под койкой «Стива Бушеми», должно было состояться слушание по условно-досрочному освобождению. Как сказал Том, месяцы, предшествующие этому слушанию, — самое ужасное в жизни заключенного. Тюрьма — это сама монотонность, отупляющее разум и разрушающее душу ничто, и единственной наградой может стать свобода. Большинству парней впаяли кому сколько полагается лет. Но не Тому. У него было пожизненное. Ему предстояло слушание, а это всегда лотерея. И это очень сложно. Особенно, когда Тому казалось, что шанс на освобождение один на миллион.

— Бывало, парни проходили слушание без сучка без задоринки и их освобождали, хотя они недавно избили тюремщика, — говорил он. — А у других и рекомендации, и сертификаты всевозможных программ, но они не получали условно-досрочного.

Здесь ничего не зависит от тебя. Так говорят заключенные. Все зависит от того, хорошо ли члены комиссии провели предыдущий вечер.

Поэтому в ожидании слушания они нервно мерят шагами свои камеры. И беспокоятся. И начинают спорить, потому что они на грани срыва. И тревожатся, что эти свары могут насторожить комиссию. И снова огрызаются, потому что не могут пропустить мимо ушей последнюю реплику. Они силятся привести мысли в порядок — как на бумаге, так и в голове, — хотя и не верят, что это хоть как-то поможет. Но ощущение беспомощности, ощущение, что ты — всего лишь номер, которого ты даже не знаешь, — выматывает и не дает покоя. Такое состояние не просто мешает собраться, оно разъедает саму твою жизнь. Я долгие годы отгораживался от других, как сумасшедший, копался в своих ранах, — так что мне-то можете поверить, я знаю, каково этим ребятам. Раз за разом думаешь об одном и том же, но ничего не можешь сделать и зацикливаешься на том, что ты изолирован и окружен безликой системой. Это быстро приводит к срыву, злобе и отчаянию. Ожидающие слушания заключенные говорят, что последняя пара месяцев — это настоящая агония, а короткое, бесстрастное слушание — как облегчение независимо от результата.

Вторник был не только способом отвлечься — Том получил идеального компаньона. Когда хозяин нервничает, большинство собак копирует его поведение и начинает тревожиться. Но Вторник не такой. Этот пес как противовес — он делает прямо противоположное, чтобы сохранить баланс в отношениях. Когда Том нервничал. Вторник обретал спокойствие. Когда Том становился рассеянным, пес сосредоточивался. Ретривер знал, что наставник в нем нуждается, и я думаю, это желание помочь — наравне с бассейном — помогло собаке снова вернуться к занятиям. Иначе говоря, Вторник решительно настроился на успех — не ради себя, но ради друга.

Он сосредоточился на командах. Прекратил натягивать поводок. Перестал обращать внимание на бассейн — вместо этого вприпрыжку бежал рядом с Томом. Близилась дата слушания, ночи становились все длиннее, и Вторник начал запрыгивать на койку а Том все чаще и чаще позволял ему остаться. Когда в телевизорной ретривер клал голову наставнику на колено, заключенный знал: теперь это не просто потому, что несчастному одинокому песику захотелось тепла, — нет, Вторник хотел показать, что у Тома есть друг.

И вот долгожданный день настал. Постучали охранники. Том в последний раз обнял Вторника, почесал ему шею и отправился навстречу судьбе. Он обернулся. Ретривер сидел в камере и смотрел мужчине вслед своими нежными умными глазами. Когда через несколько часов Том вернулся, то застал Вторника там же и в той же позе. Получив извещение о результатах слушания, заключенный потерял самообладание. Он обнял Вторника, который, конечно же, был рядом с ним, и поблагодарил пса за его службу. Даже после тридцати лет отсидки он не был сломлен, в отличие от многих других зэков. Он не был озлоблен ни на систему, ни на себя.

— Тюремная система могла бы победить меня только в одном случае, — сказал Том, — если б она заставила меня ненавидеть. Но со мной рядом были собаки и все такое, и ни о какой ненависти не могло быть и речи.

Выйдя за ворота, где ждала жена, мужчина без заминки легко обнял ее — потому что долгие годы работал над отношениями. Том — редкая птица в современной тюремной системе: он абсолютно свободный человек.

Сейчас у него свой бизнес, вместе с женой они дрессируют собак. Том специализируется на трудных псах (особенно на питбулях), которых другие отчаялись выучить. Он понимает, что каждый заслуживает второго шанса, а если приложить любовь и терпение, то почти любое животное может добиться успеха. В конце концов он кардинально изменил собственную жизнь. Десять лет он отдавал долг обществу, дрессируя служебных собак и ищеек, которые находят взрывчатку. Как сказал Том, «это вправило мне мозги и помогло настроиться на лучшее». Выйдя из тюрьмы, мужчина знал, что его ждет успех. У него был идеальный рекорд — 7:0. В конце концов он же вернул к жизни Вторника — самую грустную собаку во дворе.

А что же Вторник?

Он вернулся в СКВП. Один. Снова.


Глава 1 МАТЕРИНСКАЯ ЛЮБОВЬ | Пока есть Вторник. Удивительная связь человека и собаки, способная творить чудеса | Глава 3 БРОШЕННЫЕ МАЛЬЧИКИ