home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ШЕСТАЯ

Фримен, тот самый англичанин, который искал дорогу к Талибу и которого теперь выслеживал поэт Ва-ул, был старым знакомым Гордона. Об этом и шла у него беседа с его спутником Мустафой Фавзи, бахразским сборщиком налогов, когда они мирно отдыхали в ночной тишине Джаммарской пустыни у старой, заброшенной печи для обжига кирпича.

— Гордон не из тех людей, которых принято называть выдержанными, приятными или симпатичными, — рассказывал Фримен. — Мне особенно запомнился его причудливый юмор. Этот юмор проявлялся какими-то бурными вспышками, я его никогда не понимал.

Мустафа с важным видом сочувственно кивал головой, в беспросветные глубины его существа уж, конечно, никакой причудливый юмор не мог бы проникнуть. — Я учился в Ираке в английской школе, — сказал он, — а позднее у меня было много сослуживцев англичан, но для меня всегда загадка, что и почему кажется англичанам смешным. Любопытно, мистер Фримен, что и вы тоже отмечаете своеобразие английского юмора.

В ответ на это Фримен засмеялся, чем лишний раз убедил Мустафу в легкомыслии англичан, ибо Мустафа, как всегда, говорил совершенно серьезно. Впрочем, и смех Фримена был тоже серьезный смех, как ни звонко прозвучал он в хрустальной тишине ночи, почти зримо расколов ее сверкающую тьму. Такова была противоречивая натура самого Фримена; он часто улыбался, но лишен был чувства юмора и смехом пользовался лишь для усиления эффекта сказанного, как пользуются, скажем, выражением «до смешного» в таких сочетаниях, как «до смешного похоже», «до смешного точно». Фримен мог бы даже сказать «до смешного подло»; подобное суждение отлично вязалось бы с его нарочитой благожелательностью, холеной физиономией и обходительными манерами.

— Пожалуй, причудливостью отличался не только юмор Гордона, — неторопливо продолжал он вспоминать. — У него во всем вдруг проявлялись неожиданные фантазии — от способа чистить яблоко до разговоров о политике, которых он не выносил. Он кидался из одной крайности в другую. В нем отсутствовали здоровые основы, а без этого у человека не может быть твердых принципов…

— Насколько мне известно, он вообще на редкость беспринципен для англичанина! — веско заметил Мустафа, впрочем, как всегда, безупречно вежливо и без всякой язвительности. Эта неизменная вежливость, лишенная всяких оттенков печали или гнева, видимо не без натуги давалась Мустафе.

— Нет, почему, какие-то принципы у него наверно есть, — возразил Фримен почти весело. — Иначе и быть не может при том воспитании и образовании, которое он получил. Все дело в том, чтобы суметь разгадать их, привести его безумные идеи в связь с какими-то общепонятными истинами. Впрочем, мне это никогда не удавалось, должен честно признаться! — и Фримен глубоко вздохнул, словно подобное признание очистило его душу и в то же время стыдливо приоткрыло ее. — Конечно, все это было очень давно, — сказал он. — Мы оба тогда еще учились.

— А он был умен? — спросил Мустафа и добавил: — Здесь он действует с умом.

— О да, он был очень умен. Может быть, даже слишком. Во-первых, блестяще знал Аравию — ее историю, филологию, археологию; казалось, профессора уже ничего не могут дать ему. А вот с языком у него дело шло хуже. Мы с ним вместе изучали арабский, тогда-то мы и познакомились. Это было в Лондонской школе востоковедения, куда он приехал прямо из Кембриджа. Правда, нужно сказать, что дух языка он уловил поразительно быстро. Всеми идиоматическими особенностями он овладел гораздо раньше других студентов. Но на том дело и кончилось. Овладев тонкостями, он потерял интерес к языку и перестал им заниматься. А тут началась война. Как бы там ни было, думаю, что я и сейчас говорю по-арабски лучше его.

— Вы превосходно говорите, мистер Фримен, настоящим, классическим арабским языком. Я не встречал еще англичанина, который бы так хорошо объяснялся по-арабски, а я знавал многих выдающихся английских арабистов.

Приятно было слушать эти слова сквозь плотную ткань (Фримен лежал внутри палатки, а Мустафа — снаружи), потому что Мустафа говорил правду, а Фримен не прочь был лишний раз выслушать похвалу своим талантам, пусть даже от мелкого чиновника, каким был Мустафа, хоть он носил громкое наименование инспектора специального отдела. Впрочем, в данной ситуации он был для Фримена чем-то вроде консультанта, и потому его похвала имела вес. Фримен вытянул длинные худые ноги в пижамных брюках и ощупал свое лицо ласкающими пальцами художника. И снова перед ним встал Гордон — такой, каким он был в молодости, — слишком резкий, чтобы привлекать симпатию, слишком хитроумный и замкнутый, чтобы внушать доверие, слишком полный неожиданностей, чтобы можно было предвидеть его поступки, слишком насыщенный электричеством, чтобы можно было без опаски к нему приблизиться.

— Странно, что мы с ним ни разу не встретились, — продолжал Фримен, думая вслух. — Ведь мы оба столько лет кочуем по Аравии. Надеюсь, теперь уж нам не избежать встречи. Если все пойдет хорошо, мне, я думаю, удастся вытащить его из этой заварухи, в которую он тут попал. Я на это очень рассчитываю.

— Счастье его, если так случится, — сказал Мустафа. — Здесь, на севере, у окраин пустыни, он подвергается гораздо большей опасности. Найдутся охотники выследить его и убить ради объявленной правительством награды…

— Награда обещана тому, кто его захватит, а не тому, кто его убьет.

— Многие считают, что живым его захватить невозможно, мистер Фримен. Да и среди кочевников есть немало людей, которые охотно убили бы его при первом удобном случае.

— Бедняга, — прочувствованно сказал Фримен. — Он, видимо, настолько запутался, что ему ничего не остается, как с отчаяния запутываться еще больше. Ну ничего, я все-таки попробую вызволить его добром. Наше правительство готово все ему простить и ни о чем не вспоминать, если только он уедет из Аравии. По крайней мере это я вправе ему обещать и думаю, что с вашей помощью мне удастся его отсюда вытащить.

— Это будет нелегко. У него много врагов. В окраинных районах есть арабы, которые считают себя его кровными врагами…

— Что такое, боже правый? Кровная вражда?

— Да, мистер Фримен. — Размеренная английская речь Мустафы, его старательное и отчетливое произношение лишали то, что он говорил, всякой эмоциональной окраски. — Я сам имею основания считать его кровным врагом, — сказал он все тем же бесцветным тоном.

— Вы?

— Да. Всего лишь несколько месяцев назад Гордон со своими кочевниками совершил набег на одно из наших селений у иракской границы и убил моего брата и моего племянника.

— Сам Гордон убил их?

— Можно считать, что сам, мистер Фримен. Они были убиты во время набега, а набег совершили его люди и под его началом. По нашим понятиям, как вам известно, это считается достаточным основанием для кровной мести.

— Да, это мне хорошо известно. Фу, дьявольщина! — Фримен был так изумлен, что не хотел позволить себе до конца поверить в то, что услышал, тем более, что кругом безмятежно дышала ночь, тем более, что это было сказано голосом Мустафы, которого он знал как тихого и скромного человека. — Ну ладно, Мустафа, — сказал он, пытаясь превратить все в шутку, — надеюсь, когда мы встретимся с Гордоном, вы не вздумаете сводить с ним счеты.

— Я не испытываю приязни к мистеру Гордону, — по-прежнему невозмутимо сказал Мустафа, — и не желал бы встречаться с ним…

Из вежливости Мустафа ограничился этой недомолвкой, как будто он и сам не знал, как поступит, если встретится с Гордоном. Но Фримен думал о том, что дело приобретает неожиданный и нелепый оборот — очередная сумасшедшая гримаса сумасшедшей арабской действительности. А впрочем, ничего необычного тут нет: ведь то, что в пустыне происходит каждый день, англичанину всегда кажется безумием; так к этому и надо подходить, хотя лично он, Фримен, никогда не поймет тех диких страстей, которыми полна жизнь пустыни. Как англичанин, он никому не желает вреда, меньше всего арабам и еще меньше — англичанам.

— Забудем про Гордона, — умиротворяюще сказал он Мустафе. — Сейчас нас интересует Талиб.

— У Талиба тоже руки в крови.

— Да, да, конечно. Но все-таки я думаю, что кое-какая материальная помощь, своевременно оказанная ему и его несчастному народу, даст нам возможность удержать Талиба от участия в кознях Хамида. Надеюсь, мы сумеем сговориться с неукротимым Талибом так же, как сговорились с бедным Юнисом из Камра. А если так, мы убережем окраинные районы от беды. Убежден, что нам это удастся. Досадно лишь, что его никак не поймаешь, этого Талиба.

— Только не надо действовать опрометчиво, — поспешил предостеречь Мустафа, услышав, что Фримен завозился в своем спальном мешке, как будто собираясь тотчас же вскочить и пуститься в погоню за Талибом. — За нами следят. Люди эмира Хамида знают, что мы ищем Талиба. Чрезмерная поспешность может быть опасна.

— Да, пожалуй, вы правы, — смирившись, сказал Фримен и снова улегся поудобнее. — В конце концов, это их восстание — довольно неосновательная затея, и едва ли оно пойдет дальше. Все это было просто в глубине пустыни, где передвижение войск затруднено, но здесь, на окраине, повстанцы свернут себе шею. Едва ли Хамид может выстоять против тех сил, с которыми его готовится встретить Азми-паша, и в стратегических его способностях я тоже не уверен. Вы лично когда-нибудь встречались с Хамидом, Мустафа?

— Да, сэр. Я прожил около года в его столице в пустыне.

— Я спрашиваю, встречались ли вы с ним лично.

— Я был незначительным бахразским чиновником, а Хамид — правитель, очень гордый и очень благородный, но, надо сказать, и очень жестокий; чтобы наказать вора, например, он, не задумываясь, приказывал отрубить ему правую руку на базарной площади. Он даже сам иногда делал это.

— Если не ошибаюсь, так бедуины понимают правосудие.

— Возможно. Но, во всяком случае, это варварство, и притом никому не нужное. Заботами бахразского правительства там теперь есть суды и судьи. Блюсти закон — их дело. Но не раз случалось, что Хамид являлся и силой освобождал из тюрьмы своих людей, которые отбывали наказание за какой-нибудь проступок. И мы ничего не могли с ним сделать. Очень решительный молодой человек; в нем много силы, много выдержки и много жестокости.

— Как жаль, что я только теперь попал в эту пустыню, — вздохнул Фримен. — Здесь всегда было гораздо интереснее, чем в Ираке или Трансиордании. Но я сумею наверстать упущенное. Постараюсь как можно скорей добраться до Хамида, может быть даже с помощью Гордона.

— Вы должны помнить об одном обстоятельстве, мистер Фримен, — мягко заметил ему Мустафа. — Человека, который говорит по-английски и внешне похож на англичанина, в пустыне могут легко принять за Гордона. Будьте осторожны, как бы на вас не напали его враги.

— Это придает положению особую пикантность, — сказал Фримен и от души засмеялся.

Значит, английская речь служит отличительным признаком Гордона — очень некстати, потому что Фримен взял себе за правило не переходить на арабский язык в тех случаях, когда ему удобнее говорить по-английски. Как отметил Мустафа, он безукоризненно владел арабским, но это все-таки не был его родной язык, и с теми арабами, которые знали английский достаточно хорошо, вроде этого тупицы Мустафы, он предпочитал говорить по-английски. Разумеется, он интересовался арабским языком как специалист и охотно пользовался своими познаниями в нем, но именно потому, что это была для него уже преодоленная трудность, он не любил без надобности утруждать себя произнесением непривычных звуков. Что же касается его внешнего вида, то, конечно, он похож на англичанина, и было бы нелепо, если бы он пытался скрыть это. Он ходил, правда, в арабском бурнусе, но носил его всегда распахнутым, и под ним всякий мог увидеть его короткие английские штаны цвета хаки, такую же рубашку, чулки до колен и желтые туфли. Все в нем безошибочно изобличало англичанина, и он это отлично знал.

— Что ж, риск — благородное дело, — сказал он Мустафе и мысленно добавил в виде скромной шутки: «Если Гордон рискует быть англичанином, так, черт возьми, могу рискнуть и я».

Но в отличие от Гордона англичанин Фримен не имел при себе никакого оружия. Это было у него правилом.

— Гордон рвется к аэродрому, а Хамид — к нефтяным промыслам, — сказал генерал Мартин Азми-паше. — Поставьте у них на пути одну или две лучшие бригады вашего Легиона — и вы захватите обоих. Другого способа нет, Азми.

Азми-паша был приземист, тучен и весьма почтителен; но, услышав это, он запротестовал так энергично, как только позволяло его астматическое дыхание. — Ошибаетесь, генерал! — сказал он. — Кочевникам не нужны ни промыслы, ни аэродромы. Продовольствие — вот что им нужно. И за этим они придут сюда, в Приречье.

Толстый палец Азми ткнулся в карту, указывая на плодородные земли Приречья, лежавшие у окраин Джаммарской пустыни, точнее — на то место, где помещался его штаб, или еще точнее — где был накрыт для него обеденный стол.

— Нет, нет! — возразил генерал и раздраженно чиркнул холеным большим пальцем по карте, окрашенной в бледные коричневатые тона. — Племена борются не за продовольствие. — Он с некоторым презрением посмотрел на колышущийся живот Азми, как будто туда, одержимый навязчивой идеей, переместился мозг паши. — Они борются за пустыню. Неужели вы этого не понимаете, милейший?

В намерения генерала не входило раздражаться против Азми, он даже подумал, досадуя на себя, что говорит с ним чересчур резко; но в конце концов Азми — военный, и недопустимо, чтобы соображения личного порядка так откровенно влияли на его стратегию. Сидит тут, посреди плодородной равнины Приречья, и смотрит в пустоту Джаммарской пустыни округлившимися от страха глазами, точно боится, что вот-вот оттуда выскочит Хамид со своими кочевниками и ударит на Бахраз. Просто нелепость, и притом пагубная с военной точки зрения. Так отчего же он упорствует?

Генерал догадывался — отчего, хоть ему и не хотелось признаться себе в том, что пашой руководят столь неблаговидные мотивы. Но было совершенно ясно, что Азми кет дела до пустыни: все его помыслы сосредоточены на плодородных просторах Приречья, где у него, как и у каждого министра, и паши, и у самого короля, имеются обширные земельные владения. На территории одного из этих владений, в охотничьем домике у края болота, и помещался теперь штаб Азми. Комната, где происходила его беседа с генералом, была не военной канцелярией, а хранилищем оружия и охотничьих трофеев. Стены были увешаны чучелами дупелей, ржанок, диких гусей и уток, с потолка на проволоке свисали фламинго и журавли; но все они как-то ссохлись, и казалось, что это сама смерть висит тут набитым и неощипанным чучелом. На выложенном плитками полу лежали шкуры газелей и две или три львиные шкуры, привезенные пашой из Восточной Африки.

— Напрасно вы надеетесь убедить Азми расстаться с Приречьем, — сказал генералу посол перед его отъездом из Бахраза. — На этот счет у него есть совершенно точные указания от короля, премьер-министра и всех прочих. Да он и сам вовсе не хочет трогаться с места! И не воображайте, что он боится Хамида. Он прекрасно знает, что стоит ему увести из Приречья хоть часть своих солдат, и завтра же там вспыхнет революция. Будем смотреть на вещи трезво, Мартин: все в этой стране идет прахом. Если мы хотим спасти положение в пустыне, мы должны сделать это сами, с помощью военно-воздушных сил или наземных войск, если понадобится.

Но генерал Мартин считал, что прямая интервенция Великобритании чревата опасностями, и твердо решил добиться от Азми, чтобы он двинул часть своих легионеров к Джаммарскому аэродрому и тем обеспечил хотя бы его защиту. Конечно, нельзя было забывать о напряженном положении внутри страны; но с крестьянами и городскими рабочими в случае каких-нибудь беспорядков не так уж трудно справиться. Вот Хамид день ото дня становится опаснее; а ведь не будь Азми таким неповоротливым, жирным увальнем, сейчас он еще мог бы несколькими блиц-рейдами в пустыню разбить Хамида.

— О Хамиде позаботятся наши бомбардировщики, — успокоительно заверил генерала Азми. — И английский нефтепровод пусть вас не беспокоит. Наши патрули надежно охраняют его от любого набега кочевников.

— Не в нефтепроводе дело, — сказал генерал. — Меня вообще беспокоит положение на окраине пустыни. Гордон сейчас здесь, и он усиленно подбивает племена Камра и Джаммара на какие-то совместные действия. Полагаю, что речь идет об аэродроме. А там наступит очередь и нефтепромыслов.

— Помилуйте, генерал, — возразил Азми с той вкрадчивой, но враждебной учтивостью, которая выработалась у арабов в долголетнем общении с англичанами. — Джаммар и Камр никогда совместно действовать не будут. Это исключено. Даже восстание не объединит их.

— Я в этом не уверен. А Гордон… — генерал сокрушенно покачал головой, произнося это английское имя.

Лицо у Азми, было очень мясистое и очень смуглое. Подпертое высоким воротником мундира, оно выпячивалось вперед, как будто было выдавлено из шеи. Когда генерал Мартин запнулся, упомянув о Гордоне, откуда-то из жирных складок этого лица быстро глянули на него маленькие черные глазки. В их взгляде сквозило презрение, скрытая издевка над внезапным замешательством генерала — замешательством, происходившим, быть может, от того, что генералу было стыдно за англичанина, который здесь, в Аравии, шел против англичан.

— Не стоит чрезмерно расстраиваться из-за Гордона, генерал, — проговорил Азми-паша, сверля собеседника своими глазками. — Это просто авантюрист.

— Вы его недооцениваете! — резко возразил генерал. — Это человек, который абсолютно уверен в правоте своего дела. И во всяком случае он поступился своими личными интересами ради служения этому бунту племен.

Азми съежился, ощутив колкость заключенного в этих словах намека. — Я, в сущности, совсем не знаю Гордона.

— На вашем месте я бы постарался узнать, — заметил генерал с достоинством, приличествующим его сединам. — Ведь это человек, против которого вам здесь придется бороться, и человек, надо сказать, недюжинный.

В последнем замечании Азми усмотрел чисто английское хвастовство и попытку сравнить Гордона с ним, Азми, — причем генерал с обычным высокомерием англичанина считает, что они несравнимы. — Может быть, вам удалось бы убедить Талиба и бедного Юниса не идти против Бахраза, — сказал он генералу. — Если они согласны слушать Гордона, то уж наверняка послушают такого старого своего английского друга, как вы.

С «английским другом» Азми явно перестарался, но генерал никогда не считал нужным вдаваться во все психологические сложности отношения бахразцев к англичанам. Тем более, если дело касалось Азми, который всегда относился к ним с некоторым ехидством, потому что получил образование в Англии и очень злился, что он не англичанин. А может быть, тут играла роль его жена: он был женат на сухопарой, похожей на швабру англичанке, которая жила в городе Бахразе и разводила пчел в своем саду, где было душно от слишком большого количества цветов. Весь Бахраз смеялся над ней. Целыми днями она торчала в саду у всех на глазах, и ни один бахразец не проходил мимо без того, чтобы не отпустить какую-нибудь лихую шутку насчет ее длинной костлявой фигуры, причудливого костюма и непонятного пристрастия к пчелам, собакам, кошкам и другим особенно плодовитым существам. Обида нет-нет да и прорывалась в поведении Азми, но генерал относился к этому снисходительно, зная все неприятности, которые толстому паше приходилось терпеть из-за жены.

— Правда, почему бы вам лично не съездить к шейхам окраины? — снова начал Азми, на этот раз вполне серьезно. — Меня они и слушать не станут.

— К бедному Юнису я, пожалуй, съезжу, — сказал генерал. — Что касается Талиба, то с ним, по-моему, не стоит связываться. Это прохвост, способный на любые гадости. И, во всяком случае, ему нельзя доверять. Юнис из Камра — другое дело: он человек разумный и миролюбивый и всегда хорошо к нам относился. Возможно, он прислушается к нашим доводам.

Азми вздохнул так глубоко, что его кожаный пояс заскрипел. Он подумал с минуту, потом сказал: — Увеличьте немного нефтепроводное отчисление — и бедный Юнис станет шелковым. Можете вы пойти на это?

Нефтепроводным отчислением назывались деньги, которые англичане выплачивали Юнису за то, что нефтепровод проходил по территории Камра. Это было, в сущности, небольшое пособие. Одно время его выплачивали и Талибу, но потом прекратили, потому что старый разбойник никогда не выполнял своих обязательств.

— Тут вопрос не в деньгах, — ответил генерал. — Юнису нужно доказать, что восстание племен ничего не даст ему. Он просто обязан соблюдать лояльность по отношению к Бахразу, и нужно ему это внушить.

Азми громко рассмеялся. — Юнис слишком беден, чтобы думать о лояльности, генерал. Будь у меня деньги, я бы сам к нему поехал и подкупил его. Талиб — другое дело. Но к Талибу, насколько мне известно, поехал ваш друг, мистер Фримен…

— Фримен? Что он тут делает? Когда он поехал к Талибу?

Лукавый Азми наслаждался произведенным эффектом. — С месяц тому назад он явился ко мне и попросил дать ему провожатого. Он сказал, что едет уговорить Талиба не идти против Бахраза, что предложит ему от нашего имени оружие и продовольствие за помощь, которую он нам может оказать.

На какой-то миг генерал не смог скрыть своего возмущения этой ведомственной конкуренцией в недрах английской дипломатической службы. Какого черта Фримен является сюда и затевает какие-то переговоры с Талибом? Правда, заигрывание с прохвостами вполне в духе ведомства, в котором подвизается Фримен. Эти недоросли в роли политических агентов своей игрой в заговоры и контрзаговоры только вредят делу. И при этом агенты типа Фримена ни перед кем не отвечают за свои действия — ни перед министерством иностранных дел, ни перед военным министерством, ни даже перед посольством. Просто молодые дурни, привыкшие поступать так, как им взбредет в голову.

— А разве вы не знали о приезде мистера Фримена? — невинно спросил Азми.

— Знал, конечно, — сердито солгал генерал Мартин. — Я только не знал, что он уже здесь.

— Мистер Фримен подвергает себя большой опасности, разъезжая вот так по пустыне, — сказал Азми. Он вынул пачку американских сигарет и предложил генералу, но тот отказался; тогда он закурил сам. Курил он так же, как и говорил, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание. — Ну, может быть, Гордон приглядит за тем, чтобы с ним ничего не случилось.

Генерал не ответил. Он сильно сомневался, станет ли Гордон «приглядывать» за тем, чтобы с Фрименом ничего не случилось. Одно дело — открыто и честно через посредство Хамида пригласить Гордона для разговора, как поступил сам генерал. И совсем другое дело — рыскать по Джаммарской пустыне и заводить интриги у Гордона за спиной. Гордон — англичанин, но в нем много от дикости араба. Фримен — человек совсем другого типа, и можно сказать наперед, кто из них двоих выйдет победителем из этой борьбы за Джаммар, требовавшей от противников хитроумия и силы. Фримену со всем его золотом (а у него наверняка есть золото: это единственное средство воздействия, которым пользуются такие политические агенты, оно им заменяет ум и обыкновенную порядочность) — Фримену со всем его золотом далеко до Гордона. И генерал поймал себя на том, что эта мысль вызывает у него улыбку.

— Конечно, если Фримен сумеет заручиться для нас помощью Юниса или Талиба, — сказал Азми, — Хамиду тогда и близко не подойти ни к окраинным районам, ни к аэродрому, ни к нефтепромыслам.

— Напрасно вы так рассчитываете на Фримена, Азми, — сухо заметил генерал. — Едва ли его вмешательство спасет положение. Ваша задача сейчас — взять достаточно мощное войсковое соединение и отрезать с его помощью север от юга. Это сделать необходимо, даже если придется продержать войска в пустыне до весны. Отборные части Легиона должны быть сосредоточены между аэродромом и нефтепромыслами. Это единственное решение вопроса, Азми.

Азми покачал головой. — Пока я со своими легионерами буду гоняться за Хамидом, — сказал он, сокрушенно кряхтя, — революция города и деревни охватит всю страну. Взгляните, генерал. — Азми, не вставая, ткнул пальцем в карту, висевшую на стене под чучелом фазана. — Видите эти красные отметки на карте? Нет ни одной деревни Приречья, ни одного городка в верховьях реки, где бы их не было, а вокруг столицы они образуют плотное кольцо. Видите? Так вот, это отмечены все места, где мы обнаружили тайные склады оружия и боеприпасов вплоть до пулеметов и гранат, не говоря уже о винтовках. Взгляните! — Он поднялся, с усилием сдвинув свою тушу с места, подошел к другому столу и достал подробную, испещренную затейливой вязью рукописную карту местности. — Вот, видите? Повсюду во всех этих деревнях и городах мы ловили и арестовывали террористов и революционеров, и не по одному или по два, а десятками, даже в деревнях. А теперь взгляните сюда! — Тяжело переваливаясь, он подошел к окну и взмахнул пухлой рукой, указывая генералу на свои охотничьи угодья, свои поля с первыми в крае ирригационными сооружениями, весь этот дышащий жизнью водораздел между рекой и пустыней.

— Видите вы этих людей на моих полях, на моих, принадлежащих мне землях? — Он с силой ударил себя кулаком в жирную грудь. — Думаете, это просто крестьяне? Обыкновенные люди в джалабии[11], да? Ошибаетесь, сэр! Никому из них я больше не могу доверять. Все замешаны в этих делах. Каждый жалкий землекоп, каждый бродяга. Посмотрите, что творится на наших дорогах! Сколько развелось у нас воров и разбойников, от которых нет спасенья — ведь их не сотни, их тысячи! Люди бросают родные деревни и ударяются в разбой — грабят, убивают, крадут винтовки у солдат. А солдаты! Если б вы только знали, сколько у нас дезертиров каждый месяц — даже среди моих легионеров! А горожане, все эти обитатели трущоб, которые с утра до вечера строят заговоры и козни, потому что им больше нечего делать! Что же вы думаете, они будут сидеть тихо и мирно, пока я буду занят погоней за Хамидом?

Азми фыркнул и вернулся на свое место, утомленный этой тирадой. С тяжелым вздохом он опустился в кресло.

— Все они только ждут случая, — сказал он, широким движением руки обводя окно и обе карты. Потом пожал плечами и горестно высморкался. — Да и можно ли их винить? Посмотрите на наши поля. Мы теперь знаем только одну культуру — хлопок. Что же получается? Половина крестьян остается без дела, потому что для хлопка много людей не нужно. А почему мы сеем только хлопок? — Он беспомощно развел руками. — Не можем иначе. Это единственная доходная культура. Мы должны сеять то, что можно продать, иначе земля себя не окупит. Хлопок нужен всем. В частности, он нужен Англии, и с его помощью Англия держит в плену большую часть нашего сельского хозяйства. Чтобы земля давала доход, мы должны сеять хлопок и только хлопок. А это губит почву. Это обрекает половину наших крестьян на нищенство и бродяжничество. Я тут ничего поделать не могу. Но мне нельзя никуда отлучаться, потому что, если меня не будет, бродяги и революционеры захватят власть в стране.

Генералу Мартину вдруг стало жаль этого тучного, задыхающегося человека, который действительно был в безвыходном положении, и в таком же положении была вся его страна (и если уж на то пошло — весь мир). — Я вовсе не предлагаю вам отправить в пустыню всю вашу армию, — сдержанно заметил он. — Речь идет о том, чтобы выделить для этого одну бригаду Легиона.

— Но у меня нет лишней бригады! — вскричал Азми. — Я не могу обескровить мои лучшие силы, обескровить Легион.

— Тогда достаньте людей еще откуда-нибудь.

— Откуда? Я без конца прошу короля и Омар-бея дать мне еще людей, но они предпочитают держать их у себя в Бахразе для полицейской службы и охраны дворца. Ох-хо-хо! Если вам нужны войска для аэродрома, генерал, обращайтесь к Омару и к королю…

— Хорошо, я обращусь к Омару и к королю, — успокоил его генерал. — Но помните, Азми: вы должны выступить против Хамида до начала весны. Если вы дадите ему возможность весной прийти сюда, к восстанию примкнет не только вся пустыня, но и окраинные районы, и Приречье, и все остальное.

Азми безнадежно всплеснул руками. — Достаньте мне еще людей, генерал, и я завтра же двину свои силы в пустыню.

— Хорошо, я вам достану людей! Должен же быть какой-то порядок в этом деле! Мое правительство не для того снабжает вас новейшей техникой, чтобы вы держали ее в болотах Приречья на случай крестьянских бунтов. Нужно начать действовать в пустыне и как можно скорей.

Азми вздохнул. — Все зависит от вас, генерал.

— Нет, Азми. Не от меня, а от вас.

В дверь постучали. Вошел бахразец-легионер и что-то сказал Азми. Тот кивнул и движением руки отпустил его.

— А теперь забудем обо всем этом, генерал, — сказал Азми, торопясь окончить неприятный разговор. Он встал, вынул темные очки и надел их. На его зов вошли три офицера и стали снимать висевшие на стене дробовики. — Лучше отправимся поохотиться, подстрелим несколько хороших, жирных уток. — И, не дожидаясь ответа, Азми с улыбкой взял генерала за локоть и повел к выходу.

Генерал не питал особой страсти к охоте, но он был метким стрелком, а кроме того, ему хотелось как-то сгладить неприятное впечатление. Вместе с Азми он прошел вдоль двойного ряда одетых в синюю форму офицеров и солдат Легиона, приветствовавших их отданием чести по-английски. Так, с приветствиями, генерала довели до машины. Азми велел одному из своих адъютантов остаться и освободить место для генерала. Они сели, и машина тронулась в путь. Впереди ехали две другие машины с охраной, сзади — третья, открытая, в которой сидели щеголеватые и надменные бахразские офицеры, и в арьергарде — еще одна, с легионерами.

— Внимание! — сказал Азми и нажал какую-то кнопку. Брезентовый верх большого американского автомобиля откинулся назад, боковые стекла опустились. — Осторожно! — сказал Азми и повернул еще какую-то ручку, отчего его сиденье повернулось боком.

Теперь генерал и Азми сидели или полустояли в машине спиной друг к другу. Машина, замедлив ход, въехала под навес, сооруженный из тростника и глины, и остановилась.

— Видали? — с ребяческим восторгом сказал Азми. — Со всеми удобствами, а? Не нужно даже двигаться!

Генералу дали в руки ружье, заряженное и со взведенным курком; но эта странная охота с комфортом по-королевски уже вызывала в нем раздражение.

— Чудесно! — блаженно вздохнул Азми. — От нас требуется только одно — ждать!


ГЛАВА ПЯТАЯ | Герои пустынных горизонтов | ГЛАВА СЕДЬМАЯ