home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Утром в лагере Гордона, разбитом всего за тридцать миль до Джаммарского перевала, раздался крик сторожевого — Бекра, сидевшего на косолапом верблюде:

— Смит-паша едет!

Он помахал винтовкой и пустил своего верблюда вскачь навстречу небольшому броневичку в пестрых разводах камуфляжа; мальчики, Минка и маленький Нури, помчались за ним, на радостях стреляя в воздух, хотя Гордон строго запретил устраивать пальбу на территории Джаммара.

— Хасиб![4]

Предостерегающий окрик раздался, когда все трое стали прыгать с верблюдов прямо на башню броневика, хватаясь, чтобы не упасть, за короткий ствол орудия, и Гордон с удовольствием представил себе, какая физиономия сейчас у Смита и как он сыплет ругательствами в раскаленной водительской кабине.

Возле Гордона остался один лишь Али, застывший в позе молчаливого презрения к остальным. Когда Гордон упрекнул его за то, что он с таким угрюмым равнодушием относится к ценному и лишь недавно добытому трофею, Али пожал плечами и пробормотал:

— Бог создал араба. Потом он создал пустыню. Потом пораздумал и создал верблюда. — Али сложил руки вместе, чтобы изобразить завершенность этой триады. — А такие штуки не для арабов, — проворчал он. — И не для пустыни тоже.

Гордон засмеялся, с каким-то ехидным присвистом цедя смех сквозь редкие желтоватые зубы; он думал о жалкой ограниченности погонщика верблюдов. Верблюд для Али был чем-то неразрывно слитым с его жизнью, и он инстинктивно становился на защиту верблюда. Но и сам Гордон воспринимал стального урода как нечто глубоко неуместное в пустыне, и не потому лишь, что верблюд рядом с ним оказывался бесполезным, а потому, что это было зрелище, оскорблявшее эстетический вкус и напоминавшее о машинном помешательстве, которое охватило весь мир. Даже непорочная чистота пустыни не убереглась от геометрического безобразия этих форм.

— Ты у меня скоро будешь ездить на такой штуке, — сказал Гордон нарочно, чтобы подразнить Али.

Но Али только сплюнул в ответ и удалился, оставив Гордона вдвоем с подошедшим Смитом, водителем броневика. Смит, долговязый англичанин, вытирал пот с лица и шеи. Он весь взмок, мокрая одежда прилипла к телу, и он отлеплял ее на ходу.

Гордон сидел, поджав под себя ноги, и в этой позе был похож на гриб — маленький, с большой головой, которая словно перевешивала туловище. Он поднял глаза и сказал: «А-а, привет, Смит!» — как будто этого коротенького типично городского приветствия было достаточно, чтобы выразить Смиту все, что нужно.

— Я вас искал по всей пустыне, — сказал Смит, снова принимаясь вытирать пот.

Было что-то от взрослого ребенка в добродушном круглом лице этого человека, нетронутом опустошительными бурями мысли. Арабская одежда не могла скрыть его походки городского человека, привыкшего шагать по тротуарам. Окинув взглядом всю фигуру Смита, Гордон не в первый раз отметил про себя его сходство с полисменом; казалось, он был специально сработан для полицейского мундира, но в последний момент получил от природы добродушное выражение лица, хотя, если приглядеться внимательней, начинало казаться, что его самого смущает это добродушие. Сейчас он стоял над Гордоном с внушительным и в то же время растерянным видом блюстителя порядка, которому пришлось задержать джентльмена.

— Проехали без приключений? — спросил Гордон не вставая. Он нетерпеливо ждал, когда высокий Смит усядется рядом с ним на землю.

— Без всяких. Вторую машину я спрятал в пещере в Вади-Джаммар[5], но если за нами начнет охотиться самолет, сверху могут заметить след колес.

Гордон наконец поднял голову, и на миг не то небо ослепило его, не то он — небо. — Да сядьте же вы, — сказал он Смиту. — Я вовсе не желаю свернуть себе из-за вас шею. Каким путем вы ехали?

— Вдоль Вади-Джаммар, — ответил Смит и сел рядом с Гордоном, но не на землю, а на плоский обломок камня, тем самым сохраняя некоторую независимость.

— Я же вам велел ехать не вдоль, а по Вади-Джаммар, — сказал Гордон. — Не удивительно, что вы оставили след.

— Я пробовал, но это оказалось невозможно, — возразил Смит. — Эти машины не годятся для такой трудной дороги.

Там, где дело касалось техники, Гордон не мог спорить со Смитом. Если Смит не взялся провести броневик через Вади-Джаммар, — значит, так было лучше и для машины и для той цели, которой она должна была послужить, потому что во всем, что касалось машин, авторитет Смита был непререкаем. И все же Гордон знал, что сам он на месте Смита поступил бы как раз наоборот. Он не только заставил бы машину пройти через головоломные кручи Джаммара, но пригнал бы ее сюда по любой дороге, потому что он думал не о том, что может и чего не может машина, а о том, что должно быть сделано. Его раздражала не столько уступчивость Смита по отношению к машине, сколько его туповатое, провинциальное неумение ставить цель превыше всего — даже пользы.

— Трудная дорога! — возмущенно повторил Гордон. — Вашим машинам, наверно, требуется асфальтовая мостовая! — Он шумно высморкался по-арабски, прямо на землю, придерживая сперва одну ноздрю, потом другую, и тут же злорадно подумал: «От этого его всегда коробит». Смит, правда, не прятал платка в складках своей арабской одежды (хотя Гордон иногда подозревал его в том), но, если ему нужно было основательно облегчить свой нос, он уходил в пустыню, чтобы проделать это вдали от посторонних глаз.

— Вы меня отвезете к насосной станции английского нефтепровода, — сказал Гордон. — Знаете, где зеленый домик.

— Пятьдесят четвертый пост.

— Разве это пятьдесят четвертый пост?

— Как будто вы не знаете! — сказал Смит сердито. — Не понимаю, что за упорное нежелание называть вещи своими именами.

— Ну, ну, Смитик, — весело урезонил его Гордон. И, желая дать исход своему веселью, добавил тут же: — Смотрите! Вон подходящий мяч, а?

В один прыжок он очутился у большого круглого камня и захватил его ногой в знак того, что столь удобным случаем никак нельзя пренебречь. Смит, превозмогая усталость, покорно стал напротив и тоже зацепил камень ногой. Они заняли исходное положение: отклонились каждый всем телом назад и крепко зажали импровизированный мяч между своими левыми ногами. Борьба шла за то, кто первый столкнет камень с места. В самом положении противников заключался некоторый компромисс: они действовали левыми ногами, потому что у Смита левая нога была сильнее, и отклонялись в разные стороны, потому что Гордон не терпел соприкосновения с другим человеком. На секунду они застыли неподвижно, точно две кошки, готовящиеся к прыжку; потом Гордон, неожиданно извернувшись, сделал первый рывок. Ему почти удалось высвободить камень — почти, потому что если бы Смит без стеснения придавил своей ножищей тонкую лодыжку Гордона, он легко завладел бы камнем. Но Смит заколебался. Гордон повторил свое ловкое, похожее на балетный пируэт движение, и камень откатился в сторону.

— Нужно уметь заставить свои ноги слушаться. Именно заставить! — торжествующе сказал Гордон. — Какой же вы футболист, если не знаете этого правила?

Сколько уже раз они вдруг затевали эту короткую и несложную игру. Это повелось с тех пор, как Смит однажды обмолвился (о чем немало сожалел потом), что в свое время недурно играл в футбол. На это Гордон поспешил вызывающе ответить, что он никогда никаким спортом не занимался, однако наверняка может поучить кое-чему классных спортсменов, и тут же вызвал Смита на состязание. Поначалу Гордону просто нравилось дразнить Смита, но потом он сам стал находить интерес и удовольствие в этой игре, которую можно было затеять как только ему вздумается и в которой он неизменно оставался победителем.

Но сейчас игра окончилась, и Гордон сказал деловым тоном: — Так, значит, едем на пятьдесят четвертый пост. Ну, садитесь в машину.

— А зачем нам туда ехать? — недоверчиво протянул Смит. Он поддал ногой камень, которым они только что играли, и перебросил его через впадину в базальте. — С броневиком лучше держаться от нефтепровода подальше.

— На этот раз опасаться нечего, — благодушно сказал Гордон. — Мы едем в гости к нашему английскому противнику, лупоглазому старикану Мартину.

— К генералу Мартину? — Смит откашлялся. — А чего ему от нас надо?

Гордон находил особое удовольствие в том, чтобы пугать Смита, бередить его неспокойную совесть англичанина. — Генерал хочет сделать внушение двум англичанам, вздумавшим впутаться в восстание племен. Он хочет посоветовать нам с вами убраться восвояси, раньше чем мы наделаем глупостей — скажем, примем участие в нападении на английские нефтяные промыслы.

— Так Хамид решился на это?

— Хамид еще не решился, но весьма вероятно, что решится…

— Но зачем? Ведь ему же известно, чем он рискует, если, свяжется с нефтепромыслами. И потом Хамид вовсе не враг англичанам. Чего ради ему соваться туда?

— Ради свободы, — сказал Гордон.

— Но…

Смит вдруг заметил тревожные симптомы — резкий поворот головы Гордона, озорное поблескиваете глаз в предвкушении удовольствия — и остерегся задать тот единственный вопрос насчет свободы, который Гордон уже готов был подхватить и завертеть во все стороны, как жонглер, играющий зажженными факелами. Вместо этого он спросил:

— Как генералу Мартину удалось вас найти?

— Генерал не первый раз в пустыне. Прислал записку Хамиду.

— А как на это смотрит Хамид?

— А как он, по-вашему, должен смотреть? Это отличный случай узнать, чего толстопузый Азми-паша и генерал Мартин ожидают от нас, а заодно выяснить, чего мы можем ожидать от них.

— Любых гадостей, — угрюмо буркнул Смит.

— Чудесно! — со смаком сказал Гордон; но ему стало жаль Смита, остававшегося для него вечной загадкой. Смит попал в пустыню во время войны в качестве начальника транспорта; однако что удерживает его здесь вот уже четыре года после войны и побуждает служить делу восстания племен, — этого Гордон не мог понять и постоянно этому удивлялся. Простейшие объяснения здесь не годились: Смит не бежал от житейских тягот, не был честолюбцем, не стремился к отвлеченным идеалам свободы. Все это было выше его интеллектуального уровня. Дело было и не в любви к пустыне, ибо пустыню Смит терпеть не мог, и не в любви к людям пустыни, среди которых он всегда чувствовал себя чужим. Едва ли его привлекал и климат, поскольку каждый день в этом климате был для него пыткой. Словом, ни одно из этих предположений не раскрывало душевной тайны Смита, хотя за истекшие годы Гордон все их перебрал, и каждый раз ему казалось, что он угадал, чего нужно Смиту от Аравии. Смит любил машины; все другие свойства его души оставались скрытыми, и, не предполагая в нем ни особых психологических глубин, ни какой-нибудь чахлой романтики, Гордон в конце концов решил, что именно в сугубо городском складе этого человека кроется причина его непонятной приверженности к Аравии — недаром бедуины прозвали его Смит-паша. Смелость, которую Смит проявлял здесь, была смелостью горожанина; в остальном же им владели два чувства — страх и стремление стушеваться, особенно перед миром англичан, к которому он принадлежал по-прежнему.

— Нечего вам бояться Мартина! — сказал Гордон и ткнул Смита большим пальцем в бок. — Во-первых, он вдвое меньше вас…

Но Смит не расположен был шутить на эту тему. — Мы едем одни?

— Нет, не одни. С нами поедет Бекр и кто-нибудь из мальчиков.

— Это слишком много. Я не могу так перегружать машину. Ведь у меня еще баки с горючим.

— А нельзя выкинуть вот этот хлам? — Они стояли у машины, и Гордон указал на лопаты, цепи и прочие приспособления.

— Нет. Но можно выкинуть боеприпасы, — ехидно предложил Смит. — Они тяжелее всего.

— Э, нет. Это не пойдет! — неестественным, почти визгливым голосом выкрикнул Гордон. — А бензин? Зачем вам столько бензину?

— Чтобы хватило на дорогу туда и обратно.

— Выкиньте половину, — приказал Гордон, — оставьте столько, сколько нужно, чтобы доехать туда.

— А обратно как же?

— Господи боже мой! Ну, стащим немного на насосной станции.

Смит пожал плечами и принялся отвязывать баки с бензином, а Гордон пошел предупредить Бекра, что берет его с собой.

Из двух драчунов Гордон решил взять Минку и велел ему собираться. Такой выбор он сделал потому, что маленький Нури был искусным погонщиком верблюдов (как и Али) и мог понадобиться Али. Но маленький Нури стал умолять, чтобы его тоже взяли, сморщив свое нежное, совсем девичье личико в жалобную мину попрошайки. Гордон слушал его просьбы с ласковой снисходительностью, как обычно; Нури он никогда не высмеивал. Гордон вывез мальчика из отдаленного кочевья Аль-Китааб: сказалось его пристрастие ко всему, в чем можно было почувствовать дух пустыни во всей первозданной чистоте. Нури пас верблюдов и любил их той почти чувственной любовью, какой привязываются к своим стадам козопасы, так что и сейчас товарищи иногда дразнили его обидной кличкой козлятника. Однако Гордон всегда умел отличить вольный инстинкт сына природы от противоестественных склонностей.

Маленький Нури в простоте своей души безраздельно подчинялся инстинкту и, чистый и чуткий по натуре, был кроток и ласков в обращении. Лишь изредка его арабский темперамент прорывался в виде приступа бешеной, неистовой ярости, которую ничем нельзя было укротить, пока она не отбушует.

В то время как маленький Нури смиренно упрашивал, чтобы его тоже взяли, его товарищ Минка выходил из себя — дерзил, пыжился, точно индюк, утверждая, что Гордон просто хочет наказать его любимого товарища за их катанье на башне броневика. Всю вину Минка брал на себя.

— Это я, я, я! — выкрикивал он и сердито, с вызовом колотил себя в грудь, едва прикрытую лохмотьями одежды.

— Что ж, хочешь, оставайся и ты вместе с Нури, — сказал Гордон. Его забавляла возможность подвергнуть испытанию их закадычную дружбу, поставив дерзкого Минку перед выбором: поездка на броневике или верность другу.

— Ара Ош! — сердито огрызнулся Минка; для него как для горожанина естественно было вспомнить сомнительное правосудие легендарного Ара Оша.

Тут крылось основное различие между двумя мальчиками. Минка, уличный сорванец из Истабал Антара, Хамидовой столицы в пустыне, вырос на базаре и не признавал никаких авторитетов. На мягкую натуру Нури его буйные выходки действовали как испепеляющий огонь. Беспризорный с малолетства, Минка воспитывался в небрежении к городским законам и порядкам, и не было такой кары, которая умерила бы его неуемную жажду жизни в самых ее необузданных, увлекательных и жестоких проявлениях. Он жил, следуя лишь своим непосредственным мальчишеским порывам; один из таких порывов стоил Гордону кинжала и пары туфель, после чего он, в свою очередь уступив непосредственному порыву, выручил Минку из дворцовой темницы и увез его с собой в пустыню, чтобы дать простор его вольнолюбию, разменивавшемуся на мелочи в базарных перепалках.

Первое время Минка тосковал без людской толчеи, без озорных проделок. Но тут появился маленький Нури, и в его природной кротости Минка неожиданно обрел противовес своему буйному нраву и полюбил нового друга так, как еще никого и ничего не любил за четырнадцать лет своей бесприютной жизни. Это была взаимная привязанность, в которой каждый из них нашел то, чего ему недоставало: один — огонь, другой — душу. А теперь уже сама пустыня захватила Минку, потому что маленький Нури раскрыл перед ним все богатства, которые таятся в ней для свободного духа и полного энергии тела, и Гордон часто думал, что, пожалуй, теперь уже никакому городу не удержать этого уличного мальчишку.

— Если Нури уедет, кто поможет Али собрать верблюдов? — сказал Гордон, пытаясь утихомирить Минку.

— Я останусь! — покорно сказал маленький Нури.

— Нет, Едем! — приказал Минка и полез в машину, сделав Нури знак следовать его примеру.

Нури посмотрел на Гордона. В глазах его была знакомая мольба, и Гордон сказал:

— Да уж ладно, садись. Я поеду наверху.

— А Бекр? — спросил Смит, выгружая последние канистры.

— Он может сесть с вами.

— Нам ехать пятьдесят миль. Из вас душу вытрясет наверху. Пусть лучше кто-нибудь из них там едет.

— А мне больше нравится наверху, — нетерпеливо возразил Гордон. — У вас в кузове сидишь, как в железной клетке. И довольно об этом. В путь! В путь!

Машина рванулась и пошла, набирая скорость, но тут откуда-то вынырнул Али на своем самом быстроходном верблюде и помчался вслед за ней по базальтовой равнине, на чем свет стоит ругая Гордона. Гордон отвечал язвительными насмешками, и так они перебранивались, пока Али не отстал.

Они еще не успели отъехать далеко, когда Гордон вдруг заметил какую-то фигуру, лежавшую, скорчившись, у засохшей кучи верблюжьего навоза, Он крикнул Смиту, чтобы тот остановил машину, соскочил и, подойдя ближе, увидел облепленный мухами труп худого желтого бахразца, убитого, видимо, совсем недавно. Аккуратная дырочка посреди лба говорила о том, что выстрел был сделан умелой рукой.

Гордону эта рука была знакома. — Что это за человек? — закричал он Бекру.

Смит заглушил мотор.

— Какой-то жалкий безумец, который разгуливал тут в пустыне, — отвечал Бекр. — Я натолкнулся на него случайно. Простой бахразец, даже не солдат, — и запросто разгуливает по пустыне! Мне стало его жалко. Я спросил, чего ему здесь надо. У него хватило дерзости сказать, что он идет к Хамиду, но не знает, как до него добраться. К Хамиду! Я расхохотался и избавил этого безумца от земных страданий.

— Сам ты безумец! Отчего не разбудил меня?

— А как бы ты с ним поступил? — спросил Бекр; его мрачная вспышка вылилась вдруг в ребяческую обиду.

Гордон перевел глаза на убитого бахразца. Судя по одежде — штаны и рубашка цвета хаки, — это был не крестьянин, а городской житель, вероятно из рабочих. Среди тех, кто в одиночку блуждал по пустыне, подобные люди попадались нечасто. Обычно это бывали крестьяне из Приречья, добредавшие сюда лишь для того, чтобы умереть от голода или зноя. Гордон и сам не одного такого избавил от земных страданий. Но в этом бахразце было что-то непонятное. Гордон пожал плечами.

— Да, ты прав! — сказал он.

И он приказал остальным помочь маленькому Нури, который, печально качая головой и жалостливо вздыхая, уже принялся засыпать мелкими камешками лицо убитого. Все присоединились к этому занятию, но оно оказалось чересчур кропотливым, и когда под камешками скрылись голова и плечи, Гордон сказал, что этого довольно. — Пусть могильные духи довершат дело, — добавил он, и они продолжали свой путь туда, где их ждал генерал Мартин.


ГЛАВА ВТОРАЯ | Герои пустынных горизонтов | ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ