home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


24. Галерея зеркал

По завершении трапезы Николай Александрович сказал молитву, потом подошел к Алексею, поднял мальчика на руки, отнес в спальню и уложил на кровать. Алексей просил отца остаться, но Николай Александрович не мог — Александра Федоровна желала пройтись по саду. Она встретила мужа у окна в коридорчике и, не выпуская из рук «Лейки», крепко ухватилась за его локоть. Вместе они осторожно спустились по «черному ходу» — узкой крутой лестнице, которая вела прямо в сад.

В действительности никакого сада не было. Был большой — с полдесятины — двор при толстостенном приземистом особнячке с узкими длинными окнами, в который их поместили сразу же по прибытии в Екатеринбург. От главной улицы двор отгораживал высокий забор и ветвистые тополя, от переулка — каретник, конюшня и кусты акации. На задах, которые уходили вниз и кончались обрывом, тянулись заросли малины. Около ворот стояли две караульные будки, посреди двора — простенькая деревянная беседка, окруженная березками и липами.

Николай Александрович распахнул дверь; свежий воздух ударил в ноздри, яркий дневной свет — в глаза. Николай Александрович и Александра Федоровна зажмурились, с наслаждением вдохнули теплый июльский воздух и медленно направились к беседке, не забывая поглядывать по сторонам. Долгие месяцы мытарств и заточения научили: если начинается какая-либо перестановка постов или замена караульных, жди перемен. После того, как десять дней назад сменился комендант и появились новые стрелки — не то латыши, не то австро-венгерцы, — они уже не сомневались: что-то происходит.

Во дворе, однако, все выглядело по-старому. То же безоблачное небо, те же башенки соседнего особняка, та же прогонистая колокольня Воскресенской церкви. И все-таки Николай Александрович не мог отделаться от ощущения: чего-то не хватает. Только подойдя к беседке, он вдруг понял, чего именно, — во дворе не было солдат!

Это стало ритуалом. Выходя на послеобеденную прогулку, Николай Александрович непременно встречал солдат, свободных от караула. Он кивал им, бросал несколько слов. Они отвечали сухо, официально, как и полагалось охране отвечать узнику. Происходило это мимолетом, длилось не более минуты, но была в том своя игра. В глазах солдат бывший император видел большой к себе интерес и вскоре обнаружил, что и сам, своим взглядом, своими жестами, даже движениями своего тела может добавлять этим людям сначала любопытства, потом сочувствия, потом… Игру эту Николай Александрович вел не ради удовольствия. Если все-таки случится, если, наконец, придет освобождение, — спрашивал он себя, — кто из них станет стрелять? Этот? Пожалуй, нет. А вот тот?

Удивительно, но более всего поддался комендант. Говорить с ним Николаю Александровичу разрешалось в любое время. И он говорил. Сначала по делу, потом о войне и хлебе, о женах и детях. Комендант оказался человеком простым и к горю отзывчивым. Во всяком случае, когда Николай Александрович выносил на прогулку своего немощного сына, комендант смотрел на него не как на тирана и кровопийцу, а как на несчастного отца.

Нет, говорил внутренний голос, комендант стрелять не станет.

Четвертого июля старый комендант неожиданно исчез. Вместо него появился новый — энергичный смуглый крепыш, который, казалось, интересовался всем чем угодно, только не своими узниками. Сменилось и большинство охранников.

Итак, солдат во дворе не было. Электрический ток пробежал по телу и передался Александре Федоровне. Не сговариваясь, они разом повернулись в сторону ворот, приближаться к которым им было запрещено. Латыши, строгие, подтянутые, выстроились шеренгой. Романовы едва успели переглянуться, как охрана бросилась открывать ворота. Два автомобиля въехали во двор. Из первого вышел комендант и его помощник, из второго — комиссары. Главный — высокий широкоскулый блондин, тот, что привез их в этот дом прямо с поезда в последний день апреля, — одернул длинное кожаное пальто и в сопровождении свиты направился осматривать дом. Он то и дело обращался к коменданту, а тот, энергично жестикулируя, давал пояснения. Потом все подошли к едва заметной боковой двери, которой, похоже, никто не пользовался. Комендант достал ключ, с трудом отпер ее — и вся компания провалилась куда-то вовнутрь.

Николай Александрович и Александра Федоровна лихорадочно соображали, как теперь быть. Возвратиться в дом? В этом было что-то от постыдного бегства. Остаться? Но не приведет ли это к дурным последствиям?

Любопытство взяло вверх — Романовы чуть передвинулись к середине двора, остановились и сделали вид, будто о чем-то беседуют друг с другом. Александра Федоровна взяла в руки «Лейку», вытянула гармошку объектива.

Между тем комиссары начали по одному выходить из боковой двери. Они сгрудились у входа, достали папиросы, принялись закуривать. Последним появился главный начальник. Он тоже расстегнул пальто, вынул портсигар и наклонился, чтобы прикурить, но в этот момент заметил нацеленный на него объектив. Не разгибая спины, главный чертыхнулся, бросил папиросу, растоптал ее носком сапога и медленно выпрямился. Немного помешкав, видимо, соображая, как быть дальше, он повернулся к Романовым спиной и направился к машине. Остальные побросали папиросы и двинулись за ним.

Николай Александрович и Александра Федоровна остались одни, словно победители на поле боя. Закрывая объектив своей «Лейки», Александра Федоровна испытывала особое удовольствие — ей удалось заснять главного большевика!

— Nikki, do you get the feeling that their top bolshevik doesn't look Jewish? To me he looks so Russian!

— My dear, I'm not sure as I have never set eyes on any Jew but given that hers a Bolshevik can there be any doubt? And if were you, Alex, you would be more careful. One can't rule out that the Bolsheviks may know what a camera is used for.[80]

Александр Георгиевич Белобородов, бывший электромонтер и партийный агитатор, а ныне председатель исполкома Уральского Совета, в доме инженера Ипатьева бывал не раз. После Февраля семнадцатого здесь заседал Комитет общественной безопасности, в котором он представлял партию большевиков. Дом этот Белобородов запомнил и сам же предложил поместить сюда Романовых. Однако доподлинно внутреннего расположения комнат не знал и не был уверен, можно ли там провести операцию, о которой говорилось в особо секретной телеграмме из Москвы. Ясно, надо все осмотреть, а там уж решать — выполнять задание на месте или отвезти Романовых, куда было задумано.

Готовиться к этому дню начали сразу после того, как Уральский отряд привез Романовых в Екатеринбург. В исполкоме посоветовались и решили поручить ликвидацию царя бывшему каторжанину Петру Ермакову. Белобородов вызвал его, пожал руку: «На твою долю, товарищ Ермаков, выпало счастье расстрелять и схоронить Николая Кровавого. Так схоронить, чтоб никто и никогда трупа его не отыскал». Ермаков был родом с верх-исетского завода и для проведения операции выбрал знакомые места. Доложил в Исполком: «Все готово, не беспокойтесь, товарищи». Белобородов и не беспокоился.

Теперь все изменилось: Красная армия отступала, белочехи захватили Киштым, до Екатеринбурга им оставалась сотня верст. Да и в городе контра подняла голову; нельзя исключить, что кто-то уже следит за домом и при случае попытается освободить Романовых.

Так что перевозить царскую семью Белобородов побаивался и опасениями своими поделился с членами Совета. Комендант, «товарищ Юровский», согласился: «Опасно, по дороге всякое может случиться». Предложил провести операцию на месте: спускать Романовых поодиночке в подвал и там приводить приговор в исполнение. Войков и Толмачев возражали, считали, что Романовых все же следует вывезти в Верх-Исетск, расстрелять и на месте захоронить.

Осмотр дома продолжался недолго. Белобородов обошел его снаружи, спустился в подвальное помещение, отметил про себя, что места хоть и немного, но вполне достанет для всех Романовых. Предложение выводить их поодиночке казалось ему неправильным. Понравилось Белобородову и то, что из подвала вели две лестницы: одна на второй этаж, где жили Романовы, другая — во двор через боковой выход. Так, подумал Белобородов, спустить их можно прямо сверху, а вынести через другой выход во двор и неспешно, без шума и суеты, уложить в грузовик. Правда, подметил он, подвал неглубок, слуховое окно выходит наружу, выстрелы могут услышать с улицы.

Что ж, сейчас перекурим и все порешим, размышлял он, поднимаясь по ступенькам.

Белобородов вышел, отряхнул пальто, достал портсигар, но только потянулся к огоньку, как заметил наведенный на него объектив фотоаппарата. Невдалеке как ни в чем не бывало стояли Романовы. Он как-то глупо улыбался, она щелкала «Лейкой». В первую минуту Белобородов растерялся. Крикнуть охрану, отнять аппарат, выгнать Романовых со двора? Впрочем, решил он, теперь это уже не имеет смысла; развернулся и пошел в сторону машины.

Как только отъехали, Белобородов велел шоферу остановить. Остановилась и вторая машина. Белобородов был краток.

— Я думаю, исполнять надо на месте. Только вот что, товарищ… Юровский, поставьте машину перед домом. Когда будете исполнять, заведите мотор, пусть работает, пока все не кончится. Потом везите на верх-исетский завод. Сжечь — и в шахту. Возвращайтесь и немедленно приступайте к делу.

Вторая машина развернулась и с ревом тащилась в гору.


— Чай — это замечательно! — Потирая от удовольствия руки, Владимир Ильич опустился на диван и придвинул к себе большую фарфоровую чашку. Запах свежего чая, да еще с берлинским печеньем, всегда приводил его в хорошее расположение духа. — Ты знаешь, Наденька, в который раз убеждаюсь: наш Яков Свердлов — замечательный работник. Какая память, какая способность все понимать с полуслова, решения принимать быстро и правильно! И при этом никакого высокомерия, никакого чванства. Неоценимый работник!

— Знаю, Володенька, знаю. Только ты не спеши, пожалуйста, кипяток ведь.

— Так вот, — Ленину не терпелось поделиться с Надеждой Константиновной, — собрались мы сегодня с Яковом Михайловичем и Феликсом Эдмундовичем решать вопрос о Романове. Ты ведь знаешь, я всю жизнь мечтал устроить всенародный суд над этим тираном. Для того, собственно, мы так долго с ним и возились. А вот теперь обстановка вынуждает кончить с Романовым как можно быстрее — Колчак уже в ста верстах от Екатеринбурга. Белочехи вот-вот возьмут город. Если же бывший царь попадет в руки контрреволюции — беда!

Ленин отхлебнул горячего чая и принялся за печенье, одновременно перебирая в памяти подробности сегодняшнего разговора.

Да, по существу вопроса сошлись быстро — расстрелять! а вот по части исполнения возникли разногласия. Дзержинский потребовал, чтобы ликвидацию Романовых поручили ВЧК. Пришлось отстаивать тот тезис, что покончить с Николаем Кровавым должны сами рабочие. Непременно рабочие и только рабочие. Это вопрос архипринципиальный. Свердлов поддержал — уверил, что уральские рабочие с задачей справятся.

Дзержинский свое: «У меня другие сведения. Охранники из рабочих даже стрелять толком не умеют, дисциплины никакой, пьют, прогуливают. Комендант — человек слабохарактерный, провокационному поведению Романовой и выпадам бывшего царя против советской власти надлежащего отпора не дает. Настаиваю на проведении операции силами ВЧК».

Свердлов задумался и спросил: «А что, Феликс Эдмундович, товарищу Уншлихту вы бы доверили эту операцию?» — «Безусловно». — «Так, вот, — отвечает Свердлов, — есть в Екатеринбурге товарищ Яков Юровский. Массы его знают как старого партийца, депутата Совета Уральской области. А у товарища Уншлихта в эмиграции был псевдоним «Юровский»». Что, если мы товарища Уншлихта немного подгримируем, наклеим ему усы, волосы покрасим и отправим в Екатеринбург? С уральскими товарищами берусь все устроить». — «Он кто, этот уральский Юровский, рабочий?» — «Рабочий».

Что ж, придумано неплохо, втроем и согласились.

Живо пересказав Крупской утренний разговор, Ленин снова принялся за чай.

— Вот, Наденька, как надо решать вопросы!

— А скажи, Володенька, куда теперь семейство?

— То есть как — куда? — от неожиданности Ленин отодвинул чашку. — Ты что, не понимаешь, ликвидировать нужно Ро-ма-но-вых. Всех Романовых.

— Как — и детей?

Ленин откинулся на диване, на лице появилась брезгливая гримаса.

— Наденька, это же обывательский подход. Мы обязаны руководствоваться логикой революции. Подумай сама, если мы ликвидируем Николая Романова, но оставим его наследников, то тем самым окажем услугу контрреволюции. Неоценимую услугу. Ведь бывший царь в самом-то деле никому не нужен. Даже ярым монархистам. Они только и мечтают: мы Николая расстреляем, а они объявят его святым мучеником, знаменем контрреволюции. Царем же станет больной наследник, правителем при котором назначат того же Колчака! Нет, Наденька, мы должны, мы обязаны вырвать этот змеиный род с корнем, чтобы никогда больше в России не возникла угроза реставрации.

Ленин не стал допивать чай, тяжело поднялся с дивана.

— Куда же ты, Володенька, отдохни хоть полчасика, чай допей.

— Не могу, Наденька, с минуты на минуту появится Лев Давидович, надо что-то срочно предпринять на Восточном фронте.


Вытаскивать тела убитых комендант не стал. Не потому, что чурался черной работы, — был страшно зол. Много раз предупреждал: стрелять после того, как он огласит решение Исполкома. Объяснил: «Мы не убийцы, мы исполняем волю уральских рабочих, вершим революционное правосудие. Всем понятно?» Дружно ответили: «Понятно». А когда дошло до дела, этот тип Ермаков, партизан с наглой рожей, выхватил маузер и давай палить еще до того, как он, комендант, кончил читать. Сволочь. Опозорил.

Когда тела вынесли и уложили в грузовик, комендант вернулся в дом, чтобы в последний раз проверить, не забыли ли чего. Он внимательно осмотрел подвал, потом поднялся наверх, проверил спальни, угловую комнату, гостиную и вышел в коридор. Все было в порядке, он уже направлялся к выходу, как неожиданно увидел в зеркале кривой крест — свастику. Повернулся. Крест был нарисован химическим карандашом на глянцевом косяке оконного проема. Комендант еще раз взглянул в зеркало: крестов появилось бесчисленное множество: они уменьшались в размере и тянулись цепочкой куда-то в бесконечность.

«Что бы это могло значить?» — подумал комендант, но тут же забыл о свастике. Задавался рассвет, нужно было срочно выезжать в Верх-Исетск.


23.  Еще я помню… | Пастухи фараона | 25.  Голубая тень