home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ — ДЕНЬ 1-й

Конец и начало


Карусели над городом (С иллюстрациями)

— Нет, ты мне скажи: зачем ты туда полез?

— Сначала скажи: зачем ты ее каждый день красишь?

— Это совершенно не твое дело.

— Если твое не мое, то и мое не твое.

— Пока что отец — я. Мое дело — спрашивать, твое — отвечать. Если ты мне все расскажешь по-честному, то я, может быть, тебя прощу.

— Меня не за что прощать. Это тебя надо прощать. Тебя уже много раз прощали.

— Борька, как ты разговариваешь с отцом?!

Но Борис сейчас не боялся ни бога, ни черта. Не боялся он и отца. Он-то знал, что правда на его стороне.

— Я с тобой нормально разговариваю. Если по-честному, то виноват ты.

— Ты слышишь его? — обратился Арсений Петрович к жене. — Нет, я всегда говорил, что наша молодежь «дурно воспитана, она насмехается над начальством и нисколько не уважает стариков. Наши нынешние дети стали тиранами, они не встают, когда в комнату входит пожилой человек, перечат своим родителям. Попросту говоря, они очень плохие».[28]

— Да, — согласилась мама Бориса. — «Эта молодежь растленна до глубины души. Молодые люди злокозненны и нерадивы. Никогда они не будут походить на молодежь былых времен. Молодое поколение сегодняшнего дня не сумеет сохранить нашу культуру».[29]

Представитель «растленной» молодежи отнесся к этой критике довольно спокойно. Подобное ему уже приходилось слышать.

— Хорошо, Боря, — сказал Арсений Петрович, — давай поговорим разумно. Мне мерзко на тебя смотреть, но я первый протягиваю тебе руку. Объясни, как это с тобой получилось? Наверное, нечаянно? Мы тебе поверим.

— Сначала объясни, как у тебя получилось. Тоже нечаянно?

— Борька, — сказал Арсений Петрович, — я тебе переломаю ноги, выверну руки, наставлю синяков, набью шишек.

— А еще меня выгонят из лагеря, — сказал Борис.

— Я этого не допущу!

— Они допустят, — сказал Борис. — Они тебя знают. Знаешь, что хуже всего в жизни? Хуже всего краснеть за своего отца.

Вот так, рикошетом, вернул Борис отцу его собственные слова. С заменой, разумеется, одного слова.

— Вот змей! Он еще острит! Борька, я беру ремень!

— Может быть, его лучше отмыть, пока не закрыта баня? — спросила мама, которая отлично знала, что максимум, на что способен разгневанный Арсений Петрович, — это три раза обежать вокруг стола.

— Проклятье! Я же не могу появиться с ним в нашей бане! Надо мной до конца жизни будут смеяться!

— Поезжайте на Старый Разъезд.

Так во второй раз за сегодняшний вечер появился в бане на Старом Разъезде синий мальчишка.

— Что-то сегодня много синеньких, — покачала головой дежурная, провожая отца и сына в отдельный кабинет с ванной. — Хоть бы сгорела она, эта фабрика. Ты бы, гражданин, не оставлял это дело, написал бы в газету, глядишь, и турнут директора. А новый призадумается…

Чувствуя на спине сверлящий взгляд сына, Арсений Петрович шмыгнул в ванную комнату. Он проделал это так быстро, что дежурная не успела предложить ему «черного» мыла.

Бориса пришлось отмывать в пяти водах.

Алексей Палыч проворочался всю ночь, так ничего и не придумав.

Встал он с тяжелой головой и от завтрака отказался. Его не спросили — почему. Его вообще мало о чем спрашивали в последние дни. Домашние видели, что он похудел, стал беспокойным. Но его не трогали и не расспрашивали, словно боялись узнать нечто ужасное. Анна Максимовна не говорила о домашних делах, Татьяна перестала делать замечания.

Никто еще ничего не знал, но предчувствие какой-то беды висело в воздухе. Ощущение было такое, словно в доме была спрятана бомба с часовым механизмом, — все слышали тиканье и все делали вид, будто ничего не случилось.

Сегодня опять экзаменационный день.

Но не случайно говорят: утро вечера мудренее. Едва Алексей Палыч вышел из дома, его осенило. Он все время пытался справиться в одиночку. Ну, с Борисом. Пожалуй, Борис сделал даже больше, чем он. Но теперь и сам Борис попал в тяжелое положение. Нужно поберечь его самолюбие — его нельзя возвращать в лагерь в роли героя. Хватит того, что ему достанется дома.

Алексей Палыч решил, что сегодня же сходит к Куликовым домой, поговорит с родителями, постарается как-то помочь Борису.

Но сейчас самому Алексею Палычу нужна была помощь. И срочная. Неизвестно ведь, где сейчас находится и в какую дверь стучится оскорбленный парикмахер. Старики встают рано…

И вот — идея! Нужно увезти Феликса из Кулеминска! Увезти к кому-нибудь из друзей.

Друзей у Алексея Палыча накопилось довольно много. Правда, дружба была односторонняя и односезонная. С тех пор, как Алексей Палыч обжился в Кулеминске, с той поры, как умерли родители Анны Максимовны и у Мухиных образовался собственный дом, друзья по институту все чаще стали вспоминать Алексея Палыча.

Дружеские отношения вспыхивали каждый год с новой силой в начале июня и с такой же силой затухали в конце августа. Друзья наезжали поодиночке и семьями, ночевали в доме, раскидывали во дворе палатки, ходили за грибами и ягодами, рыбачили на дальних озерах, называли Алексея Палыча «стариной» и спрашивали, почему он не пишет диссертацию.

В конце августа друзья исчезали.

Конечно, Алексея Палыча приглашали вместе с женой в город, обещали билеты в театр и на концерты, грозили даже какими-то путевками в санаторий.

Но Алексей Палыч по субботам был занят в школе, а на один день смысла не было ездить.

Санаторий же для него вообще был понятием отвлеченным — нечто вроде Антарктиды.

И вот нужда заставила Алексея Палыча вспомнить о друзьях. Удивляясь тому, как эта простая мысль не пришла к нему в голову раньше, он поспешил на почту.

Разменяв рубль на пятнадцатикопеечные монеты, Алексей Палыч оседлал автомат.

Еще не было восьми — все друзья оказались дома.

Первый очень обрадовался Алексею Палычу, но когда зашла речь о том, чтобы на десять дней приютить мальчика — очень послушного мальчика, — сказал, что, к великому сожалению, на днях, ну буквально завтра, улетает в командировку.

Второй друг пришел в полный восторг, но тут же выяснилось, что у него в квартире идет ремонт. И надолго — «Ты же знаешь этих мастеров!» — на все лето.

Третий друг — надо же такое совпадение! — как раз сегодня уезжал в отпуск…

Затем друзья начали повторяться: отпуск, ремонт, командировка, ремонт, ремонт, отпуск…

На десятом друге обозначился некоторый сдвиг: десятый чужим голосом сообщил, что он умер этой зимой.

И только на одиннадцатом звонке, к концу второго рубля, Алексею Палычу повезло: Феликса согласился принять человек, который никогда не приезжал к Алексею Палычу и не обзывал его «стариной». Но они когда-то вместе были на практике, и у Алексея Палыча случайно сохранился его телефон.

Значительно повеселев, Алексей Палыч направился в школу. Он решил увезти Феликса сразу же после экзамена. О том, что будет спустя десять дней, он пока не загадывал. Там посмотрим, может, обойдется…

С задней стороны школы уже прогуливался Борис.

— Он там? — спросил Борис, кивая на дверь подвала.

— Конечно, — ответил Алексей Палыч. — Как у тебя?

— Пока никак. Вчера я спать лег, а сегодня они на работу ушли. Вечером будут разбираться. Алексей Палыч, я думал, думал… Жутко не хочется опять в лагерь. Будем там дурачками ходить…

— А в лагерь и не надо. Я все устроил. Идем к Феликсу.

Когда они вошли, Феликс стоял возле лабораторного стола. Вид у него был невеселый. Алексей Палыч подумал, что Феликсу тоже не хочется возвращаться в лагерь, и поспешил его обрадовать:

— Феликс, в лагерь больше вы не поедете.

— Вообще-то жалко, — вздохнул Феликс. — Мне там нравилось. Но теперь это уже неважно.

— Сегодня я отвезу тебя в город. Там ты поживешь с одним человеком всего десять дней. Он хороший человек. Он сведет тебя в музей, в кино, вы сходите в детский парк, покатаетесь на каруселях.

— А Боря?

— Боря пока останется здесь. У него сейчас, понимаешь, некоторые трудности… Но я уверен, что вы еще встретитесь.

— А я уверен, что нет, — сказал Феликс. — Боря, я тебе очень надоел?

— Вчера я на тебя здорово разозлился, — ответил Борис. — А сегодня встал — вроде ничего. Если бы ты не полез в речку, жили бы себе спокойно.

— Разве в лагере ты жил спокойно?

— Не очень, — признался Борис. — Но терпеть можно.

— И ты согласился бы терпеть еще?

— Ну… если нужно… не бросать же тебя одного.

— Одного… — задумчиво повторил Феликс. — Да, одному, наверное, трудно. Я продержался дольше всех. Наверное, потому, что был не один.

— Я тебя не понимаю, — сказал Алексей Палыч. — Что значит «продержался»?

— Меня отзывают, Алексей Палыч.

— Что значит «отзывают»? Феликс, ты подключился?

— Конечно! — сказал Феликс. — Я подключился, когда вы ушли. Я не хотел подключаться, но это от меня не зависит. Меня хотели отозвать сразу, я еле упросил, чтобы мне разрешили с вами попрощаться.

— А ты не мог попросить, чтобы тебя оставили?

— А зачем? — невесело усмехнулся Феликс. — Чтобы вам опять со мной мучиться? Вам-то от меня нет никакой пользы.

— А это уж не твое дело, — сказал Алексей Палыч. — И не все в нашем мире измеряется пользой.

— Я это знаю, — сказал Феликс. — И у нас знают все, что со мной происходило, но они непонимают, почему вы со мной возились. Алексей Палыч и Боря, вы на меня не очень обижайтесь. Иначе вести я себя не мог. Я был таким, каким вы меня видели, я ничего не делал нарочно. Если я причинял вам неприятности, то это не умышленно.

— Ну, хоть на десять-то дней ты бы мог остаться, — сказал Алексей Палыч. — Я обо всем договорился.

— Не имею права. Они уже меня ждут. Им кажется, что они узнали что-то важное, но без меня им этого не понять.

— Феликс, а вы… они… какие они там? — спросил Борис.

Феликс улыбнулся:

— Не семиногие. Не пучеглазые. Не змееподобные. Не разумные насекомые. Не мыслящие растения. Не такие, каких выдумывают ваши фантасты. Мы очень похожи на вас. Но все остальное у нас сильно отличается. Мы далеко ушли от вас в науке. Но, уйдя вперед, мы кое-что позабыли. Мы утратили какие-то важные свойства разума. Мы даже забыли, как они раньше назывались. Если говорить вашим языком, мы утратили какие-то человеческие качества. Вот мы их и разыскиваем на других планетах. Наша техника нам это позволяет. Единственное, с чем нам еще не удалось справиться, — с пупком. Не получается, пятое солнце его забери!

Уже без улыбки Феликс протянул Алексею Палычу руку.

— Алексей Палыч, я еще раз прошу у вас прощения. Спасибо… Передайте, пожалуйста, мои извинения парикмахеру. Мне кажется, вы очень нам помогли. К сожалению, мы не можем прислать вам подарок, как это принято на Земле. Прислать — не проблема, но вам ничего не подойдет из наших вещей.

— А вот сейчас ты уже говоришь глупости, — сказал Алексей Палыч. — У меня такое впечатление, что ты опять отключился.

— Я бы с удовольствием… — вздохнул Феликс. — Пускай бы меня навсегда отключили. Я бы остался. Но я на работе. Я себе не хозяин, как, например, и ваши космонавты. Да, чуть не забыл. Алексей Палыч, меня просили поблагодарить вас за то, что вы меня отмыли. У нас нет средств, чтобы смыть эту краску.

— Ага, — шутливо заметил Алексей Палыч, — я же говорил, что вы не все знаете. Кое-чему можно и у нас поучиться.

— И еще одна просьба: можно мне оставить костюм?

— Разумеется, не отпускать же тебя голым в такую дорогу.

— Это мгновенно, — сказал Феликс. — Но им зачем-то нужен костюм.

Феликс протянул руку Борису.

— Ты никогда не вернешься? — спросил Борис.

— Нет, дважды не посылают: нужна свежая голова. Будь здоров, старик. Спасибо тебе за все. Ты прекрасно меня воспитывал. Желаю тебе много детей, когда ты вырастешь. Ты замечательно их воспитаешь.

— Ну уж нет, у меня детей не будет! Ни одного! Даже ни половинки! — Борис помолчал и сказал решительно: — А ты, Феликс, оставайся. Вернемся в лагерь… Я согласен — пускай нас обзывают героями. Мы еще успеем к завтраку.

Феликс снова вздохнул.

— Я же говорил: от меня уже ничего не зависит. Возвращайся один. Когда увидишь Тому, передай ей…

И в это мгновение в комнате вспыхнул и погас голубой луч. Феликс исчез.

— Вот и все, — сказал Алексей Палыч. — Он уже дома! Ты знаешь, Боря, мне сейчас кажется, что мне снился долгий-долгий сон. Я даже забыл, с чего все началось.

— Вот с этого началось, — Борис взял в руки катушку. — Вы тогда верно сказали — сгорел наружный виток.

— Ну и что из того, что наружный? При чем тут этот виток. И вообще… радиотелескопы… галактики… Мы-то с тобой тут при чем?

Алексей Палыч взял из рук Бориса катушку, повертел ее в руках, поставил на стол. Они оба смотрели на эту катушку, потом взглянули друг на друга, и одна и та же мысль пришла к ним одновременно.

— Спаяй, — попросил Алексей Палыч.

— А ничего не будет, — сказал Борис.

— А ты спаяй…

Борис воткнул паяльник в розетку, подождал, пока он нагреется, разогнул перегоревший виток, соединил концы и ткнул в них паяльником. Затем обмотал место спайки изоляционной лентой.

— Включить?

Алексей Палыч кивнул.

— А ничего не будет, — повторил Борис и воткнул вилку от катушки в розетку.

И ничего не произошло.

— Выключай, — сказал Алексей Палыч. — Мы с тобой действительно ни при чем. Пойдем. Мне пора на экзамен.

Борис выключил катушку. Алексей Палыч подошел к щитку и выключил общий рубильник.

— Я, Боря, зайду к вам сегодня. Если ты не возражаешь. Мне бы хотелось поговорить с твоими роди…

Тонкий голубой луч возник вдруг в лаборатории на мгновение. Он вспыхнул и исчез.

А рядом со столом, на том месте, где недавно стоял Феликс, возникла девочка в знакомом джинсовом костюме.

— Здравствуйте, Алексей Палыч! Здравствуй, Боря! — весело сказала девочка. — Вам привет от Феликса.


ДЕНЬ 10-й Середина конца | Карусели над городом (С иллюстрациями) | ПОСЛЕСЛОВИЕ