home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


19

Он взял ее спустя одну или две недели и воспринял свою победу как чистую случайность, на которую безусловно не имел никаких прав. Это была не более чем взаимная уступка — «пусть будет так», поскольку оба понимали, что не созрели для настоящей любви и поэтому ждать ее бессмысленно. Если поначалу их встречи имели свежий налет импровизации, то впоследствии превратились в убийственно тоскливые сидения в кафе и прогулки, это порождало скуку и безразличие, и в конце концов однажды вечером Ами позволила отвести себя наверх в его комнату и послушно и безучастно разделась. Он помогал ей с чинной вежливостью, которая с самого начала лишила ситуацию всякой романтики, но в то же время помешала ей выродиться в обыкновенное свинство. На самом деле перед его внутренним взором Ами уже давно была раздета, так что пока она снимала одежду, писатель испытал почти такое же хладнокровное удовлетворение, как и ученый, который создал теорию и убедился, что она соответствует действительности. Спустя несколько часов Ами покорно ушла, он проводил ее на улицу и видел, как ее силуэт постепенно стирается вечерними сумерками. Медленно поднимаясь по лестнице, он вдруг почувствовал, что на этот раз увяз основательнее, чем обычно, что-то в поведении Ами при прощании подсказывало ему: это не первый и не последний раз и она наверняка вернется. Они обнаружили, что подходят друг другу: оба были неспособны на глубокое чувство, но в то же время достаточно благоразумны, чтобы это сознавать. Они пытались на свой лад находить удовольствие друг в друге; он все глубже и глубже постигал ее не слишком сложную натуру, а она не чувствовала себя одинокой. Отсюда впоследствии родилась взаимная симпатия, можно было бы даже назвать это любовью, поскольку приступы ревности составляли важную ее часть, симпатия, которая заставляла их искать общества друг друга и проводить вместе несколько часов. Писатель вспоминал, что всегда скучал в обществе Ами. Но они быстро нашли выход — алкоголь, поэтому он и играет такую большую роль в этой истории. (Это ни в коей мере не опошляло их отношений и не являлось признаком импотенции, а играло для них ту же роль, что поход в кинематограф для иных влюбленных пар. Опрометчиво предполагать, что тех привлекает лишь темнота зала. Любое чувство следует подкармливать чем-то «новеньким», чтобы оно не ссохлось до привычки.)

Другим выходом была страсть Ами к поездкам на автомобиле. Она заставляла писателя отправляться с ней на прогулки за город, при этом сама усаживалась рядом с шофером, а он пребывал в одиночестве сзади и следил, как счетчик неумолимо вытягивает одну марку за другой из его бумажника. Ами обычно снимала шляпку, и волосы развевались, закрывая ее лицо, которое делалось тем оживленнее и моложе, чем выше становилась скорость автомобиля. Скорость неизменно приводила Ами в восторг, она целиком отдавалась наслаждению и совершенно забывала о своем спутнике, трясущемся на заднем сиденье. Обычно они останавливались у какого-нибудь придорожного ресторанчика, выпивали по чашечке кофе и прогуливались по окрестностям. Оба не умели любоваться природой, она была для них совершенно чуждой и не пробуждала ничего, кроме чисто эстетического наслаждения, которое, в свою очередь, могло вызывать совершенно неожиданные настроения. При виде рощицы или заросшего пруда они теряли ощущение безопасности, которое сопутствовало им в городе, и чувствовали себя растерянными и испуганными среди всех этих стволов. Чтобы скрыть страх, они лгали друг дружке, говоря, как прекрасно оказаться вот так вдали от пыльных улиц и ступать по мягкому упругому мху. Они повторяли это так часто, что, вернувшись в город, почти верили в это сами, и однажды в воскресенье решили уехать на целый день. К счастью, в тот день пошел дождь, и запланированная поездка так и осталась заманчивой иллюзией, превратившись в излюбленную тему разговоров, когда писатель усаживался в шезлонге в комнате Ами, а она полулежала, свернувшись, подле него с длиннющим мундштуком в губах.

Но потом разговор прерывался, и комната наполнялась прозрачной тишиной, которую оба боялись спугнуть. Ами придвигалась к писателю, страшась вызвать малейший звук, и клала голову ему на колени. Двое замерзших людей, пытающихся растопить ледяную корку, которая отгораживала их от остального мира. Писатель осторожно гладил девушку по волосам и, поскольку она не шевелилась, скоро забывал о ней. Он ни о чем не думал, просто следил, как некие образы рождались и гасли в его сознании, никак на них не реагируя. Однажды он увидел перед собой лицо Бригитты, и его пальцы почувствовали, что у нее такие же мягкие волосы, как у Ами. Отдавшись внезапному порыву страсти, писатель наклонился поцеловать Бригитту, но встретил удивленный и вместе с тем готовый ответить на его порыв взгляд Ами и бросился в прихожую за сигаретами, что лежали у него в кармане пальто. Так он объяснял свой поступок Ами, а на самом деле, Бог знает по какой причине, кинулся к зеркалу и едва не отпрянул, увидев растерянное полубезумное лицо, которое в нем отразилось. После этого писатель весь вечер исподтишка подозрительно наблюдал за Ами, словно хотел убедиться, что это в самом деле она, а когда они легли в постель и ее голова лишь слабо светилась на подушке, он вопросительно склонился над ней, так что она в испуге села и приложила ладонь к его лбу: не пей так много, а то у тебя начинаются видения. Он рассмеялся в ответ. Но тут же увидел, что на него глядят широко расставленные глаза Бригитты, и поспешил спрятать голову на груди Ами, которую та, желая его успокоить, подставила, прошептав с материнской нежностью: «Я здесь». Но писатель не скоро успокоился, часы с явным призывом тикали на столике, и он все время пытался вспомнить нечто очень важное, а когда наконец вспомнил, увидел перед собой залитый солнцем пляж, а на нем — Бригитту в купальном костюме; она зарывала ноги в песок.


предыдущая глава | Вдребезги | Эпилог