home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 13

О-Куни злорадно думала о том, что настырный негодяй Коскэ, знавший о ее сговоре с Гэндзиро, нынче же ночью умрет от руки господина, как вдруг к ней вошел Иидзима и сказал:

— Куни, Куни, что я наделал! Правду говорят: «Семижды поищи у себя, а тогда только подозревай». Пропавшие деньги нашлись! Место, где прячешь дома деньги, надо время от времени менять, вот я и перепрятал их и совершенно забыл об этом. Очень сожалею, что переполошил всех. Но деньги нашлись, радуйся же!

— Ой, как хорошо! — воскликнула О-Куни. — От души поздравляю вас.

Про себя она считала, конечно, что поздравлять тут не с чем. Она была весьма встревожена и озадачена. В самом деле, как они могли найтись, эти пропавшие деньги?

— Зови сюда всю прислугу, — приказал Иидзима.

О-Куни позвала О-Такэ и О-Кими, и те, узнав, что произошло, тоже поздравили господина.

— Позвать сюда Коскэ и Гэнскэ, — распорядился Иидзима.

Служанки наперегонки побежали в людскую.

— Коскэ! — закричали они. — Гэнскэ! Господин зовет!

Услыхав это, Гэнскэ встрепенулся.

— Слушай, Коскэ, попроси прощения. Деньги, видно, ты не крал, да что поделаешь, кошелек-то нашли в твоем ящике, значит, такая уж у тебя судьба. Попроси прощения, ладно?

— Хорошо, хорошо, — проговорил Коскэ. — У меня есть что сказать господину, когда он занесет меч. И, думается мне, ты тоже обрадуешься, когда услышишь,

— Что уж мне радоваться, — вздохнул Гэнскэ. — Ну, пойдем, господин ждет нас.

Они вышли из людской и остановились перед верандой.

— Коскэ и Гэнскэ, — сказал Иидзима. — Подойдите ко мне.

— Господин, — торопливо сказал Гэнскэ, не трогаясь с места. — Я сейчас по-всякому говорил с Коскэ у нас в людской. Не воровал он, по-моему, господин. Вы, конечно, совершенно справедливо изволите гневаться на него, но позвольте покорнейше просить вас, господин, отложить казнь до следующего двадцать третьего числа…

— Погоди, Гэнскэ, — сказал Иидзима. — Коскэ, подойди сюда.

— Казнь будет в саду? — осведомился Коскэ. — Позвольте постелить рогожу, чтобы не залить все кровью.

— Поднимись на веранду.

— Слушаюсь… Значит, казнь будет на веранде. Это неслыханная честь. Благодарю вас, господин…

— Мне неприятно, Коскэ, что ты говоришь так, — сказал Иидзима. — Слушайте, ты, Гэнскэ, и ты, Коскэ. Я виноват перед вами. Деньги нашлись, я вспомнил, что перепрятал их в другое место. Радуйтесь же. И я рад, ведь не было бы мне прощения, если бы я заподозрил чужих людей, а не собственных слуг. Я прошу вас извинить меня.

— Так деньги нашлись, — радостно вскричал Коскэ. — Значит, я больше не вор? Меня больше не подозревают?

— Да, — сказал Иидзима. — Тебя никто не подозревает. Я совершил оплошность.

— Благодарю вас, господин! Я всегда был готов умереть от вашей руки, но каково идти на смерть с мыслью о том, что вы считаете меня вором! А теперь я чист от подозрений! Казните же меня!

— Я поступил опрометчиво, — возразил Иидзима. — И хорошо еще, что ты мой вассал. Будь на твоем месте кто-нибудь из моих друзей, мне пришлось бы вспороть себе живот… Даже этого, может быть, оказалось бы мало. Мне стыдно, что я так глупо обвинил своего верного вассала. — Иидзима низко склонился перед Коскэ, уперев руки в половицы. — Прошу твоего прощения.

— Не надо, господин, — проговорил Коскэ. — Я не заслуживаю этого… Какая радость, правда, Гэнскэ?

— Еще бы! — сказал Гэнскэ.

— Гэнскэ, — торжественно сказал Иидзима. — Ты же подозревал Коскэ и даже бил его! Проси у него, прощения!

— Конечно, — с готовностью сказал Гэнскэ. — Прости и меня, Коскэ, прошу тебя…

— И ты тоже хоть чуть-чуть, а подозревала Коскэ, не так ли, Такэ?

— Не то чтобы подозревала, — сказала О-Такэ, — а просто думала, что непохоже это на нашего Коскэ… Самую малость подозревала.

— Вот и проси прощения. И ты тоже, Кими!

Служанки извинились перед Коскэ и поздравили его. Тогда Иидзима повернулся к О-Куни.

— Слушай, Куни, — строго сказал он, — Ты подозревала Коскэ сильнее всех. Ты пинала его и била. Проси у него прощения… Что же ты? Даже я извинялся, кланяясь ему до земли! Тебе же надлежит извиниться еще более учтиво!

О-Куни была вне себя от разочарования и злости. Ее замысел снова сорвался. Мало того что нашлись деньги, ее еще заставляют просить извинения у этого Коскэ! Обида была нестерпимой, однако делать было нечего.

— Прости, пожалуйста, Коскэ, — пробормотала она. — Я очень виновата перед тобой…

— Это все пустяки, — сказал, усмехаясь, Коскэ. — Деньги нашлись, и хорошо. Я-то думал рассказать кое-что господину перед смертью…

Иидзима поспешно перебил его:

— Не надо, Коскэ, ничего не рассказывай. Молчи, если любишь меня.

— Не буду, извините, господин, — сказал Коскэ. — Но вот какое дело. Если деньги нашлись, то как попал в мои вещи кошелек?

— Как! — воскликнул Иидзима. — Разве ты не помнишь? Ты как-то сказал, что тебе хотелось бы иметь какой-нибудь старый кошелек. Я тогда и подарил тебе этот…

— Да не говорил я…

— Ты сказал, что тебе нужен кошелек!

— Да на что мне, дзоритори, шелковый кошелек?

— У тебя скверная память, друг мой.

— У вас память еще хуже моей! Вы забыли даже, куда перепрятали сотню золотых…

— Это тоже справедливо. Одним словом, все кончилось хорошо, и пусть всех угостят чашкой гречневой лапши.

Иидзима не сомневался в верности Коскэ. Деньги действительно пропали, но он знал, что Коскэ не мог их украсть, и показал О-Куни другой сверток с золотом. Дело было таким образом улажено, и если Иидзима любил Коскэ, то Коскэ готов был пойти на смерть за господина в любой момент. Кончился месяц, наступило третье августа. Завтра господин свободен от службы и хочет отправиться с Гэндзиро ловить рыбу на Накагаву… Сегодня ночью Гэндзиро, разумеется, опять заберется к О-Куни. Коскэ был уже сам не свой от беспокойства. «Если мне не удастся уговорить господина отказаться от рыбной ловли, — думал он, — я подстерегу этого мерзавца Гэндзиро в коридоре у лестницы на второй этаж. Коридора ему не миновать, поскольку О-Куни спит на втором этаже. Я заколю его, затем кинусь наверх и прикончу О-Куни и там же, не сходя с места, вспорю себе живот. Тогда, конечно, не будет ни шума, ни огласки…» Так Коскэ хотел отблагодарить своего господина за все благодеяния, но прежде следовало попытаться отговорить его от завтрашней рыбной ловли.

— Господин, — сказал Коскэ, — вы все-таки собираетесь завтра на Накагаву?

— Да, — ответил Иидзима.

— Покорно прошу простить меня за настойчивость, но я опять беру на себя смелость просить вас отказаться от этого намерения. Ведь мы только что похоронили барышню…

— Слушай, Коскэ, — сказал Иидзима. — Я очень люблю рыбную ловлю, а других удовольствий у меня в жизни нет. Почему я должен отказываться от этого? Ты знаешь, как я устаю на службе.

— Нельзя вам развлекаться возле воды, — убеждал Коскэ. — Ведь вы не умеете плавать… Ну ладно, раз уж вы так твердо решили, позвольте мне завтра сопровождать вас. Возьмите меня с собой…

— Да ты же рыбную ловлю терпеть не можешь! Никуда я тебя с собой не возьму. И что за склонность портить мне удовольствие! Отстань от меня, пожалуйста.

— Тогда придется со всем сегодня покончить, — пробормотал Коскэ. — Благодарю вас за ваши милости, господин мой.

— Что-что?

— Простите, это я о своем… Я вот что хотел сказать вам, господин. С первого же дня, когда я пришел к вам, вы отличали меня своей благосклонностью на зависть всем другим, и этого я не забуду после смерти. Когда я умру, я стану призраком и буду охранять вас от всяких бед… И вот еще что. Прошу вас, кушайте поменьше водки. Без водки вы почти глаз не смыкаете, а когда выпьете, спите как убитый. Оно конечно, водка помогает рассеяться, поэтому кушайте понемногу на здоровье, но не напивайтесь допьяна, ведь как бы хорошо ни владели вы мечом, злодей вас в таком состоянии возьмет голыми руками… Вот о чем беспокоюсь я больше всего!

— Не смей говорить мне таких вещей, — сердито сказал Иидзима. — Поди прочь.

Коскэ поднялся и пошел из покоев, но при мысли о том, что он видел сейчас господина в последний раз, он остановился, не в силах уйти, и снова взглянул на Иидзиму. Глаза его были полны слез. Иидзиме это показалось странным. Он скрестил руки на груди и на некоторое время задумался, склонив голову. А Коскэ направился в прихожую, взял пику, висевшую над входом, и осмотрел ее, снявши чехол. Наконечник пики был весь красный от ржавчины. Коскэ спустился в сад, принес точило и принялся затачивать наконечник. За этим занятием его застал Иидзима.

— Что это, Коскэ? — с любопытством осведомился он. — Что ты делаешь?

— Это пика, — сказал Коскэ смущенно.

— Я спрашиваю: зачем ты точишь ее?

— Да уж слишком она ржавая. Даже в наше спокойное время в дом могут ворваться какие-нибудь бандиты, так разве такой пикой с ними управишься?.. Вот я и решил привести ее в порядок, благо мне сейчас все равно делать нечего.

Иидзима усмехнулся.

— На что же ты годишься, — если не можешь проткнуть человека ржавой пикой? Если у тебя рука мастера, ты самой ржавой, самой тупой пикой пробьешь железную доску толщиной в палец… Так стоит ли точить? Тем более что ненавистного тебе человека лучше всего убивать именно ржавой пикой. Ему больнее, а тебе приятнее…

— Ваша правда! — проговорил Коскэ, пошел и повесил пику на место, а Иидзима вернулся в свои покои.

Вечером явился Гэндзиро, и было устроено пиршество. О-Куни распевала нагаута,[135] подыгрывая себе на сямисэне не то «Весенний дождик», не то еще что-то. Сидели до часа Крысы, по-нынешнему до полуночи, а затем отошли ко сну. Постель для Гэндзиро устроили в гостиной, завесив сеткой от комаров, что же касается О-Куни, то она поднялась в спальню на втором этаже. Когда в доме ночевали гости, она всегда ложилась на втором этаже, так было удобно для Гэндзиро, если бы ему вздумалось забраться к ней. Потянулись ночные часы, в доме все стихло. Коскэ, обмотав лицо полотенцем до самых глаз, затянутый плоским оби по синему переднику, с пикой под мышкой, тихонько выбрался во двор, раздвинул в двух местах щиты коридора, спрятался в клумбе и, засунув пику под полу, стал ждать. Колокол пробил четвертую стражу. Это был колокол на Мэдзиро, он всегда бил немного раньше времени. С шорохом раздвинулись сёдзи, и кто-то в ночном кимоно, осторожно ступая, появился в коридоре. Коскэ вгляделся, вытянув шею. «Гэндзиро, конечно», — подумал он. В коридоре было темно, лишь слабый свет ночника падал на сёдзи, и различить черты лица человека было невозможно. Но человек этот крался к лестнице на второй этаж, и Коскэ больше не сомневался. Он пропустил его мимо себя и молча, изо всех сил ударил пикой через щель между щитами, целя в бок. Удар пришелся точно. Человек пошатнулся, ухватился правой рукой за древко и, выдернув наконечник из своего тела, отпихнул пику. Толчок опрокинул Коскэ на спину. Не выпуская из руки окровавленное древко, человек, шатаясь и спотыкаясь, спустился во двор и сел на каменную ступеньку.

— Коскэ, — хрипло сказал он, — выходи в сад, Коскэ…

Услышав этот голос, Коскэ ахнул. Перед ним был не Гэндзиро. Он проткнул бок своему господину и благодетелю. Он был так ошеломлен этим, что не мог даже плакать, голова его шла кругом, он только заикался и вскрикивал.

— Пойдем, Коскэ, — проговорил Иидзима.

Он все старался зажать рану рукавом, но кровь хлестала через руку и лилась на землю. Он поднялся и, опираясь на пику, побрел по плитам садовой дорожки к живой изгороди, отделявшей сад от храма Кэнниндзи. Коскэ, у которого от горя и ужаса отнялись ноги, полз за ним на четвереньках. Они остановились у цветочной клумбы.

— Какая ошибка… Какая ошибка!.. — бормотал Коскэ.

— Сними с меня пояс, Коскэ, и перевяжи рану, — приказал Иидзима. — Живее.

Но у Коскэ так тряслись руки, что он ничего не мог делать. Иидзима сам перевязал свою рану, крепко прижал ее левой рукой и без сил опустился на каменные плиты, Коскэ заплакал.

— Что я натворил, господин! Что я натворил! — повторял он.

— Тихо, — сказал Иидзима. — Нельзя допустить, чтобы об этом узнали. Что, хотел проткнуть Миянобэ Гэндзиро, да обознался и проткнул Хэйдзаэмона?

— Страшную беду я натворил, — сказал Коскэ. — Но теперь я вам все расскажу. Служанка О-Куни и ваш сосед Гэндзиро давно уже находятся в преступной связи. В прошлом месяце, ночью, когда вы были на дежурстве, Гэндзиро пробрался в спальню О-Куни… Мне тогда случайно удалось подслушать их разговор… Они решили извести вас, господин, утопить на рыбной ловле, как раз завтра на Накагаве… А потом они хотели обратиться к начальнику хатамото, чтобы сделать Гэндзиро вашим наследником и зажить припеваючи. Слушая все это я не выдержал и невольно застонал от злости. О-Куни увидела меня, я мы с нею стали ругаться, но тут вышел Гэндзиро и показал мне ваше письмо, в котором вы просили его зайти и починить рыболовную снасть… Этим он припер меня к стене, а затем избил обломком лука так, что до сих пор у меня шрам на лбу виден. Я было хотел на следующий же день все открыть вам, но какие у меня были доказательства? Подслушанный разговор? Положение Гэндзиро не сравнить с моим, меня бы просто выгнали из дома. И я все затаил в своем сердце, надеясь только на то, что мне как-нибудь удастся отговорить вас от поездки на Накагаву. Но вы не послушались меня, господин. Мне оставалось только убить прелюбодеев и покончить с собой. Так я думал спасти вас от беды, и вот что из этого получилось!.. Все обернулось против моих намерений. Страшная ошибка! Думал отомстить за своего господина, а вместо этого убил его! Да неужто нет ни богов, ни Будды на свете? Несчастная моя судьба… Простите меня, господин мой!

С этими словами Коскэ упал на колени и склонился перед Иидзимой, уперев руки в каменную плиту. Иидзима, корчась от мучительной боли, проговорил:

— Во мне, недостойном, ты почитал своего господина, и я тебе благодарен. И хотя мы с тобой заклятые враги, смерть от пики в твоих руках является для меня лишь справедливым возмездием. Поистине, нельзя безнаказанно отнять у человека жизнь!..

— Что вы говорите, господин? — испуганно спросил Коскэ. — Разве я враг вам?

— Слушай, — сказал Иидзима. — Помнишь, когда ты только что поступил ко мне, я стал расспрашивать тебя о твоих родных, и ты рассказал, что отец твой, Курокава Кодзо, бывший вассал Коидэ, восемнадцать лет назад погиб жалкой смертью от руки неизвестного перед лавкой оружейника Фудзимураи Симбэя… Ты сказал мне тогда, что живешь мечтой отомстить за своего отца, что ты с детства стремился поступить в услужение к самураю и просишь, чтобы я научил тебя искусству владеть мечом… Ты помнишь это? Признаться, я был удивлен, выслушав тебя. Знай, что человек, зарубивший в пустячной ссоре твоего отца, есть я, Иидзима Хэйдзаэмон!

Ноги у Коскэ подкосились, он сразу весь обмяк и тяжело опустился на землю. Некоторое время он ошеломленно глядел на Иидзиму, бормоча бессмысленные слова. Затем он закричал:

— Почему же вы сразу не сказали мне об этом, господин? Зачем вы так жестоко обошлись со мной?

— Ты не знал, кто убийца твоего родителя, — сказал Иидзима. — Ты был верен своему господину, и ты был предан сыновнему долгу. Я видел все это, и у меня болело сердце, потому что я не знал, как открыться перед тобой и дать тебе отомстить… Ведь ты мой вассал, обнажи ты против меня меч, и тебя обвинили бы в предательском убийстве своего господина… Долго я ломал голову, ища способ дать тебе возможность безнаказанно отомстить за родителя, и вдруг Аикава обратился ко мне с просьбой отдать тебя к нему в наследники. Намерение мое осуществлялось — став самураем, ты мог убить меня. Но давеча я увидел в саду, как ты точишь пику. Я понял, что ты задумал убить гнусных прелюбодеев, О-Куни и Гэндзиро, и счел этот случай подходящим. Да, я устроил так, чтобы ты принял меня за Гэндзиро, чтобы удар пикой достался мне и чтобы ты наконец утешил свое верное сыновнее сердце… Ах, Коскэ, что мне эта боль от удара ржавой пикой по сравнению с той мукой, которую я испытал, когда ты, сложив передо мной руки, умолял научить тебя владеть мечом!.. Возможно, тебе хочется завершить свою месть, но если ты сейчас снимешь с меня голову, тебя обвинят в убийстве господина. Лучше сделай не так. Для успокоения сердца своего срежь у меня с головы пучок волос и, не мешкая, оставь этот дом… Ступай к Аикаве Сингобэю, расскажи ему обо всем и тайно договорись, что делать дальше… Возьми вот этот меч. Это тот самый, который я торговал у Фудзимураи Симбэя… Меч этот работы Тэное Сукэсады, и им я зарубил твоего отца в драке восемнадцать лет назад… Дарю его тебе на память. Возьми еще вот этот сверток, в нем сто золотых и письмо с завещанием… Там сказано о моем имуществе… А если ты будешь лить слезы и не уйдешь отсюда, род Иидзимы лишится званий и владений…[136] не говоря уже о том, что тебя обвинят в моем убийстве… Хорошенько пойми это и уходи!..

— Господин! — воскликнул Коскэ. — Пусть будет что будет, я не уйду отсюда! Вы убили моего родителя? Так что же, значит, родитель мой был виноват перед вами!.. Разве могу я бежать и оставить любимого господина? Чего стоит верность сыновнему долгу, если человек не предан до конца своему господину! Да, я совершил преступление. Я нанес удар копьем, пусть по ошибке, хозяину, у которого я служу. И я знаю только один способ искупить свою вину. Здесь, прямо перед вами, я вспорю себе живот.

— Глупости, — возразил Иидзима. — Я не стал бы утруждать так себя, если бы просто хотел, чтобы ты вспорол себе живот… Брось пустые разговоры и уходи… Если все это дойдет до чужих ушей, что будет с именем Иидзимы? Я поручаю тебе важное дело, обо всем узнаешь из завещания, уходи же скорее… И вот что, Коскэ… Нас связывают отношении господина и вассала… Месть местью, а добро добром… Ты уже отомстил, так считай же впредь наши отношения прочными и неизменными, и да останутся они такими в трех наших существованиях после смерти… Не знаю почему, но с первого же дня твоей службы я полюбил тебя, как родного сына.

Коскэ, плача навзрыд, проговорил:

— И подумать только, ведь это вашими заботами я научился владеть мечом и пикой… А сегодня это обернулось таким злом! Мне бы никогда не нанести такой раны, останься я неучем… Простите меня, господин!

— Ступай, Коскэ, — нетерпеливо сказал Иидзима. — Торопись, иначе имя Иидзимы погибло!

Коскэ поднялся, всхлипывая, засунул за пояс меч — подарок господина, взял сверток с деньгами и письмом и, повинуясь приказу Иидзимы, срезал у него с головы кинжалом прядь волос. Затем он вновь упал на колени перед господином.

— Прощайте, — вымолвил он сквозь слезы.

Прокравшись за ворота, он со всех ног бросился на Суйдобату к дому Аикавы.


— Дзэндзо! — позвал Аикава, встрепенувшись от стука. — Стучит кто-то, слышишь, Дзэндзо! Может, указ какой-нибудь принесли. Выйди спроси…

— Иду, иду, — заспанным голосом проговорил Дзэндзо.

— Что же ты? Ты не только отвечай мне, но и дело делай…

— Иду, сейчас открою… Темнота-та какая, ничего не видно… — Но спросонок Дзэндзо не мог вспомнить, где выход и налетел на столб. — Ай! — вскрикнул он. Протирая глаза, он выбрался во двор. — Гляди-ка, снаружи куда светлее. Сейчас, сейчас! Кто это там?

— Коскэ! — отозвались за воротами. — Слуга из дома Иидзимы! Доложите хозяину!

— А-а, добро пожаловать, — сказал Дзэндзо. — Просим прощения, что заставили ждать… Сейчас откроем.

Он распахнул створки ворот, и Коскэ вошел во двор.

— Извините, что беспокою ночью, — сказал он. — У вас, наверное, уже спят…

— Господин у нас, поди, и не ложился, слышно, как он книгу читает… Проходите, пожалуйста.

Дзэндзо побежал вперед в комнату Аикавы.

— Господин, — доложил он, — пришел господин Коскэ от господина Иидзимы.

— Так проси его сюда! — воскликнул Аикава. — Ты… Это… Да проснись же, Дзэндзо! Крючок полога сними и перевесь вот туда… Опять спит, дурак… Ладно, убирайся, иди спать к себе… — Аикава вышел в прихожую. — О, никак, это вы, господин Коскэ? Входите, входите, мы ведь теперь родственники, так что без стеснений… Сюда, пожалуйста.

Они вошли в гостиную и уселись.

— У вас, верно, что-нибудь срочное, господин Коскэ? — осведомился Аикава. — Слушаю вас. Что-нибудь случилось?.. Что это, никак вы плачете? Если мужчина плачет, причина на то должна быть серьезная! Что с вами?

— Простите, что обеспокоил вас в ночное время, — сказал Коскэ. — Дело мое вот в чем. По воле странной судьбы, по вашей просьбе и по желанию господина моего решено было, что я войду в ваш дом наследником. Но сейчас обстоятельства переменились. Весьма важные причины вынуждают меня срочно отправиться в далекие страны, а посему соблаговолите согласиться расторгнуть мою помолвку с вашей дочерью и взять в наследники какого-нибудь другого человека…

— Вот оно что, — произнес Аикава — Ну что же, пусть будет так. Раз мы вам не по нраву пришлись, делать нечего… Конечно, рисовый паек у нас невелик, дочка моя глуповата, сам я известный вертопрах, позариться у нас не на что… Однако дочь моя полюбила вас за верность долгу, она даже заболела от любви… Я говорил с вашим господином, я получил ваше согласие… Нет, я не могу расторгнуть помолвку только потому, что этого просите вы. Ведь раз вы решаетесь нарушить волю вашего господина, у вас должны быть для этого серьезные основания… Возможно, какаянибудь обида… Расскажите толком, что случилось? Вам не нравится моя дочь? Плох тесть? Мал рисовый паек? Что же, наконец?

— Причина совсем не в этом, — сказал Коскэ.

— Может быть, вы в чем-нибудь провинились перед господином Иидзимой? Пожалуйста, не притворяйтесь удивленным. Я понимаю. Совершив провинность, вы спохватились и, как человек преданный, собрались либо вспороть себе живот, либо уехать подальше отсюда… Но так поступать не следует! Провинились? Ничего, я вместе с вами пойду к господину Иидзиме и буду просить о прощении… Да, да, ведь мы уже обменялись подарками в знак помолвки, я уже распорядился, чтобы мои домашние звали вас не Коскэ, а господин Коскэ, вы все равно что мой сын теперь, только я оставил вас до будущего февраля на попечение вашему бывшему хозяину… Да разве я позволю, чтобы из-за какой-то там пустяковой оплошности все расстроилось? Ничего подобного не будет. Собирайтесь, пойдемте вместе…

— Да нет, — простонал Коскэ, — дело вовсе не в этом!

— А в чем же?

— Я даже не знаю, как об этом сказать, настолько оно серьезно…

— А, понял! Ладно. Так оно и должно было получиться. Как преданный вассал, вы не посмели ослушаться господина Иидзиму, когда он приказал вам идти в наследники к Аикаве. Между тем вы хороши собой, и у вас, конечно, есть возлюбленная, которой вы дали обещание. Узнав о вашей помолвке, эта девушка пригрозила вам, что, если вы нарушите слово, она пойдет и самолично расскажет обо всем вашему господину. Так она, наверное, и сказала… Или еще что-нибудь в этом роде… И тогда вы решили, что господин вам этого не простит… Пообещали этой женщине увезти ее в далекие страны… Но для чего? Почему бы вам не иметь одну наложницу? Нужно только известить об этом начальника хатамото, и все будет улажено. Самое обычное дело! Или можно устроить так, чтобы по закону вашей женой была моя дочь, а настоящей женой пусть будет эта женщина… Я буду отдавать этой женщине свою долю в рисовом пайке… Я пойду и сам уговорю ее. Кто она такая? Гейша?

— Да нет, нет у меня никаких женщин…

— В чем же дело тогда? Что случилось?

— Ладно, я все скажу, — решился Коскэ. — Господин мой ранен…

— Что? Ранен? — вскричал Аикава. — Что же вы сразу не говорили? Теперь все понятно… В дом ворвались бандиты, и господин Иидзима, несмотря на все свое искусство, отступает перед их натиском… Пока он с ними рубился, вы прорвались через их кольцо и прибежали ко мне за подмогой… Мечом я, правда, владею плохо, но в молодые годы учился биться пикой и умения этого не забыл… Побегу на помощь…

— Погодите, совсем не это случилось. Выслушайте меня. Служанка О-Куни и Гэндзиро из соседнего дома давно уже находятся в преступной связи и…

— Значит, они и вправду любовники? Поразительно… Слухи об этом ходили, но… Каков мерзавец! Покуситься на любовницу своего благодетеля! Тварь, не человек… Ну а дальше, дальше что?

— Двадцать первого числа прошлого месяца, — продолжал Коскэ, — когда господин был на ночном дежурстве, Гэндзиро забрался к О-Куни, и они сговорились извести господина, столкнув его с лодки во время рыбной ловли… Я их подслушивал, и они меня заметили. Мы изрядно повздорили, но я всего лишь дзоритори, а противник мой был отпрыском самурайского дома, и я в этом споре проиграл. Мало того, меня еще избили обломком лука… видите, на лбу шрам.

— Подлый негодяй!.. А почему вы не доложили сразу хозяину?

— Я думал доложить, но ведь это были бы только слова, доказательств у меня не было, а у Гэндзиро оказалось письмо от господина, в котором господин приглашал его в любое время дня и ночи зайти и починить рыболовную снасть… Нет, выступить открыто я никак не мог, господину пришлось бы непременно выгнать меня хотя бы для того, чтобы не обидеть соседей, и тогда эти негодяи убили бы хозяина. Мне нужно было во что бы то ни стало остаться возле господина, и поэтому я должен был молчать… А дальше случилось вот что. Как раз завтра господин собрался на рыбную ловлю с этим Гэндзиро. Я попытался отговорить его, но он меня не послушался. Тогда, чтобы спасти господина, я решил сегодня ночью убить прелюбодеев и вспороть себе живот. Я взял пику, засел во дворе и стал ждать…

— Великолепно! — сказал Аикава. — Ваше намерение достойно всяческих похвал! Нет, действительно, вот за что я люблю вас больше, чем вас любит моя дочь. Я восхищен!.. Колоть их, мерзавцев, надо, колоть без пощады, и нечего из-за них убивать себя… Я сам пойду и доложу обо всем начальнику хатамото… А что было дальше?

— По коридору проходил человек в ночном кимоно. Я подумал, что это Гэндзиро, и ударил его в бок пикой… Произошла ужасная ошибка. Это был мой господин.

— Ну как же это ты… Но рана-то хоть не тяжелая?

— Рана смертельная.

— Что вы наделали! Ну что бы вам сначала окликнуть его? Вот всегда так… тычут, пиками куда попало, беда прямо… Но вы ведь без злого умысла, по ошибке… Вы не изменили долгу, ведь правда? Господин знает об этом? Вы рассказали ему?

— Господин знает все. Он сам устроил так, чтобы я принял его за Гэндзиро и ударил пикой…

— Что вы говорите? Для чего ему эта глупая затея?

— Я не знаю его сокровенных замыслов, — сказал Коскэ и протянул Аикаве сверток. — Здесь есть его завещание. Возможно, оно объяснит все…

— Посмотрим, посмотрим, — пробормотал Аикава. — Где это? Ага, вот… Сверток изрядный, однако… Передник какой-то… Да это же бабкин передник! Вот, безобразие! Кто его здесь бросил? Убрать его отсюда!.. Послушайте, господин Коскэ, вон там, в книге, мои очки, подайте мне их…

Он водрузил очки на нос, поправил фитиль фонаря, проглядел письмо и пораженный, глубоко вздохнул.


Глава 12 | Пионовый фонарь. Японская фантастическая проза | Глава 14