home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ПЕРВЫЕ ИТОГИ

Еще раз повторю: я не литературовед. Но готовя к печати свои публикации, не могла не учесть и не впитать в себя, в свое мировоззрение ряд серьезных работ, книг, дискуссионных статей в журналах и газетах, подвергающих сомнению авторство Шолохова. Уже тогда, в 1993 году, когда в «Огоньке» № 17 мне удалось опубликовать треть собранного материала, я поняла: даже частичное знакомство с литературным и журналистским творчеством Ивана Александровича Родионова позволяло ответить на некоторые вопросы исследователей (в частности, историка и писателя Роя Медведева): кто из писателей начала века был озабочен темой жизни казачества и его судеб в войне и революции, какие обстоятельства могли способствовать появлению такого произведения на свет и, наконец, кто из писателей той эпохи мог быть вероятным автором этого романа?

По моему убеждению, таким писателем по ряду признаков мог быть Иван Александрович Родионов. Не говоря уже о чести литературных имен Ивана Днипровского и Марии Пилинской, свидетельствам которых трудно не верить; хочу напомнить читателю о близком знакомстве Родионова с жизнью станичников, с одной стороны, и с жизнью столичных городов Москвы и Петербурга, – с другой; о его казачьем происхождении и высокой образованности, глубоко народнических взглядах, так импонировавших Льву Толстому, о непосредственном участии в войне 1914–1917 годов. И роман «Наше преступление», и газетная деятельность писателя и публициста выявляют в нем глубокий патриотизм россиянина, неприятие революции, отчаянные призывы предотвратить надвигающуюся катастрофу.

Очень обрадовало меня то, что в работе «Стремя “Тихого Дона”» неизвестного поначалу исследователя, скрывшегося под псевдонимом Д*, я нашла много выводов, стыкующихся с моими. Как выяснилось впоследствии, автором этой работы была петербургский литературовед Ирина Николаевна Медведева-Томашевская. Предисловие к анализу романа «Тихий Дон», как известно, написал Александр Исаевич Солженицын, озаглавив его «Невырванная тайна». В «Стремени “Тихого Дона”» проведена глубокая литературоведческая экспертиза, доказывающая на многочисленных примерах наличие двух (по крайней мере –Г.С.) совершенно различных, сосуществующих авторских начал. «Эталон для отслойки одного от другого устанавливается по первым двум книгам романа, которые в целом принадлежат перу автора-создателя эпопеи... Если говорить о духовной сути эпопеи, то здесь наличие несколько расплывчатого, но высокого гуманизма и народолюбия, которые характерны для русской интеллигенции и русской литературы 1890–1910 годов... Для сочиненного «соавтором» прежде всего характерна полная независимоcть от авторского поэтического замысла-образа... Здесь нет поэтики, а есть лишь отправная, голая политическая формула, из которой исходит «соавтор» в своих сюжетах и характеристиках. Эта формула (великие идеи коммунизма в России должны уничтожить косный сепаративизм) прямо противоположна мыслям автора-создателя». И далее: «В той мере, в какой автор является художником, – «соавтор» – публицистом-агитатором» («Стремя “Тихого Дона”», Париж, изд-во «Имка-пресс», 1974, с. 15–17).

Именно таким представлялся мне процесс «написания» Шолоховым «Тихого Дона» с использованием мощного готового и существовавшего до него литературного источника, что признает и кандидат психологических наук Виталий Батов в брошюре «Другому как понять тебя» (М.,: «Знание», 1991) – подписная научно-популярная серия «Знак вопроса» № 11. Автор брошюры придерживается (правда, не без колебаний) такой точки зрения: если автор «Тихого Дона» – Шолохов, то при условии, что «сам он стал продуктом, формирующего влияния какого-то (Sic! –Г.С.) мощного культурно-исторического источника» (стр. 38 брошюры).

И Александр Исаевич Солженицын, и Ирина Николаевна Медведева-Томашевская считали наиболее вероятным претендентом на авторство «Тихого Дона» донского писателя Федора Дмитриевича Крюкова. Казалось бы, чего спорить, вопрос ясен и закрыт (по крайней мере, для меня) такими авторитетами, если бы не один абзац из биографической и литературной справки о Ф.Д. Крюкове в конце «Стремени» (с. 192), написанной также А.И. Солженицыным.

«...не могу абсолютно уверенно исключить, что – был, жил, никогда публично не проявленный , оставшийся всем неизвестен, в Гражданскую войну расцветший и вослед за ней погибший еще один донской литературный гений (кроме Крюкова –Г.С.): 1920 – 22 годы были годами сплошного уничтожения воевавших по ту сторону». То есть речь шла о признании еще одного писателя из казаков, могущего быть автором «Тихого Дона». И потому слова эти вызвали желание доверить мою версию, с немногочисленными, правда, на конец 1990 года данными, прежде всего Александру Исаевичу. Тем более, что уже в упомянутом предисловии к публикации книги Д* содержался прямой призыв писателя, обращенный к тем, кто желал бы помочь в исследовании авторства «Тихого Дона». И я дерзнула отправить письмо в США, в штат Вермонт, самому Солженицыну. Спустя некоторое время представитель писателя в СССР Вадим Михайлович Борисов, заместитель редактора «Нового мира» сообщил мне, что письмо получено, прочитано с интересом и принято к сведению.

«Мы непременно поможем вам, – сказал тогда Вадим Михайлович, – создадим комиссию: дело ведь чрезвычайно важное», – и попросил оставить в редакции копию письма Александру Исаевичу.

Но после нескольких звонков и личных встреч в редакции «Нового мира» я поняла, что надежды на помощников тщетны, и пройтись по всем этапам этой версии от начала до конца придется мне самой. Так я и поступила, начав в 1991 году, и продолжаю до сих пор.

Приятной неожиданностью для меня оказалась статья в «Независимой газете» от 5 мая 1991 года под заголовком «Шолохов или Крюков: “за” и “против”». В ней я нашла мнение ряда серьезных исследователей, сомневающихся в авторстве Крюкова. И не только в связи с компьютерным анализом скандинавских специалистов, как известно, не подтвердивших стилистическую схожесть «Тихого Дона» с произведениями Крюкова. Важно другое. В статье поддерживалась и развивалась солженицынская мысль о том, что был, жил, никогда не проявленный (к счастью, по нашей версии, это оказалось не так), в гражданскую войну расцветший (даже ранее, накануне I-й мировой, и уже в 1909 году отмеченный вниманием Толстого) и вслед за ней погибший (здесь, кстати, тоже появились кое-какие сомнения) еще один донской литературный гений (этот колоссальный редактор «Армейского вестника», по характеристике Ивана Днипровского, последователь яснополянского мудреца).

Не стану детально разбирать, а тем более оспаривать версию о Крюкове – это дело специалистов-литературоведов. Хотя, на мой взгляд, параллелей в жизни и творчестве Крюкова и Родионова, действительно, много: оба из казаков, оба жили в Петербурге, оба были связаны с литературой, причем удостоились высокого покровительства со стороны великих русских писателей: Короленко и его «Русского богатства» (Крюков) и Толстого и суворинского «Нового времени» (Родионов). Оба участвуют в I-й мировой войне, а затем в Донском освободительном движении.

Но есть и различия и, как мне кажется, существенные. Богатые архивные источники, на которые, по мнению приверженцев Крюкова, он опирался, появились в печати в начале 20-х годов, то есть уже после смерти Крюкова. Что же касается Родионова, то, как уже отмечалось выше, архивы ему были не нужны: военная история России творилась на глазах каждодневно и не без его прямого участия. Подтверждение мысли об эпизодичности приездов Крюкова на фронт я нашла также в статье Ф. Бирюкова в «Вопросах литературы» № 2 за 1991 год. Но об этом чуть позже.

Все та же статья в «Независимой газете» за подписью Аллы Шевелкиной оспаривает и литературные достоинства Крюкова. «Там, где Крюков дает набор невыразительных клише, автор «Тихого Дона» ограничивается короткой и эффектной метафорой». (В данном утверждении профессор Принстонского университета Герман Ермолаев, чье мнение приводится в статье, под именем Автора подразумевает Шолохова. Но для меня здесь важно другое: версия о Крюкове, наиболее серьезном конкуренте Родионова, небезупречна и уязвима не только на мой взгляд, но и по мысли признанных специалистов-шолоховедов).

Интересна была и статья М. Мезенцева «Судьба романа» в журнале «Вопросы литературы» № 2 за 1991 год. Ее автор утверждал, что «Тихий Дон» вырос из новелл и очерков Крюкова. Поддерживая авторское убеждение, – «Тихий Дон» написан не Шолоховым, – я смею предположить также и то, что Шолохов в создании романа мог использовать не только рукописи и дневники Родионова, но и опубликованное и неопубликованное у Крюкова (то есть не одного, а двух авторов). В статье Мезенцева мне также было дорого высказывание о стремлении исследовательской мысли продолжить поиски истины даже в том случае, если надежды на успех мало.

Не углубляясь в детали статьи Ф. Бирюкова, в том же февральском номере «Вопросов литературы» за 1991 год выступающего в защиту Шолохова против Крюкова, на мою мельницу, как мне кажется, льет воду следующее авторское наблюдение: «Если сопоставить (Крюкова и Шолохова –Г.С.), то различие будет в том, что у Шолохова (чье авторство остается для меня под вопросом) на первое место выдвинут фронт, военные неудачи, деморализация армии. Крюков же сосредоточен больше всего на тыловых неурядицах, представленных в его очерках подробнее, чем в “Тихом Доне”». То есть, по мнению Ф.Бирюкова, военная, более сильная часть романа, написана не Крюковым. Сомнение еще и в том, что Крюков мало был на фронте, а объяснения, что посылал он на фронт знакомого товарища журналиста П.Маргунина для сбора недостающего материала, Ф. Бирюков справедливо считает странным методом для серьезного писателя.

И в 1992 году, и в 1993–1994 годах на страницах газет и журналов, а также в книгах, посвященных проблемам «Тихого Дона», продолжались жаркие споры. Особенно усилились они в 1995 году – юбилейном для М.А. Шолохова году его 90-летия. В некоторых из них (к примеру, «Отшумевший камыш» – «Московские новости», № 41, 11–18 июня 1995 года) упоминалось и имя И.А.Родионова как одного из претендентов на авторство романа.

У меня нет намерений останавливаться на литературных разборках этих лет, на выдвижении новых имен, могущих, по мнению авторов статей, также иметь прямое отношение к «Тихому Дону» (к примеру, писателя Серафимовича, о чем писалось в газете «Куранты» № 111, 4 августа 1995 года). Однако не могу не сказать о глубоких и интересных публикациях израильского критика Зеева Бар-Селлы, посвятившего «Тихому Дону» не один год серьезной работы и объединенных в общий блок в книге «Загадки и тайны “Тихого Дона”» (Самара, P.S. пресс, 1996).

К версии о Родионове Зеев Бар-Селла отнесся с вниманием. Начиная свой рассказ об этом человеке (стр. 171–174 того же сборника), израильский критик отмечает неизвестность этого имени для современного читателя. Но ссылается на мнение ведущего «нововременского» (то есть газеты «Новое время» А.Суворина –Г.С.) критика и публициста М.О.Меньшикова, который сравнивал книгу «Наше преступление» с «Воскресением» Толстого и называл его «знаменитым в будущем писателем» («Новое время», 1909, 25 октября). Корней Чуковский счел это произведение «самой отвратительной, самой волнующей, самой талантливой из современных книг» («Речь», 1910, 28 февраля).

Далее Зеев Бар-Селла вкратце излагает сюжет «Нашего преступления», приводит отрицательные отзывы о романе критика «Русской мысли» Любови Гуревич и уже известные нашему читателю негодующие отзывы Максима Горького на этот раз в журнале «Современный мир» № 2 за 1911 год.

Из биографии Родионова израильскому критику известно немногое, но важно, что он приводит воспоминания архиепископа Иоанна Сан-Францискского (он же – князь Дмитрий Шаховской, он же – поэт Странник) в письме генералу П.Н.Краснову, где на примере смерти писателя Родионова архиепископ предостерегает об опасностях юдофобства:

«Вот бедняк Ив. Ал. Родионов, пред кончиной своей, вздумал «перетолковывать» Апокалипсис, сообразно своим идеям; и – сын его, Гермоген, мне рассказывал, что нельзя передать, до чего УЖАСНА была кончина его отца. Буквально, словно какой-то невероятный ужас диавольский вздыбил Ивана Ал., после чего он упал бездыханным... Мы предупреждали Ив. Ал., что Слово Божие есть меч обоюдоострый...» (Странник. Переписка с ген. П.Н.Красновым. – «Континент», № 56, 1988, с. 317).

«Казак; антибольшевик, в самой гуще событий. Такому человеку только «Тихий Дон» и писать!

Беда, однако, в том, что Родионов сразу по следам событий обо всем этом и написал повесть «Жертвы вечерние (не вымысел, а действительность)» (Берлин, 1922). Не напиши он этой повести, был бы кандидатом в авторы «Тихого Дона» не хуже других...» («Загадки и тайны «Тихого Дона”», с. 173).

«Жертвы вечерние», – продолжает Зеев Бар-Селла, – повествование о жертвах гражданской войны на Юге и о причинах войны. На всем протяжении книги главный герой, юный казачий офицер, в долгих беседах с возлюбленной обнажает тайные пружины творящихся безобразий – жиды и масоны... Это то, что касается идеологии. А вот – художественные особенности:

«Его (Чернецова –Б.С.) легендарные победы окрылили надеждами всех тех, кто стоял на стороне порядка и государственности, кто ненавидел злую разрушительную силу, кто хотел спасения казачества, а через него и всей России. Все лучшие надежды и чаяния сосредоточились главным образом на одном Чернецове, он являлся всеми признанным антибольшевицким вождем...»

Это вам не «Тихий Дон»... Ох, не «Тихий Дон»!..»

При всем уважении к критику из Тель-Авива, к его талантливому исследованию «”Тихий Дон” против Шолохова» я не могу согласиться с этим опять-таки безапелляционным выводом. И не только потому, что вывод этот Зеев Бар-Селла делает не в пользу Родионова, а больше всего из-за недостаточности его оснований. Ведь, во-первых, в книге приведена лишь одна цитата (не такая уж антихудожественная, на мой взгляд, как находит это автор исследования). Во-вторых, такие неудачные малохудожественные и голо-публицистические места можно найти даже у писателей, причисленных к литературным корифеям. И, в-третьих, что я считаю наиболее существенным: роман «Жертвы вечерние» –, действительно, не «Тихий Дон».

Начать хотя бы с того, что писал он свои «Жертвы» менее двух лет (судя по биографическим данным, приведенным в письме сына Родионова – Святослава: в 20-м году начал, в 22-м уже издал). Это были, пожалуй, наиболее тяжелые годы в жизни Ивана Александровича Родионова. После мук Ледяного похода, во время которого, как нам уже известно, он заболел сыпным тифом, писателю предстояли еще муки скитаний из России в Турцию, из Турции в Югославию, где он оставил семью, а сам уехал на заработки сначала в Париж, а затем в Берлин. Это годы страданий, голода и холода, мук физических и душевных. Поэтому многое из написанного и быстро изданного (благодаря стараниям друзей) еще не отшлифовано, еще ближе к публицистике, чем к художественной прозе, неравноценно и во многом сыровато. А «Тихий Дон», по нашим данным (речь идет в основном о первых двух его книгах), писался не менее семи лет, изменялся, перерабатывался и дорабатывался (и с учетом результатов поездки в Ясную Поляну, и в связи с началом I-й мировой войны, и благодаря мнениям друзей по фронтовой редакции, а, возможно, и другим замечаниям и подсказкам).

Таким образом, 2 года работы над «Жертвами вечерними» и 7 лет – над «Тихим Доном» – это большая разница даже в равноценных условиях. Или, как любили говорить в бывшем СССР: два мира – два итога.

Мне кажется, что Зеев Бар-Селла не обратил также должного внимания на более удачные главы «Жертв вечерних», особенно те, где подробно описаны сцены убийства белогвардейских офицеров. Их много в романе этих жертв революции, гражданской войны и Ледяного похода. И в них, как в зеркале, отразился тот самый «особый, завороженный смертью, тип художественного сознания, глаз, различающий небывалые цвета; язык, сливающий литературную, почти вычурную изысканность с жестокой грубостью просторечия... Это стиль, а, значит, – писатель и человек. Стиль и только стиль – ключ к тайне романа и тайне его автора» (З.Бар-Селла, указ. соч., с. 123–124). Речь здесь, естественно, идет о «Тихом Доне» и его подлинном авторе.

Вот часть отрывка, предшествующего этому выводу:

« – Ты что?!.. Ты!.. Не смей! Не смей бить – рычал Калмыков, сопротивляясь.

Глухо ударившись спиной о стену водокачки, он выпрямился, понял:

– Убить хочешь?

Калмыков шагнул вперед, быстро застегивая шинель на все пуговицы.

– Стреляй, сукин сын! Стреляй! Смотри, как умеют умирать русские офицеры... Я и перед сме-е... о-о-ох!..

Пуля вошла ему в рот. За водокачкой, взбираясь на ступенчатую высоту, спиралью взвилось хрипатое эхо. Споткнувшись на втором шагу, Калмыков левой рукой обхватил голову, упал. Выгнулся крутой дугой, сплюнул на грудь черные от крови зубы, сладко почмокал языком.

Едва лишь спина его, выпрямляясь, коснулась влажного щебня, Бунчук выстрелил еще раз. Калмыков дернулся, поворачиваясь на бок, как засыпающая птица подвернул голову под крыло, коротко всхлипнул» («Тихий Дон», ч.4, гл.17.).

А вот цитаты из «Жертв вечерних»:

«Матвеева сбросили на пол.

Среди галдежа и шума прорезался нечеловеческий, душу раздирающий крик, крик смертельного ужаса и боли.

Он не повторился.

Слышались только тупые удары тяжелых сапог по телу, усиленное сопение и рычание.

Белобрысый оратор надседался от усердия и, силясь в толпе достать ногами Матвеева, при каждом ударе нелепо размахивал в воздухе то одной, то другой рукой.

Схватив на руки офицера, раскачивали его, как мясную тушу, потом ударили об пол.

Несчастный при падении тихо замычал, перевернулся со спины на бок и судорожно изгибаясь, затрепетал всем телом.

Почти на лету его поймал молодой, черноволосый красногвардеец, с красивым, искаженным от бешенства лицом и нажав коленями на грудь раненого, вместе с волосами сорвал с его головы повязку, потом поспешно изо всей силы, точно молотками по наковальне, стал бить кулаками по лицу и голове несчастного.

Кулаки шмякали.

Голова раненого, как отрубленная, ерзала от ударов по полу.

Во все стороны брызгала кровь...

Раненый находился в глубоком обмороке».

(И.Родионов. Жертвы вечерние. – Берлин, 1922, с. 223).

И таких «завороженностей смертью» в романе «Жертвы вечерние» также много, как и самих смертей.

А начало было положено «Нашим преступлением», сценой убийства главного героя романа Ивана Кирильева:

«Кто-то из парней со всего размаха хватил его по темени камнем.

«А-а, молоток....» - пробормотал Иван и медленно свалился на правый бок.

Сашка рубанул топором, и Иван конвульсивным движением перевернулся на спину. Парни принялись добивать его. Кровь хлестала у него из головы и шеи; тело вздрагивало от каждого удара; руки дрыгали и все туже и туже сгибались в локтях и крепче прижимались кулаками к грудям; ногами он как-то странно, нелепо, будто нарочно, возил по земле, разгребая и бороздя сапогами траву и пыль, и страшно всхрапывал, ловя ртом воздух, как выброшенная на берег рыба» (И.Родионов. Наше преступление, с. 28 настоящего издания).

Надо сказать, что я собираюсь принять участие в издании (если, конечно, повезет) книги «Жертвы вечерние» с новым, посвященным только этому роману, предисловием, где постараюсь использовать свежие материалы, в том числе и из родионовского архива. Тогда, я надеюсь, и у читателей, и у критиков появится более широкая возможность самим судить о неравноценности (это еще вопрос –Г.С.) текстов этих двух романов и не делать таких поспешных заключений.

Есть в статьях Бар-Селлы в той же книге «Загадки и тайны “Тихого Дона”» рассказ о знакомом нашему читателю украинском прозаике Иване Днипровском (кстати, разное написание фамилии Днипровский и Днепровский – результат перевода фамилии, вернее, псевдонима, на русский язык, что, по нашему убеждению, неправильно). Зеев Бар-Селла приводит письмо Аллы Гербурт-Йогансен, вдовы украинского поэта Майкла Йогансена в адрес Шведской Королевской Академии от 24 ноября 1965 года (опубликованное в журнале «Континент» № 44, 1985 г., с. 303–308). В нем сообщается об откровении тяжелобольного Ивана Днипровского своим друзьям, которых он собрал у своей постели. О той же рукописи романа «Тихий Дон», которую он держал в руках, Днипровский рассказывает уже совсем другое:

«...во времена гражданской войны 1919–1920 гг. его, после перенесенного сыпного тифа, мобилизовали в Красную Армию и, так как он был слабосильный, но «грамотный», поставили писарем в комендатуре той части, которая производила расправу с остатками неспособной уже к сопротивлению Белой Армии... Однажды на рассвете, после очередной ночной расправы, в помещение, где дежурил Днепровский (здесь и далее в транскрипции автора –Г.С.)... вошел начальник с двумя деревянными чемоданчиками в руках. Он передал их Днепровскому со словами: Ты, Ваня, у нас литератор, понимаешь в литературе, прочитай и скажи, стоит ли чего-нибудь эта писанина. Рукопись произвела на Днепровского сильное впечатление. Это была настоящая большая литература, но антисоветская. Об этом он сказал командиру, возвращая рукопись (...). Фамилию того расстрелянного офицера Днепровский называл, но я (Алла Гербурт-Йогансен –Г.С.) ее забыла».

«Через восемь лет, – продолжила свое письмо вдова поэта Майкла Йогансена, – читая только что вышедший и сразу нашумевший «Тихий Дон», Днепровский был поражен, узнав в нем произведение, которое в годы гражданской войны командир давал ему для оценки». Алла Гербурт рассказывает также о том, как Днепровский ездил в Москву к самому Горькому, но уехал ни с чем, правда, с советом друзей помалкивать и к данной теме не возвращаться.

Сопоставляя это письмо с известными Зееву Бар-Селле фактами, используя при этом справочники и другие источники биографии Ивана Даниловича Днипровского, он приходит к выводу, что этот писатель в Красной Армии не служил, писарем при красноармейской комендатуре не был, красные его на Дон не посылали. Среди нескольких предположений, зачем понадобилась Днипровскому эта версия, Зеев Бар-Селла выдвигает, на мой взгляд, одну, очень достоверную: ему, в условиях слежки НКВД, о которой пишет и Алла Гербурт-Йогансен, очень нужна была версия о красноармейском прошлом. Это были и страх, и вымысел, что понял израильский критик без посторонней помощи путем логических умозаключений. Для меня же рассказ Днипровского в честном, я уверена, изложении вдовы украинского поэта опровергается предсмертной записью в блокноте того же Днипровского на 1934 год: «Шолохов или Родионов?», не говоря уже о более ранних, более свежих воспоминаниях Днипровского от 1928 года в пересказе Марии Михайловны Пилинской и публикации его дневниковых записей от 1 апреля 1934 года Н.Б. Кузякиной в санкт-петербургской газете «Час пик» (7.11.1991 г.).

Излагать дальнейшую суть разногласий между приверженцами различных точек зрения на роман «Тихий Дон» – не моя задача. Своим же делом я считаю рассказ, подробный рассказ о писателе Иване Александровиче Родионове, о встречах с его родственниками, о найденных мною материалах, связанных с жизнью и творчеством этого человека. И потому, даже предвидя возможные упреки критиков, я все же сохраняю стиль путевых заметок в освещении столь серьезной темы. Ибо на сей раз имела дело не столько с бумагами и дневниками, сколько с живыми людьми, тесно (более или менее) связанными с именем и судьбой моего героя. То есть с человеческим фактором, который на нашей родине занимает пока еще далеко не почетное место...

Если подвести хотя бы предварительные итоги моих теперь уже многолетних поисков, то важными, я считаю, являются прежде всего сведения о попытке Ярослава Родионова прояснить истину и заступиться за собственного отца. Это утверждают два представителя церкви – архиепископ Цюрихский (в прошлом) Владыка Серафим и дьякон церкви Ново-Дивеевского монастыря отец Святослав (ныне покойный), которые вряд ли взяли бы на себя этот грех, не будучи уверенными в правдивости рассказов старшего брата Ярослава и их матери Нины Владимировны Анзимировой. Конечно, факт этот хорошо бы подтвердить хоть какими-нибудь документами о вызове Ярослава Родионова на Лубянку. Однако пока попытки размотать этот клубок успехом не увенчались: доступ к таким архивам и к таким материалам по-прежнему сложен. Но надежда остается.

Трудно сочинить и поддерживать уже столько лет в среде бывших дворян и их потомков, для которых понятие чести всегда было очень высоким, историю с решением Родионова назвать свою героиню Аксиньей (из-за внутреннего и внешнего сходства, которое он обнаружил у своей племянницы, гимназистки Оксаны Анзимировой).

Когда в моих руках оказался послужной список подъесаула 10-го Донского казачьего полка Родионова, составленный на 10 июля 1901 года, я обратила внимание на номера полков, в которых служил до «выхода на льготу», то есть в отставку, Иван Александрович. Это полки 8-й, 12-й, 1-й, 10-й. Кстати или некстати, но именно в 12-м полку начал свою службу Григорий Мелехов и прослужил в нем не один год («Тихий Дон». М., «Современник», 1975, книга I, с. 185). О 8-м полке идет речь на съезде фронтового казачества в станице Каменской (там же, с. 508). О 1-м полке говорит казачий офицер Листницкий (с. 408–409). И, наконец, в 10-й Донской казачий полк после окончания (того же, что и у Родионова) Новочеркасского юнкерского училища попадает другой герой романа Ефим Изварин. Совпадения? Может быть. Но разбирать эти и другие подобные совпадения в данной статье, преследующей несколько иные цели, я просто не имею возможности.

Только в приложении к послужному списку подъесаула Родионова, в так называемом Изводе – документе, составленном уже в эмиграции, в Югославии, в Мостаре, я увидела имена и фамилии родителей писателя – Александр Родионов (что было ясно и так) и Евдокия Алиханова (уже не только, судя по фамилии, с русскими корнями). «Да, да, действительно, ходили в нашей родне слухи, что дед (для них он прадед –Г.С.) привез из похода турчанку, – сказали мне Ольга и Ярослав Родионовы. – Тетя Пима знает об этом наверняка».

«Об Алихановой слыхала не раз, но как об очень давнем эпизоде, – ответила мне в очередном письме Пиама Тимофеевна. – Дед привез с войны турчанку, подробностей не знаю».

Надо ли напоминать читателю самое начало «Тихого Дона»: «В предпоследнюю турецкую кампанию вернулся в хутор казак Мелехов Прокофий. Из Туретчины привез он жену – маленькую, закутанную в шаль женщину... Пленная турчанка сторонилась родных Прокофия, и старик Мелехов вскоре отделил сына... С тех пор и пошла турецкая кровь скрещиваться с казачьей. Отсюда и повелись в хуторе горбоносые, диковато-красивые казаки Мелеховы, а по-уличному – Турки» (книга I, ч. I, с. 7, 10).

Хотя в генеалогическом древе Родионовых сейчас разобраться трудно, но восток в нем, очевидно, все-таки замешан. Однако и над этим пока еще только предположением нужно много работать, чтобы включить его в цепь каких-либо доказательств.

А пленение в Быхове (книга I, ч. V. с. 463), описанное с таким внутренним вuдением, с такими подробностями, которые могли быть присущи только очевидцу, только участнику этих событий, кем и был И.А.Родионов. Но опять-таки, я ничего категорически не утверждаю, во всяком случае, в этой статье.

Заканчивая свое вступление и не желая усложнять предисловие к конкретному роману, оставляю на будущее рассмотрение многих проблем, связанных в основном с авторством «Тихого Дона». Они нуждаются и в более глубоком изучении, и в более подробном изложении, целиком посвященном только этому вопросу. Надеюсь, такая возможность мне представится, и я продолжу наполнять свою версию новыми фактами и новыми свидетельствами. То есть впереди еще много работы и в архивах (начиная с доступа к ним), и при встречах с еще не встреченными, хотя уже известными мне людьми, и во время серьезных контактов с литературоведами и текстологами, а также со специалистами по компьютерному анализу.

Но уже сегодня можно предположить, что не один Крюков (как считали И.Н.Медведева-Томашевская и А.И.Солженицын), не один Родионов (версия Г.Стукаловой и Н.Кузякиной), не один Краснушкин, которого израильский критик Зеев Бар-Селла ставит сегодня на первое место среди претендентов на авторство «Тихого Дона», не А.Серафимович и другие писатели по отдельности, а все они вместе внесли свою лепту, вернее, их произведения, их литературный опыт были использованы в этом синтетическом романе, основная идея которого так противоречит большевистским революционным замыслам.

Однако, отстаивая также и свою точку зрения, я все же продолжаю обращать внимание читателей и критиков на следующее обстоятельство: куда уйдешь от сильной, детальной, яркой военной линии романа? Ведь «Тихий Дон» – это на две трети эпопея I-й мировой войны и революции. Такие знания, такая осведомленность и прозорливость могли быть только у человека, связавшего с Армией и с казачеством всю свою жизнь, на собственном опыте познавшем все тяготы исторических катаклизмов. По моим данным, такого мощного личного военного опыта, как у Родионова, не было ни у Крюкова, ни у Краснушкина, ни у Серафимовича. И пусть не в этом, 20-м, веке, к чему призывал литературоведов Александр Исаевич Солженицын еще в 1974 году, а в следующем, 21-м, откроется нам тайна «Тихого Дона», но это все же должно произойти. Главное, чтобы о каждом из претендентов сведения были по возможности полными и объективными. А тогда не только критики, но и рядовые читатели смогут самостоятельно судить об этой, казалось бы, сугубо литературоведческой проблеме. Не спор и взаимные упреки и даже оскорбления своих оппонентов, а сбор информации и ее публикация – вот что нужно для выяснения истины. На мой взгляд, она, Истина, существует сама по себе и является нам в отведенное ей Историей время. Это хорошо понимали еще древние латиняне, говоря: «Temporis filia veritas » – «Истина – дочь Времени». Будем же надеяться, будем работать и будем ждать...

Галина Стукалова


СЕМЕЙНЫЕ ПОКАЗАНИЯ | Наше преступление | Предисловие