home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Обо всем этом нужно было предупредить Хамида, что: бы он начал действовать; и Гордон помчался к Хамиду, избрав головоломный кратчайший путь, а тем временем Смит, Бекр и Али выводили людей из вади, где стало небезопасно. Близ окраин теперь всюду было небезопасно, потому что Юнис, подвергшись нападению Талиба, обратился за помощью к Азми-паше. Так подкуп и подстрекательство сделали свое дело — посеяли раздоры между окраинными племенами, а это укрепляло позицию бахразцез против Хамида.

Гордон клял Талиба, называя его безмозглым охотником до чужих горшков, а Юниса ругал за трусость, за то, что он бросился искать защиты у Бахраза. Юный Фахд со слезами молил Гордона послать в Камр броневики, чтобы раздавить Талиба. Но Гордон сердито возразил, что этого он не может, не хочет и не станет делать.

— Если так, то я больше не служу тебе! — в запальчивости крикнул юный шейх.

И он тут же бросился к своему верблюду, чтобы спешить на выручку к отцу, но Гордон приказал Минке и Бекру закатать его в одеяло и держать, пока он не успокоится. Однако Фахд так выл и бесновался, что в конце концов Гордон изменил свое решение; нужно только, чтобы все вышли из вади, сказал он Бекру, а там можно отпустить мальчика, пусть едет к отцу. По крайней мере у Юниса будет хоть один воин, способный поднять его боевой дух.

Гордон сам не помнил, как добрался до лагеря Хамида. Он ехал по таким кряжам, через такие скалистые перевалы, куда ни один араб не рискнул бы забраться, как бы ни торопился. То, что он совершил, было близко к невозможному; даже люди Хамида удивились, узнав, за какой короткий срок он проделал весь путь и какую дорогу выбрал. Но вести, привезенные им, удивили их еще больше.

Хамид не стал, подобно Гордону, проклинать глупость Талиба и трусость Юниса. Строгие глаза презрительно сузились на мгновение — и это было все. Мысль Хамида не задерживалась на том, что было несущественно для важных решений, которые ему предстояло принять, поскольку теперь уже было ясно, что обстоятельства вынуждают ускорить развязку.

Все его приближенные, и царедворцы и политики, сошлись на том, что раз на окраинные племена больше рассчитывать нечего, нужно поскорее определить тот последний шаг, который решит исход восстания. Но какой же это должен быть шаг, куда направить решительный удар? Опять возникал все тот же выбор: разгромить аэродром и тем обезоружить Азми в пустыне или быстрым маневром захватить нефтяные промыслы, чтобы англичане перестали вмешиваться в местные дела, перестали оказывать поддержку Азми и королю. А может быть, несмотря на критический час, несмотря на то, что все сложней и опасней становится положение в окраинном районе, можно все-таки оставаться на месте, ничего не решать, не искать никакого заключительного шага, который может привести к блистательной победе, а может кончиться трагическим, непоправимым поражением?

Гордон, обеспокоенный колебаниями Хамида, настаивал: ждать нечего, нужно взять аэродром и разделаться с Азми. Это совсем нетрудно, достаточно одного стремительного удара. Захват аэродрома — единственный выход, единственный верный путь к победе.

Хамид слушал молча, и выражение его смуглого худого лица становилось все более и более замкнутым. Он ничем не выдавал своих чувств, не обронил ни одного замечания, только время от времени вскидывал на Гордона быстрый взгляд. Так же сосредоточенно и с таким же непроницаемым лицом он выслушал своего брата Саада и вероучителя Асада. Оба они высказались за захват нефтяных промыслов.

В речах Саада звучало требовательное своеволие младшего брата — он был честолюбив и ненавидел все английское. Впрочем, в данном случае им руководили не столько ненависть и желание приблизить долгожданный конец восстания, сколько стремление овладеть ценной добычей. Этот чернобородый молодой человек, грубый и жадный до денег, сумел сразу увидеть все выгоды, которые эта добыча сулила в дальнейшем. Найдутся и в других странах охотники приобрести нефтяные промыслы, и притом такие, которые не постоят за ценой, — хотя бы американцы, в чьих банках сосредоточены сейчас несметные богатства.

Сеид, обросший седой щетиной старик, ненавидел все, что исходило из мира неверных, а пуще всего — христиан и машины. Он был приставлен к Хамиду его отцом в качестве наставника в истинной вере и ревнителя ее заветов, и он требовал, чтобы нефтепромыслы были уничтожены, а исчадие шайтана — машины — преданы огню за осквернение законов бога и пустыни.

Таким образом, из ближайшего окружения Хамида двое, его брат и сеид, с особенным, фанатическим упорством старались склонить его к решению о захвате нефтяных промыслов. Уже не первый раз цели их совпадали, хотя интересы были разные, и служитель аллаха в своей жажде влияния и власти больше надежд возлагал на Саада, чем на Хамида. Было совершенно неважно, что сеид хочет овладеть нефтяными промыслами, чтобы разрушить их во славу религиозной идеи, а Саад связывает с ними корыстные расчеты. Хамида не интересовало ни то, ни другое. Но приходилось идти на компромисс с этими двумя людьми; такова была цена мира и согласия, плата за то, чтобы избежать распри, опасной для дела, которому он был предан. Поэтому он не мог вступать с ними в спор, и влияние их было велико.

Гордон и того и другого презирал, но ради Хамида должен был внешне относиться к ним с уважением. В свою очередь он — англичанин, неверный, да к тому же близкий друг и советник Хамида — был для обоих фанатиков бельмом на глазу. Особенно теперь, когда он не щадил усилий, чтобы отговорить Хамида от нападения на нефтепромыслы.

Ускользнув от Саада и старика, Хамид сидел и смотрел, как его придворный брадобрей трудится над лицом Гордона. Он не сводил глаз со своего английского брата, размышляя о трудностях этой последней задачи, стоявшей перед ними обоими, — задачи, решение которой должно было завершить их сложный путь. Но внешне все это выразилось у него только в пожатии плеч, словно говорившем о покорности судьбе; и Гордон вдруг понял, что Хамид вообще не хочет никуда двигаться, не хочет действовать. Он угадал мысль Хамида: нельзя ли остаться на месте, не предпринимая ничего?

Но тут, словно желая опровергнуть эту догадку и показать, что какие-то намерения у него все же есть, Хамид завел речь о нефтепромыслах и под конец сказал хмуро и озабоченно:

— А не пора ли мне отказаться от твоей помощи, Гордон? Зачем взваливать на тебя бремя чужого горя, нашего горя? Ты и так уже много сделал для нас, брат. Ступай в глубь пустыни. Возьми с собой моих соколов, мое охотничье ружье. Ступай на вольные просторы, которые ты так любишь, и там дожидайся, когда я свершу это последнее дело и завоюю свободу племенам.

Гордон был удивлен и задет, но не в той мере, как он старался показать. Или — что точнее передает тонкости арабского этикета — не в той мере, как он старался не показать.

— Хамид, я служил тебе восемь лет, так неужели теперь, когда настал решительный час, ты со мной расстанешься, только чтобы избавить меня от необходимости выбора? Ты хочешь помочь мне, хочешь, чтобы мне не пришлось участвовать в захвате этих промыслов, принадлежащих англичанам?

— Может быть…

— Ты настолько неуверен в моей преданности делу?

Хамид покачал головой. — Я в ней вполне уверен, любимый брат мой. Потому-то я и предлагаю тебе отправиться на охоту.

Но Гордон отказался наотрез и снова стал отстаивать свою точку зрения: даже если захват промыслов имеет некоторые стратегические и политические преимущества, глупо думать, что англичан удастся застать врасплох. И во всяком случае, чтобы с ними справиться, потребуется гораздо больше времени, чем на разгром Азми, песенка которого все равно уже спета, поскольку в Бахразе не сегодня-завтра вспыхнет революция. А когда с Азми будет покончено, англичане охотно пойдут на соглашение с Хамидом. Но Хамид еще колебался, и тогда в разговор вступил Зейн — тот бахразец, которому Гордон указал сюда путь.

Хотя эмир — это все-таки эмир, и Зейн для Хамида был всего лишь одним из многих революционеров, которых он привык слушать терпеливо и с неустанным вниманием, маленький бахразец своим сходством с Гордоном невольно внушал ему симпатию и даже уважение. Но трудно было вообразить двух людей более разных. Хамид под сенью шатра из козьих шкур являл собой совершеннейший образец благородного типа людей пустыни; зато Зейн с его будничными ухватками горожанина, одетый в рабочую куртку и штаны цвета хаки, казалось, только по какому-то вопиющему недоразумению мог очутиться в этом кочевом жилье. И все же Гордон, наблюдая их со стороны, чувствовал, что даже эта нескладность Зейна говорит о его силе — силе человека, который всюду, к досаде других, остается самим собой; потому-то ему и далась так легко эта дружеская короткость с вождем племен.

На вопрос Хамида, согласен ли Зейн, подняв восстание рабочих, помочь кочевникам овладеть нефтепромыслами, бахразец растянул сжатые губы в усмешку, полную лукавого значения:

— Вождю племен кажется, что достаточно громким голосом крикнуть: «Вставайте!» — и восстание начнется. А на самом деле это сложный политический вопрос. Я сейчас не могу призывать рабочих нефтепромыслов к восстанию, Хамид.

— Но почему?

— Потому что, как я тебе уже говорил, время для революции в Бахразе еще не настало.

— Какое нам до этого дело? Ты поднимешь своих рабочих, и мы вместе вырвем нефтепромыслы из рук тех, кто ими владеет. Для рабочих это будет победа над их притеснителями, а для нас — над нашими. О чем еще думать?

Зейн объяснил ему, о чем нужно думать еще. Объяснял он спокойно и терпеливо, но именно поэтому выходило, что Хамид, должно быть, и слеп и глуп, раз не умеет смотреть на вещи в перспективе. Если слишком рано поднять восстание в одном месте, говорил Зейн, это может поставить под угрозу бахразскую революцию в целом. Азми и королю нетрудно будет подавить восстание на нефтяных промыслах, стянув туда все свои силы; другое дело, если вся страна поднимется одновременно. К этому и сводится существо спора, говорил Зейн; племена должны повременить, выждать, когда Бахраз будет готов к революции. Если оба восстания развернутся одновременно, они победят. А несогласованность или излишняя спешка могут привести к поражению.

— Ты все еще не веришь в нашу победу?

— Не верю! — коротко отрезал Зейн. — Чтобы победить, нужно ждать.

Но Хамида не могли поколебать поучения Зейна, они только вызвали у него раздражение. — Ждать? А как долго ждать? Сколько еще времени нужно твоим крестьянам и рабочим? Неужели они мало натерпелись? Почему вы не можете выступить сейчас? Чего дожидаетесь?

— Всенародного взрыва, всенародного возмущения.

Хотя Гордон и не думал, что Хамид способен подпасть под влияние Зейна, ему все же не понравилось их неожиданное сближение, все эти разговоры о согласованных действиях, о революции в Бахразе. Видно, Зейн все же кое-чего добился. Хамид мог спорить, возражать, но все это не прошло для него бесследно, и была, несомненно, доля вины бахразца в том, что Хамид так долго колебался и не принимал решения. Гордона это так удивило, что он решил прийти Хамиду на помощь и накинулся на Зейна.

— Уж если твоим землекопам еще не пора восстать против тех, кто сидит у них на шее, так они никогда не восстанут! — заявил он бахразцу. — Увязли с головой в своем болоте. Вся ваша революция — это барахтанье в болоте и ничего больше. А если вы даже и выберетесь оттуда, так чего ради? На что надеяться человеку, который всю жизнь копается в земле? Народная революция! Вам бы только чтоб у всех было сытое брюхо, башмаки на ногах и шапка на голове — и значит, можно кричать, что мы свободные люди. Нет уж! Нам этого мало. Это для вас вся свобода заключается в сытом брюхе. Народная революция!..

— Напрасно ты так пренебрежительно говоришь о народных революциях, брат, — кротко возразил бахразец; он казался тем невозмутимее, чем больше распалялся Гордон. — Если ты не понимаешь их значения, тебе не понять того пути, которым половина человечества выбирается теперь из болота истории.

— Истории? — протянул Гордон. — Что общего у землекопов с историей?

— Не об академической истории речь, конечно, — отозвался Зейн с неожиданной запальчивостью. — Народная нищета, продажность чиновников, жестокость и гнет — вот о чем говорит наша история. Но скоро всему этому придет конец. Великий бог! Нам ни к чему отвлеченные идеалы, о которых вздыхали свободные люди Запада, пока мы здесь тонули в беспросветной нужде. Их время прошло, инглизи! Пусть ваши философы разводят дискуссии о христианской морали и всяческих своих свободах. А для нас будущее — это новый мир, где мы сами будем хозяевами своей жизни, своей земли, своих станков и орудий. Пойми это, Гордон, а не поймешь — прочь с дороги!

— Это что — угроза? — спросил Гордон и стукнул Зейна кулаком по коленке, как делают арабы, принимая вызов. — Вот оттого я и презираю ваше учение! У вас брюхо хочет поглотить разум. Вы так же опасны, как то, что вы стремитесь разрушить.

— Опасны? Для кого?

— Хотя бы для меня.

Зейн в свою очередь с нешуточной силой стукнул по колену Гордона. — Не в опасности дело, Гордон, — сказал он. — Все дело в выборе. Твой разум может воспринимать этот выбор как правильный или как ошибочный, но если ты станешь метаться от одного мира к другому, — смотри, как бы оба тебя не оттолкнули.

В пылу спора они не заметили, как Хамид вышел из шатра. Только когда спор достиг такого накала, что стало ясно: без вмешательства со стороны его не кончить, — они оглянулись и увидели, что остались одни. Два маленьких человека с ввалившимися глазами, над которыми нависли густые брови, сидели друг против друга в палатке из козьих шкур, среди оторванной от мира пустыни, и вели спор, утративший всякую реальность.

А Хамид, поглощенный мыслями о реальном мире, беспокойно шагал в ночи по родным пескам, по-прежнему не зная, на что решиться. Спорщики не захотели нарушить его раздумье и сидели примолкнув, и только когда он окликнул их, они вышли на простор ночи, пронизанной огнями лагерных костров, звенящей отголосками разговоров и смеха.

— Человеку всегда легче, когда он слышит голоса других людей, — порывисто сказал Хамид. — В темную ночь кочевник любит засиживаться у костра за беседой (аллах, о чем только он ни судачит!). А когда забрезжит рассвет, он встает и кричит о том, что вокруг него бог, как будто бог — это все мироздание, а центр мироздания — ничтожный араб.

Где-то дрогнула струна, захлопал в ладоши невидимый хор и страстный голос певца стал взывать к ночи, без конца повторяя одни и те же слова. Хамид вернулся к прерванному спору, и снова посыпались доводы и возражения, не смолкавшие всю ночь. Только когда сумрак стал редеть и какая-то набожная ранняя пташка затянула уже призыв к утренней молитве, Хамид вдруг заявил, что ему надоели политические расчеты и хитросплетения.

— Пусть будет так, как велит судьба! — воскликнул он. — Азми — наш злейший враг, и мы будем драться против Азми. Именно так. Оставим эти проклятые промыслы англичанам. Уничтожим лучше бахразскую пиявку, которая столько времени сосет нашу кровь. Такое решение подсказывает нам судьба.

Судьба или — отчаяние.

Но так или иначе, все споры на этом кончились, и Гордон собрался в путь, после того как они сговорились о встрече и наметили простой и четкий план. Решено было ударить на аэродром сразу с двух сторон.

Тут снова вспомнили про Зейна и спросили, не может ли он помочь в этом деле — ведь среди солдат на аэродроме есть его единомышленники.

Бахразец пожал плечами: — Я сделаю, что смогу, но только для того, чтобы спасти наших солдат от кинжалов кочевников. Не устраивай там обычной резни, Хамид. Этого вовсе не нужно…

Гордон со смехом заметил, что соображения этики и человечности очень осложняют учение Зейна. Но он ласково попрощался с бахразцем и с легким сердцем пустился навстречу своему долгу. Ему не нужны были никакие союзники-бахразцы для свершения этого долга, даже Зейн.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ | Герои пустынных горизонтов | ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ