home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


«ДОКУЧНЫЕ»

«Кажется, — пишет Мольер, обращаясь к читателю, — ни одна театральная затея не осуществлялась столь поспешно, как эта. В самом деле, вряд ли еще какая-нибудь комедия была в двухнедельный срок задумана, сочинена, разучена и представлена на сцене».

Комедию заказал Фуке. Между действиями нужно вставить балеты, потому что король особенно любит танцы и музыку. Но, объясняет Мольер, «так как в нашем распоряжении отличных танцоров было очень немного, то балетные выходы пришлось разделить — решили устраивать их в антрактах, с тем чтобы дать время танцорам переодеться для следующего выступления. А чтобы не разрывать нить пьесы подобными интермедиями, мы решили связать их как можно крепче с ее действием, соединив балет и комедию в одно целое». Мы не можем судить, была ли комедия написана для балета или балет должен был украсить комедию. Да это и не важно. Рождается новый жанр — комедия-балет, призванный услаждать одновременно и взгляд, и слух, и душу. Мольер предвидит это, заявляя (с той чуть заметной улыбкой, которая подчеркивает его милую скромность): «Как бы то ни было, для наших театров это новость, однако некоторые авторитеты древности подобное соединение допускали. А так как комедия-балет всем понравилась, то она может послужить образцом для других произведений, которые будут более тщательно обдуманы».

Спектакль — поставленный под открытым небом, в парке, на ярко освещенных подмостках — начинается прологом, который сочинил Пелиссон, поэт-секретарь Фуке. Мадлена Бежар, изображающая Наяду, очень красивая, полуобнаженная, появляется из раковины и произносит панегирик Людовику XIV:

«Чтоб властелина зреть, чья слава выше меры,

К вам, смертные, сейчас я вышла из пещеры.

Не кажется ли вам, что небо и земля

Чтить новым зрелищем должны здесь короля?

Он хочет, он сказал — и это выполнимо.

Не чудо ли он сам, нам явленное зримо?

Его прекрасный век, исполненный чудес,

Не вправе ль ожидать того же от небес?

Величествен и юн, весь — мужество, учтивость,

Столь нежен, сколь суров, столь строг, сколь щедр на милость,

Умеет Францией он править и собой,

Вести средь важных дел забав высокий строй,

В великих замыслах ни в чем не ошибаться,

Все видеть, понимать, душой делам отдаться;

Кто может быть таким, тот может все. Он сам

Повиновение предпишет небесам —

И термы[116] сдвинутся, и, чтя его законы,

Дубы заговорят мудрей дерев Додоны.[117]

Простые божества, властители лесов,

О нимфы, все сюда на королевский зов!»

Тут из-за деревьев выходят дриады в сопровождении фавнов и любезных сатиров; они танцуют под звуки гобоев и скрипок, пока прелестная Наяда не уводит их со сцены. Тогда и начинается пьеса. У Мольера не было времени или желания придумывать настоящую интригу во всей ее сложности. Он сочинил комедию-предлог, где все колышется, как листок на ветру, где все легко и приятно, как музыка. Подобная очаровательная, чуть пустоватая легкость, нехватка серьезности несомненно должны обворожить и придворных, и Фуке, натуру слишком артистичную для финансиста, и юного короля, поглощенного своими любовными приключениями и предпочитающего — Мольер это понял — глубокомысленным раздумьям возможность просто поразвлечься в чудный вечер, при свете плошек. Забавляя, Мольер забавляется сам. Он дает волю перу. Он не думает о разыгрывающейся на заднем плане трагедии. Но и присутствующие на спектакле придворные думают о ней не больше: они заняты только своими удовольствиями. Правление Короля-Солнца — самостоятельное его правление — только начинается; и начинается оно молодостью, стремлением к независимости, праву на любовь, жаждой увеселений. Вот почему старый Корнель уже не в моде, не в стиле времени. Все должно искриться радостью, все должны чувствовать себя вызывающе счастливыми и соответственно себя вести! На свой лад и на какой-то момент Мольер тоже воплощает эти настроения парижского общества. Если от него этого хотят, если так нужно, он станет специалистом по увеселениям, поставщиком забав. «Докучные» рождаются из такого сверкания по заказу. Это не столько комедия, сколько ряд сценок, который можно продолжить или сократить по желанию. Некий маркиз рвется к своей красавице, но тщетно, потому что ему мешают назойливые знакомые. И все! Эраст восклицает:

«О боже! Под какой звездою я рожден,

Что в жертву каждый час докучным обречен?

Мне рок их всюду шлет с насмешкою суровой,

И каждый божий день под некой маской новой…»

Первый докучный встречается в театре; уж он-то, конечно, взят из самой жизни. Мольер знает, о чем говорит в этом язвительном рассказе:

«На сцене захотел прослушать пьесу я,

Которую давно хвалили мне друзья.

Актеры начали. Я весь был слух и зренье.

Вдруг, пышно расфранчен, порывистый в движенье,

Какой-то кавалер, весь в кружевах, вбежал

И крикнул: «Кресло мне!» — на весь широкий зал.

Все обернулись вслед шумящему повесе,

И лучшее он нам испортил место в пьесе.

О боже! Неужель учили мало нас?

Мы, грубостью манер блистая каждый час,

На шумных сборищах и в театральном зале

Свои пороки все столь явно выставляли

И глупой подтвердить старались суетой

Все, что соседи в нас считают пустотой!

Меж тем как пожимал плечом я в нетерпенье,

Актеры продолжать хотели представленье,

Но в поисках, где сесть, назойливый нахал

Со стуком пересек весь возмущенный зал

И, несмотря на то, что сбоку место было,

Посередине вдруг поставил кресло с силой,

От прочей публики презрительной спиной

Широко заслонив актеров с их игрой».

Это многое говорит о тех условиях, в которых тогда обычно разыгрывались представления! За докучным-театралом появляются докучный-слуга, в избытке рвения задерживающий господина, докучный-музыкант, вельможа, готовый отдать титул и богатство за арию своего сочинения, которую он хочет дать послушать, прежде чем отнести ее «дражайшему Батисту», то есть Люлли. После чего устами Эраста бывший бродячий комедиант, камердинер его величества бросает «в сторону» такую дерзкую реплику:

«Ужель высокий сан бесчисленных глупцов

Обязывает нас страдать в конце концов

И унижать себя улыбкою смиренной,

Навязчивости их потворствуя надменной?»

Следующий — докучный-дуэлянт. За ним докучный-картежник. Здесь Мольер превосходит сам себя: все термины точны, ничего лишнего в описании партии в пикет; это сделано поистине виртуозно:

«Утешь меня, маркиз. Вчера, в пикет играя,

Я сделал в партии отменно глупый ход,

А мог партнеру дать хоть сто очков вперед.

Покою не дает мне целый день досада,

Готов всех игроков послать я в пекло ада.

Хоть впору вешаться и высунуть язык!

Мне нужно два очка, ему же — целый «пик».

Сдаю ему шесть карт. И все ж он просит снова.

Но мне довольно, я не говорю ни слова:

В моих руках туз треф (вообрази конфуз!)

С десяткою червей, валет, король и туз.

Из бубен короля и даму по порядку

Я сбросил им вослед; дал даму пик, десятку;

Пришлось еще купить. Вновь дама на руках.

Ну, словом, квинт мажор есть у меня в червях.

А мой партнер с тузом (я полон удивленья!)

Бубновой мелочью вдруг начал наступленье.

Нет дамы у меня, нет больше короля.

Но нужен «пик» ему — и не волнуюсь я;

Две взятки я возьму бесспорно; у него же

Семь бубен на руках, четыре пики тоже.

Он сдал последнюю; уж я решать готов,

Какого предпочесть из двух моих тузов.

Червонному тузу я вверился, к несчастью.

Но он с трефовой сам давно расстался мастью

И так меня покрыл шестеркою червей,

Что ни полслова я не мог сказать над ней.

Ну как перенести подобную потерю?

Ведь я своим глазам до сей поры не верю».

Парад докучных продолжается, прерываемый танцами. Это не более чем беглые силуэты, карандашные наброски; они задуманы с расчетом на то, чтобы вызывать улыбки и смех, но, впрочем, хорошего вкуса не оскорбляют. Каритидес («сын Харит»[118]) — докучный проситель, фигура, очевидно, отлично знакомая Фуке и Людовику XIV. Ормен придумал верное средство разбогатеть, но занимает два пистоля у Эраста. Филинт — чересчур благожелательный приятель, «прилипчивый», сказали бы мы сегодня. Даже маски, заполняющие сцену, — и те докучные.


Введение | Мольер | МАРКИЗ ДЕ СОКУР