home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


16. Один день Натана Вульфовича

Бархатным прозрачным утром, какие в сентябре бывают только на Подолье, ребе[41] встал с петухами. Но не потому, что утро выдалось каким-то особенным, — каждое утро бывает особенным, а потому, что так завещал Учитель. «Хорошо молиться с утра в лесу или в поле, стояли в ушах слова Его, ибо деревья и травки тоже молятся вместе с нами и подкрепляют нашу молитву». Ребе надел халат и вышел во двор.

Помолившись, он присел на пенек, и послушал шелест травы, и вернулся в дом, чтобы еще немного поспать.

Проснулся он от криков во дворе.

— Тише, тише, добрые евреи, Святой учитель утомился с дороги, дайте ему отдохнуть, — стоя на крыльце, успокаивал толпу габай-прислужник.

— Что там? — спросил ребе, поднимаясь с постели.

— Евреи узнали о вашем приезде, евреи хотят вас слушать.

— Нет, не сегодня, — откашлявшись, сказал ребе, — сегодня голос мой идет не из глубины души.

Чмокнув святую руку, габай снова выскочил на крыльцо.

— Слышите, добрые евреи, сегодня Святой учитель нездоров, приходите завтра.

Толпа начала расходиться, но кое-кто остался и принялся шушукаться с габаем. Пошептавшись с одним, с другим, с третьим, габай нырнул в дом.

— Святой учитель, там евреи и еврейки с малолетними рекрутами. Хотят получить благословение.

— Кто хочет получить благословение, тот получит благословение, — ребе многозначительно покосился в сторону комода.

— Понял, все понял, Святой учитель, — габай засеменил к комоду, отпер стоявшую на нем шкатулку. — Все как всегда?

Ребе кивнул, надел шелковый халат, обшитую золотом ермолку, взял в руку длинный янтарный чубук.

— Есть ли в этом доме мягкое кресло?

Габай с виноватым видом покачал головой, потом положил подушки на стул, придвинул его ребе. Ребе сел на стул с неудовольствием.

— Пусть входят.

Первой, волоча мальчонку лет десяти, вошла тощая рыжая еврейка. Мальчонка крепко держался за ее руку, солдатская шинель свисала на нем до земли, в глазах стояли страх и отчаяние.

— Подойди, — показывая пальцем на мальчика, сказал ребе.

— Шолом-алейхем, — выдавил из себя игрушечный солдатик.

— Алейхем-шолом, дружок. Э-э, да я вижу, ты будешь лихой солдат.

— О горе, я не перенесу этого горя, — заголосила тощая еврейка, — у нас столько горя, а вот теперь его забирают в солдаты. Нет конца нашему горю!

— За грехи, дети Израиля, за грехи тяжкие да за ропот Господь посылает на нас напасти и хворобы. Но не сокрушаться — радоваться должны мы: Он испытывает нашу твердость в вере праотцов.

— Нет сил, благочестивый, нет больше сил, — продолжала причитать еврейка.

— Надо казниться, каяться, и Он возмилуется. А пока выйди-ка отсюда.

Оставшись с мальчиком-солдатом, ребе начал наставление.

— Добрый сын Израиля! Ты теперь воин и будешь служить царю. Тебя ушлют туда, где ты не увидишь ни одного еврея, не услышишь слова Божьего. Ты окажешься среди людей, которые будут потешаться над твоей верой, над твоей речью и над твоей физиономией. Как верный сын Израиля, ты должен переносить это с покорностью. Нам, детям Израиля, предписано семь гонений. Наши предки претерпели шесть, а на нашу долю оставили одно — последнее. Если мы перенесем его смиренно, настанет иная, счастливая пора: придет Мессия, возвестит нам свободу, и тот, кто останется в своей вере, получит в наследство землю обетованную. Так не поддавайся же, добрый сын Израиля, никаким обещаниям и никаким искушениям. Усердно молись, чаще вспоминай наших прародителей: Авраама, Исаака и Якова — и блажен будешь! Иначе душа твоя пойдет прямо в ад и будет там гореть веки вечные. Впрочем, — добавил ребе, — ты еще слишком молод, чтобы обороняться от врагов. Я дам тебе талисман, который предохраняет сынов Израиля от всех бед на земле.

Не поворачивая головы, ребе протянул руку. Габай услужливо сунул в нее медную медальку с каким-то знаком посредине.

— Надень, дитя Израиля, этот талисман; пока не снимешь его, будешь достоин земли обетованной. Снимешь, отдашь, потеряешь — все козни человеческие обрушатся на тебя, и ад, кромешный ад, станет твоим уделом! Иди, дитя Израиля.

Мальчик стоял как вкопанный, глаза, полные надежды, не могли оторваться от благочестивого.

— Иди, иди, дружок.

Мальчик медленно попятился к двери, стараясь хоть на мгновение продлить минуту блаженства.

— И? — ребе вопросительно взглянул на габая.

— Как всегда, Святой учитель, наставление — два рубля, наставление и талисман — пять.

— Хорошо, зови следующего.

Приняв последнего посетителя, ребе утомился и прилег. Разбудил его крик ребецн[42].

— Идут, они идут. О горе, о горе!

— Что, они уже идут? — застегивая кафтан, спрашивает ребе.

— Уже пришли, — габай опускает голову, — они пришли, и наши пришли.

— О стыд, о позор! Господи, владыка мира, кровопролитие нестерпимо Тебе! Голос ребе заглушает шум. Стучат в дверь, чьи-то руки распахивают ее, чьи-то снова закрывают. Кто-то ударяет по окну и разбивает его. Камень влетает в комнату. Неистово вопит ребецн.

Ребе бросается к двери. Улица полна народа: толпа такая густая, словно идет похоронная процессия. Все бранятся, размахивают руками, хватают друг друга за бороды. Кто-то заносит палку над чьей-то головой, кто-то сыплет удары направо и налево. «Нахманчики, брацлавские собаки, убирайтесь, пока целы»[43], — кричат одни. «Шполянские свиньи, бегите к своему старцу, пока он еще не подох»[44], — отвечают другие.

— Несчастные, — пытается перекричать толпу ребе, — евреи, зачем вам эта драка, зачем вы подражаете гоям?

Толпа стихает.

— Вы хотите, чтобы мы уехали? Чтобы мы уехали в канун святой субботы?

— Убирайтесь, чтобы холера вас повалила!

— Хорошо, мы уедем, только пусть настанет мир.

Ребе возвращается в комнату, подходит к шкафу, в котором лежит Тора.

— Тому, кто рек — и стал мир, ведомо и открыто, что не по своей воле отказываюсь я от обязанности, которую взялся блюсти свято, хотя бы с опасностью для жизни. Делаю это ради мира. Амейн!

— Собираемся, — бросает он габаю.

Ребецн утирает слезы передником.


Толпа не расходится, евреи молча наблюдают, как два шарабана выезжают со двора. В первом, обложенный подушками, сидит ребе. Возле него габай и сыновья. В хвосте, между узлами и сундуками, устроилась ребецн с дочерьми. Во втором шарабане, прижавшись друг к другу, едут ученики ребе Натана.

— Куда? — спрашивает кучер на ближайшей развилке.

— Куда? — на ухо спрашивает габай у ребе и, на ухо же получив ответ, показывает кучеру рукой. — Туда!

Ближе к вечеру шарабаны въезжают во двор большой аустерии[45], что примостилась на опушке леса возле быстрой извилистой речушки.

Гершель дер Крумер — здоровенный мужик, глаза которого смотрят в разные стороны и оттого видят то, чего не видят другие, не верит своему счастью: Святой учитель со своим двором пожаловал к нему в гости! Два раза в год, по дороге в Умань, и по дороге из Умани, ребе Натан останавливается в его аустерии, и каждый раз Гершель дер Крумер счастлив. Правда, сегодня шабес, а Святой учитель припозднился, так что Гершель должен торопиться, Гершель должен успеть до восхода первой звезды. И Гершель носится по дому и подгоняет старую Хаю-Эстер, которую вовсе не нужно подгонять. А подгонять нужно Баську. Но где эта дрянь Баська? С тех пор, как Гершель стал время от времени наведываться к ней на чердак, она совсем изленилась. А где Шлойме-мишуга? А где…

Живей, живей, поворачивайтесь, у нас в доме Святой учитель!

Пока все вокруг суетятся, ребе Натан усаживается во главе длинного дубового стола. Его ученики — их ровно двенадцать — рассаживаются на лавках справа и слева от учителя. Ребе Натан достает книгу и, едва шевеля губами, читает молитву. И ученики, раскачиваясь взад и вперед, читают молитву. Но шум и суета мешают молитве. Учитель закрывает книгу.

— Почему суетятся эти добрые евреи? — обращается ребе к своим ученикам. — Потому, что они хотят поспеть к восходу первой звезды. Но разве в том заключается благочестие, чтобы слепо следовать предписаниям? Как говорил Учитель, истинное благочестие — в служении Господу молитвой. Такой молитвой, в которой изливается душа. Когда вы станете учителями и понесете Учение по свету, вы должны учить добрых евреев молитве, в которой душа изливается в радости и восторге. Но, если добрый еврей окажется слаб, если не в силах он будет восторгаться и радоваться в молитве, значит, должен он прилепиться к цадику, отбросить всякие мудрствования и жить умом цадика. В том и состоит благочестие, ибо цадик — это душа, человек — тело, а тело не может существовать без души. Даже дороги изнемогают от желания ощутить поступь человека, идущего к своему цадику. И как только человек останавливается — дороги облачаются в траур.

— Святой учитель, но, если тело не может существовать без души, значит ли это, что и душа не может существовать без тела? Значит ли это, что если человеку нужен цадик, то и цадику нужен человек? — спрашивает Лейба из Трок, самый младший, самый дерзкий из учеников.

— Не задавайся мудреными вопросами, сын Израиля, не уподобляйся ученым мудрецам, ибо от учения ослабевает вера. Лучше будь верующим глупцом, чем во всем сомневающимся мудрецом.

Между тем на столе уже дышит теплом субботняя хала, вино плещется в глиняных кружках, на деревянном подносе поблескивают жареной корочкой куриные ножки.

— Борух ото Адойной, элохейну мейлах ха-ойлом… — ребе поднимает серебряный бокал и затягивает благословение вину.

Затем он отламывает кусок халы и благословляет плоды земли. И велит своим ученикам есть. И велит им пить. Ибо вино снимает тяжесть с души и помогает радоваться, и помогает восторгаться, и помогает слиться с Духом Господним и услышать истину из уст Его.

И они едят. И они пьют. И еще пьют. И становятся веселы и радостны, и встают из-за стола, и начинают танцевать, взявшись за руки. И петь, и рассказывать о чудесах, которые сотворил ребе. А потом снова пьют и танцуют каждый сам по себе. А потом им становится тесно, и они выходят на поляну. И танцуют на поляне, и срывают с себя одежды, и становятся голы, и идут плескаться при свете луны.

И только Лейба из Трок не танцует, не радуется и не веселится. Он бежит по лесу, бежит прочь. Ветер развевает его черные кудри и рыжие пейсы, кусты цепляют полы его кафтана, котомка натирает плечи, а он все бежит и бежит, а в висках все стучит и стучит: если человеку нужен цадик, то нужен ли цадику человек?

И ребе выпивает бокал вина. И еще бокал вина. И становится ему хорошо. И видит он возле себя ангела. И ангел, как две капли воды похожий на габая, играет ему, Натану бен Вульфу из Крыжополя, на арфе и поет.

С веселым шипеньем, звеня и сверкая,

Лучится и пенится влага хмельная,

И вот он, веселья невольник и друг,

Библейского деда достойнейший внук!

Он кубок со влагой хмельной поднимает

И целое стадо в себе воплощает:

Вначале он кроток, что агнец; потом

В отваге готов он поспорить со львом…

Габай и Гершель осторожно поднимают ребе, относят его наверх и укладывают на солому.

Полная луна сквозь крохотное оконце освещает бледный лик.


15.  В погоне за космической частицей | Пастухи фараона | 17.  Самосознание начальства