home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


17. Самосознание начальства

Страсти по поводу бегства Гамова улеглись. Папа с отличием защитил дипломную работу, получил «красные корочки» и право поступать в аспирантуру. Но не право остаться в Физтехе — здесь все решал директор.

«Сходите к Абраму Федоровичу, что вы теряете?» — советовали ему. Папа, однако, не забыл разговор, который состоялся у него с Иоффе после возвращения из Армении; заставить себя подняться в директорский кабинет было выше его сил. В конце концов, решил так: либо Абрам Федорович сам о нем вспомнит, либо…

Иоффе вспомнил.

— Присаживайтесь, Борис Абрамович. Поздравляю, наслышан о вашей защите. Сам прийти, к сожалению, не мог. Ну-с, так каковы же наши планы?

— Еще не определились, Абрам Федорович. Сначала хочу навестить родителей, а когда вернусь, попробую устроиться учителем физики на рабфаке. Работа там вечерняя, днем можно заниматься. Буду читать корифеев, займусь математическими методами в теорфизике — у меня ведь столько пробелов!

— Ах, Боря, Боря, ну, что ж это вы так вцепились в теорию. Вы же от Бога экспериментатор. О вас слава ходит, будто вы из утюга умеете радиоприемник сделать. Теория — это прекрасно, но, поверьте, мой друг, физикой движет эксперимент.

Абрам Федорович откашлялся и перешел к делу.

— Я вам предлагаю заняться физической радиотехникой. Это прямо для вас. Прямо! Сам я давно увлечен идеей радиоэха. Представьте себе, какой-то источник посылает электромагнитный импульс, который, встречая на своем пути отражающий объект, эхом возвращается назад и принимается специальным индикатором. А уж потом при помощи особых приборов можно вычислить местонахождение этого объекта. Американцы называют это радиолокацией, но у них другой принцип. Я сделал предварительные расчеты, в общем и целом концы сходятся, но я не радиотехник, в тонкостях не разбираюсь. Короче, мы создаем лабораторию радиолокации. Возглавит ее Дмитрий Аполлинарьевич Рожанский. Вам я предлагаю место научного аспиранта. Поверьте, вы там будете как рыба в воде. И поучиться есть у кого, Рожанского я знаю еще по Германии — прекрасный физик!

Предложение Иоффе папа, разумеется, принял, в работу ушел с головой, и хотя под руководством Рожанского долго поработать ему не пришлось — Дмитрий Аполлинариевич вскоре скончался, — идею радиоэха сумел проверить экспериментально. Через пять лет он уже защищал докторскую диссертацию.

Защищал, защитил, но работой своей остался не доволен.

— Понимаете, Абрам Федорович, точность измерения зависит от стабильности генератора. Можно было бы добиться потрясающих результатов, но ведь лампы-то мы делаем вручную, разбросы от экземпляра к экземпляру огромные.

Иоффе, напротив, был очень доволен.

— Все понимаю, друг мой, но не забывайте — вы добились главного: доказали возможность создания импульсного радиолокатора. А что касается ламп и всего прочего — эта наша вечная проблема. Надо бы купить импортные. Впрочем, наверняка денег не дадут… Вот что, — Иоффе на минуту задумался, — пошлю-ка я вас за границу. А когда вернетесь, пойдем к «ним» и скажем: за рубежом усиленно занимаются радиолокацией, а у нас отставание. Это срабатывает, в таких случаях деньги дают.

Через месяц, папа случайно встретил Иоффе в коридоре. Абрам Федорович широко улыбнулся:

— На ловца и зверь бежит. Только что получил ответ из Эйндховена. В лаборатории Филипса вас готовы принять на год. Зарплата двести пятьдесят гульденов. Это немного, но прожить можно. Готовьте бумаги.

Еще через месяц Иоффе пригласил папу к себе. Встретил, тепло пожал руку, усадил в кресло и плотно закрыл дверь. Начал издалека.

— Вы знаете, я всегда старался пропустить через заграничные храмы науки как можно больше своих учеников и всегда это было трудно. Вначале не было денег, да и визы советским ученым никто давать не хотел. Если бы вы знали, скольких трудов стоило отправить Капицу в Англию! Потом удалось выхлопотать визу для Френкеля, потом добыл денег для Ландау и Обреимова. Двадцать наших сотрудников побывали за границей!

Иоффе замолчал, опустил голову.

— Первым подвел Синельников. Вернулся, знаете ли, из Кембриджа с женой-англичанкой. Тогда обследователи решили, что посылать можно только женатых. Ну, вы понимаете, — хитро подмигнул Иоффе, — чтобы не обижать наших невест. Но это были только цветочки.

Иоффе задумался и, понизив голос, словно кто-то подслушивал, спросил:

— Вы кому-то рассказывали о той статье из Zeitschrift f"ur Physik?

— Кажется, нет, но точно не помню. Вообще-то самого журнала я даже не видел, в нашей библиотеке этого номера нет.

— Знаю, знаю, я забыл этот номер у себя, — Иоффе показал пальцем в сторону шкафа, — но кто-то все-таки видел. Или слышал.

Папа понял, в чем дело, и, по всей видимости, так сник, что Иоффе поспешил его успокоить:

— Нет, нет, вы не должны огорчаться. Заграница от вас не уйдет. Я, собственно, другое хотел вам сказать. Вы уже совсем оперились, а в области импульсной радиолокации стали главным авторитетом. Так что пора вам, Борис Абрамович, выходить на самостоятельную стезю.

К чему это шеф клонит?

— Когда мы организовали Физтех в Харькове, то возглавлять его послали Обреимова, Синельникова и Вальтера. Кафедру теоретической физики занял Ландау, хотя было-то ему всего двадцать пять! А уральский Физтех? Я предложил туда директором Мишу Михеева. Он был простым аспирантом. В Наркомате, помню, запротестовали — молод еще, неопытен. Но я настоял. И ведь справился! Вам я предлагаю Томск. Там уже сложилась школа радиофизики, они мечтают открыть лабораторию радиолокации и заполучить вас. Между прочим, дают отдельную квартиру. Это немаловажно, поверьте мне, молодой человек.

Иоффе сделал так, что огорчаться по поводу несостоявшейся командировки за границу не пришлось; предложение возглавить лабораторию интриговало, будоражило воображение. Конечно, не хотелось расставаться с Физтехом, страшно было утратить чувство уверенности и защищенности, которое создавало само присутствие Иоффе, но была и еще одна причина, по которой папа не хотел уезжать из Ленинграда. Он уже давно был знаком с моей мамой, настойчиво предлагал ей руку и сердце, она же без согласия родителей решиться не могла.

Родители ее были далеко, далеко…

Угроза разлуки, однако, сделала свое дело — мама сдалась. На скорую руку расписавшись в загсе, молодожены отбыли в Томск, а уже ранним февральским утром 1939 года тряслись в пролетке по заснеженным мостовым города. Подъехав к «высотному» — пять этажей! — дому, они расплатились с извозчиком, поднялись на третий этаж и отперли дверь. Их потрясенному взору предстали три большие комнаты с паровым отоплением и — ванна!

Начать папе пришлось с нуля. Целыми днями он бегал по заводам, воинским частям, по всевозможным складам и конторам. Каждый день в его лаборатории появлялись новые приборы, инструменты, материалы. По вечерам он читал журналы, писал письма, обсуждал планы с коллегами и беседовал со студентами местного университета. А когда все расходились, приступал к главному — к расчетам принципиально нового излучателя электромагнитных волн.

В конце декабря 40-го года он доложил на ученом совете о результатах теоретической разработки и обязался не позже, чем через год, продемонстрировать работу сверхмощного генератора нового типа. Сомневающихся нашлось немало, вопросами его засыпали со всех сторон, но Иоффе оказался прав: папа уже был зрелым ученым, запутать себя не дал, в результате получил «добро» и обещание всяческого содействия.

Свое слово папа сдержал — осенью 40-го он уже демонстрировал коллегам модель сверхмощного генератора радиоимпульсов. Расчеты оказались правильными — путь к созданию радиолокатора, способного обнаруживать самолеты на расстоянии в сотни километров, был открыт. Папа написал статью и вместе с обстоятельным письмом отправил ее Иоффе. В письме он писал, что идея радиоэха скоро воплотиться в сверхмощный радиолокатор, статью же просил пристроить в солидный журнал. Сам, между тем, с головой ушел в работу: к концу следующего, 1941 года, прототип радиолокатора дальнего обнаружения должен быть готов!

Закончить работу папе не удалось, в июле 41-го его призвали в армию.


Призвали в одночасье. Вызвали в военкомат, пропустили через медкомиссию, на сборы дали три часа. Одна, с трехмесячной дочерью на руках, осталась мама в чужом для нее городе. Она не могла даже плакать, ей казалось, что все это сон, что папа вот-вот вернется. Папа не возвращался, от него не было даже весточки. Мама впала в отчаяние, у нее пропало молоко, ночами она бродила по пустой квартире и тихо плакала.

Впрочем, пустой квартира оставалась недолго. Сначала маме подселили семью эвакуированных из Москвы, а затем еще одного жильца с Украины. Квартира наполнилась шумом, детскими криками, копотью керосинок, незнакомыми, режущими нос запахами. Ванная комната в мгновение ока превратилась в дровяной склад, коридор оказался забит разными вещами, и лишь на кухне маме остался маленький закуток, где она кипятила воду и варила кашки — крохотное существо постоянно чего-то требовало, и его требования возвращали маму к жизни.

Между тем наступила зима, морозы перевалили за сорок. Мама уже выменяла на хлеб и молоко все свои кольца и сережки; в ход пошли платья, туфли, на очереди было последнее — шуба. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы однажды утром на пороге не появился человек в огромном тулупе, валенках, с сосульками в бороде. Мама не сразу поняла, что перед ней свекр Абрам Борисович. Она смутилась, провела его в комнату, помогла стащить тулуп и валенки.

— Что же это вы нам на письма не отвечаете? Мы ведь не чужие. А Боре почему не пишете, он просто с ума сходит!

Мама разрыдалась. Да так, что только с помощью нашатыря удалось привести ее в чувство.

— Все, кончились твои, — дедушка перешел на «ты», — муки. Сейчас отогреюсь и пойду хлопотать билет. У нас тебе будет хорошо. Фира, Борина сестра, тоже осталась с девочкой — муж ее на фронте с первого дня. Вот и будете по очереди за детьми смотреть. И мы с бабушкой Миной поможем. Работать пойдешь.

Мама впервые видела свекра. За три года после скоропалительной женитьбы папа так и не нашел времени съездить к родителям и познакомить их с невесткой. Сначала старики сильно обижались, но после рождения сестренки оттаяли. Бабушка прислала внучке пеленки и распашонки, сшитые собственными руками, а дедушку особенно тронуло, что девочку назвали Ная — в честь его покойной матери.

К началу войны дедушке Абраму уже перевалило за шестьдесят, но он все еще был бодр, легок на подъем и по-прежнему умел находить ко всем дорогу. Так что в том, жгучем от мороза январе сорок второго он каким-то чудом умудрился достать места в воинском эшелоне и уже через неделю вез к себе сноху и внучку.

Один Бог знает, почему в те первые месяцы войны к маме не приходили письма, которые папа писал часто и отправлял полевой почтой. А писал он, что из военкомата его отвезли в огромный военный лагерь, где учили стрелять, колоть штыком, наматывать портянки — готовили к отправке на фронт. Однако за день до отъезда в казарме появился связной офицер, усадил папу в коляску своего мотоцикла и отвез в политотдел округа. Там ему выдали литер на поезд, сухой паек и отправили в Новосибирск. В Новосибирске папа без труда нашел внушительное учреждение, указанное в командировочном листе, и обнаружил там группу таких же, как он, не очень молодых людей в военной форме. От них папа узнал, что все они включены в список ученых, которых вместо фронта будут направлять на военные заводы.

На какие именно — решала комиссия.

Представ перед высокими чинами, папа рассказал о себе, объяснил, что работает над созданием радиолокатора, способного обнаруживать самолеты на большом расстоянии. Пожилой генерал с серым от усталости лицом долго листал какой-то список.

— У меня на радиолокацию заявок нет, если хотите, пишите в Наркомат боеприпасов. А пока что я пошлю вас в Куйбышев, там нужен специалист по морской локации.

В Куйбышеве папа поседел. Но не потому, что работал сверх меры, решая сложнейшую проблему защиты кораблей от мин и подводных лодок. Чуть ли не каждый день звонили ему местные и столичные начальники, требовали «немедленных результатов». Или «объяснений в письменной форме». По всякому поводу грозили «оторвать голову».

Работа, между тем, сдвинулась с места, прототип гидролокатора, который сотрудники окрестили «адмирал Нахимов», успешно прошел лабораторные испытания. Чтобы проверить его в реальных условиях, папа со своей группой отправился на черноморскую военную базу. И вот здесь-то и начались настоящие трудности. Вначале гидролокатор просто «не видел» мину. Папа понял — металлические части деревянного катера, на котором был установлен гидролокатор, создают помехи. Такую неприятность он предвидел, но, чтобы устранить ее на месте, да еще за день-два, нужно было сотворить чудо. Чудо удалось, но возникли другие, совсем уж загадочные проблемы: на берегу локатор «видел» мину прекрасно, точно указывал расстояние до нее, но, как только катер выходил в море — сбивался, зашкаливал, показывал черт знает что. К вечеру у папы сел голос, утром он себя не узнал — голова стала белой.

Конечно, если бы поблизости находился крупный металлический предмет, все было бы понятно, но ничего металлического вокруг не было. Папа потребовал проверить дно. Пригнали водолазный бот, водолаз целый час возился во взбаламученной воде и обнаружил засыпанную песком баржу. Испытания перенесли в другое место. Результаты их оказались столь успешными, что даже военные моряки, народ сдержанный, начали кидать в воздух фуражки и кричать «ура!» Из Москвы прилетел заместитель наркома, по случаю «выдающегося успеха советской науки» устроил прием, папе объявил личную благодарность наркома, наградил его кожаным пальто-реглан, денежной премией в три тысячи рублей и десятью пачками легкого табака.

— А теперь, товарищи, возвращайтесь на завод, ударными темпами налаживайте производство — флоту позарез нужны сотни и тысячи таких гидролокаторов.

Возвращаться в Куйбышев не хотелось, папа подошел к большому начальнику.

— Я, знаете ли, не производственник, а ученый-изобретатель. Меня целесообразнее использовать для решения новых проблем, а производство наладят и без меня.

— Ну что ж, — порешил на радостях замнаркома, — наверное, вы правы. Проблем у нас хоть отбавляй. Вот, к примеру, ни с того ни с сего стали разрываться в стволах корабельные снаряды. Чудо какое-то — завод в Перми выпускал эти снаряды десятки лет! Вначале думали — диверсия, все перетрясли. Нет, не диверсия, какая-то техническая причина. Срочно нужно разобраться, а то на кораблях уже паника, моряки боятся стрелять. Если решите эту проблему, Сталинскую премию вам гарантирую. Возьметесь?

— Возьмусь. Только у меня просьба. Родители и жена с маленьким ребенком живут недалеко от Перми, нельзя ли на день к ним заехать?

— Даже на час нельзя. Разберетесь со снарядами, дам неделю отпуска.

Папа разобрался и с разрешения наркома провел три счастливых дня в родительском доме. А потом снова бесконечные поезда, бесчисленные заводы Урала, Поволжья, Сибири. Снова сложнейшие проблемы, которые решать надо было немедленно, подручными средствами, а если что не так, голова с плеч.

В начале 45-го папу демобилизовали. Худой, измотанный и издерганный, он, однако, дома засиживаться не стал. Не успев прийти в себя, тут же отправился в Томск, чтобы продолжить работу над радиолокатором. Наверстывать упущенное.


Первый, кого он встретил у входа в свою лабораторию, был… часовой.

— Пропуск!

— Я здесь работал до войны, можно мне пройти, поговорить с сотрудниками?

— Без пропуска не положено.

Папа пошел в дирекцию — все лица были новые. Секретарша с недовольным видом спросила: «по какому вопросу?» и, услышав «по личному», отрезала:

— По личным директор принимает по средам с девяти до одиннадцати.

— Я не могу ждать, я приехал издалека, мне и остановиться негде.

— Ничего не знаю, директор занят.

Тут папа рассвирепел.

— Да как это вы со мной разговариваете! Я сотрудник института, заведовал лабораторией, вернулся после демобилизации.

Секретаршу перекосило.

— Ждите, доложу. Только что-то не похоже, что вы из армии.

Директор, имя которого папе ни о чем не говорило, старался быть любезным, вставлял в разговор умные слова.

— Насколько я знаю, лабораторию радиолокации забрали из института еще в сорок втором, перевели не то в Свердловск, не то в Новосибирск. Да, да с вами будет проблема. Как демобилизованного мы обязаны вас принять, но ставок-то нет. Кстати, жилье у вас есть?

— Была трехкомнатная квартира на Пушкинской в большом доме. Жена выехала к моим родителям в январе сорок второго.

— А площадь забронировала?

— Нет, не думаю.

— Просто не знаю, что с вами делать. Договоримся так — я подумаю, посоветуюсь и решу, а вы заходите через пару дней.

Через «пару дней» директор умных слов не подыскивал.

— Ну, нету у меня ставок, нету! Не лаборантом же вас брать, черт возьми. А насчет жилья даже не заикайтесь. Тут люди забронированное жилье не могут вернуть! А ваша жена комнату бросила.

Домой папа вернулся мрачнее тучи, целыми днями сидел возле печки, ни с кем не разговаривал. Домашние ходили на цыпочках, только дедушка, похоже, был доволен. Чувствовал он себя к этому времени плохо — жить ему оставалось чуть больше года, — но тут вдруг приободрился, стал каждый день куда-то исчезать. Бабушка сердилась — где ты целый день пропадаешь, пиявки опять не поставил! Дед хитро улыбался — знаем, мол, зачем бегаем!

В один прекрасный день он буквально ворвался в дом и, не успев снять шубу, направился к печке.

— Боря, ты Бокарева помнишь?

— Это еще кто такой?

— Ну, работал у меня на заводе литейщик, здоровый такой дядька. Когда ты был маленький, я тебя с мамой и Наей у него прятал. Не помнишь? Но сыновей его помнишь? У него трое было; кажется, с одним из них ты в школе учился. Младшие погибли, а старший во время войны сильно выдвинулся. Недавно его в обком начальником отдела промышленности взяли. Сходи, может, он тебя вспомнит.

Поначалу папа и слушать не хотел. Потом передумал, решил — а почему бы не сходить? За годы войны часто приходилось ему обращаться к обкомовским работникам, и они — настоящая власть на местах — часто помогали.

Трижды проверив паспорт, милиционер провел папу в приемную.

— Я бы хотел побеседовать с товарищем Бокаревым.

— Так прямо с самим Бокаревым?

— Да, да, мы с ним знакомы, в школе вместе учились.

— Это к делу не относится, — отрезал сотрудник приемной, — изложите просьбу, я доложу товарищу Бокареву. Понадобитесь — вызовут.

Долго ждать не пришлось: через неделю на ухабы возле дедушкиного дома въехала большая черная «Эмка». Вестовой вынул из планшета бумагу, дважды запнувшись, пробубнил фамилию.

— Собирайтесь.

Бокарев встретил папу как старого приятеля, велел принести коньяку и какой-то неведомой рыбы. Вспомнил, как бабушка Мина учила его читать, когда с детьми пряталась у них на Черной речке, припомнил кое-кого из учителей, рассказал, как бросало его в годы войны.

— Я, Борька, кончил войну начальником политотдела. И, знаешь, никак не хотели отпускать из армии — нет, и все тут! Но я добился, отпустили. А здесь сразу на промышленность бросили — как-никак, я ведь потомственный сталевар! А тебя мне сам Бог послал. Чуешь, что сейчас на повестке дня? Не чуешь, так я тебе растолкую. За войну к нам сюда такие заводы эвакуировали, такие институты, дух захватывает! И театры, между прочим, у нас столичные, и консерватория. А ученых сколько классных — из Москвы, из Ленинграда, отовсюду. Но вот беда — кадры разбегаются, все хотят в Москву, дьявол их побери! Ну ладно, актеры всякие и певцы пусть едут, без них проживем, но инженерные кадры мы обязаны удержать. Обязаны, понимаешь! Я пробил через правительство постановление, чтобы без разрешения обкома никто из руководящего звена уехать не мог. Но открою тебе секрет — это постановление только на год. Скажи честно, ты в Москву не собираешься?

— Да нет, о Москве не думал.

— Ну, и отлично! Такие, как ты, мне позарез нужны. Ты наш парень, в Ленинграде учился, доктором стал. А за войну-то чего наработал, — Бокарев потряс папкой, — тут и благодарности наркома, и представление на Сталинскую премию. Не пойму, почему тебе ее не дали. Да ладно, не огорчайся, у нас такие горизонты, что еще не одну премию получишь! Вот что я думаю конкретно: сделаю я тебя главным инженером на Девятом заводе. Из Подмосковья, из Подлипок эвакуирован. Там такие дела намечаются — голова кругом идет! Целый город строить будем, Минфин дал открытый бюджет, Лаврентий Павлович разрешил брать из лагерей столько людей, сколько понадобится. Впрочем, — Бокарев почесал в затылке, — сразу главным сделать тебя не могу. Если бы ты был в партии — тогда другое дело, а беспартийного обком не пропустит. Мы по-хитрому сделаем. Я тебя назначу исполняющим обязанности, а когда в партию вступишь, когда в обкоме к тебе попривыкнут… В общем, давай, заполняй бумаги, а я распоряжусь, чтоб по-быстрому, без проволочек.

Прошел месяц, из обкома ни слуху ни духу. Папа было решил, что Бокарев наболтал пустого, как к дому подкатила та же обкомовская «Эмка».

Бокарев был строг, курил одну папиросу за другой, всем видом показывал, что разговор будет неприятным.

— Не получается с тобой, Борис. Органы возражают. К тебе лично у них претензий нет, но тесть-то у тебя кто? Западник, спецпереселенец! Ты же пойми, Девятый завод — это святая святых, оттуда муха вылететь не смей. В общем, допуска тебе они не дали. Я против органов идти не могу. Такие вот дела. Куда сейчас без допуска? Никуда! Разве в шарашку какую тебя сунуть? Так ведь с твоим-то багажом! Я тебе вот что предложить могу: помнишь дом на Лысой горке, двухэтажный такой, кирпичный? А знаешь, что там? Палата мер и весов — вот как хитро называется. Дело, конечно, чепуховое — они там стандарты разные хранят, поверки по заводам делают. В общем, контора замшелая. И директором там был какой-то дремучий старик, чуть ли не с дореволюционных времен остался. Недавно помер. Хочешь, я тебя туда заведующим направлю?

Предложение Бокарева папа принял. То ли нужда заставила — к этому времени я на свет появился, — то ли понимал, что стандартизация — дело вовсе не чепуховое.


16.  Один день Натана Вульфовича | Пастухи фараона | 18.  Веретено диалектики