home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


25. Голубая тень

На свет Абраша появился слабым — весу в нем было меньше двух кило. Ная Израилевна молила Бога, чтоб выжил. Ее первый ребенок родился мертвым, двое других не дожили до года. Потом родилась девочка. Пухленькая, крепкая. Назвали по бабушке Глафире, Фирою. Следующий ребенок снова умер, она долго не рожала, и уже совсем было перестала надеяться, как неожиданно забеременела и разрешилась мальчиком. Случилось это 21 декабря 1881 года, ровно через месяц после смерти свекра, Авраама Борисовича. Молилась за сына Ная Израилевна усердно, мальчик выжил и был назван в честь деда. Правда, записали его на русский манер, Абрамом.

Рос Абраша капризным и непоседливым, хлопот Нае Израилевне доставлял не в пример Фире. Когда же подрос, отдали его учиться сначала меламеду, потом в русскую школу. Ученье давалось Абраше легко, но учился он плохо; по-началу увлекался, успевал, потом начинал лениться, заданий не выполнял, частенько сбегал с уроков.

Неуспехи сына в учебе Бориса Абрамовича не особенно огорчали, за пропуски занятий он его не ругал: «Раз не пошел в школу, пойдем в мастерскую». Этого-то Абраша и добивался — очень уж ему хотелось попасть в царство чудес, где напольные часы свысока поглядывали на каминные, а вычурные фигурки на каминных легкомысленно подмигивали строгим каретным. А потом все они начинали звонить! Сначала басили напольные, потом баритоном включались каминные, и уже в конце начинали тоненько дребезжать каретные.

Отец внимательно слушал перезвон, затем подводил стрелки — на одних часах вперед, на других назад — и усаживался за верстак. Затаив дыхание, Абраша смотрел, как отец надевает лупу, подхватывает пинцетом какую-то деталь, внимательно ее рассматривает и что-то бормочет себе под нос. Абраша знал, чем кончится это колдовство: в какой-то момент спина отца распрямится, губы вытянутся в улыбку.

— Акс! Ну конечно, акс[81]. Уронили и ось сломали. Видишь, как баланс ходит?

Абраша кивал, будто все понял.

Через какое-то время он и в самом деле стал понимать, что мастерит отец, а потом и сам научился ставить на место стрелки, чистить волосок, выпрямлять спусковое колесо.

Незаметно подошло совершеннолетие; бар-мицву устроили в синагоге. Здесь Абраша осрамился: заученный текст произнести толком не сумел[82]: запинался, пропустил целый кусок. Ребе просто кипел от негодования. Но отец не рассердился; по дороге домой сказал добродушно: «Ученый из тебя не получится — это ясно. С завтрашнего дня сядешь со мной делу учиться. Будешь стараться — станешь подмастерьем, а придет время — займешь мое место, как я когда-то сел на место светлой памяти отца моего и твоего деда».

Часовых дел мастером Абраша не стал.

Когда он освоил ремесло и сел работать подмастерьем, ему стало скучно. Ладно еще, если в ремонт приносили какие-то замысловатые часы — каминные или настенные. Тогда он возился с удовольствием. Но, когда приходилось изо дня в день выполнять одни и те же операции — разбирать и промывать, он начинал хандрить, жаловался, увиливал от работы под любым предлогом. Отец возмущался, обильно угощал сына подзатыльниками. Не помогало.

После очередной выволочки Борис Авраамович сдался.

— Ну, хорошо, не хочешь быть часовщиком, скажи, кем хочешь?

— Железнодорожником.

Абраше было 14 лет, когда в город провели «железку» — соединили его железнодорожной веткой с Великой Сибирской магистралью. На всю жизнь запомнил он, как вместе с толпой бежал за огромным черным чудищем, которое медленно ползло в сторону порта. Горячий пар со свистом вырывался из-под колес, из пузатой трубы летели искры. Паровоз тащил за собой вагончик с дровами и тамбур, в котором сгрудились важные господа в мундирах.

У каждого времени свои герои. Тогда героями были путейцы: начальник станции в строгом мундире, кондуктор со свистком и разноцветными флажками, контролер с толстой сумкой через плечо. Но главным героем был, конечно же, машинист. Какой мальчишка не мечтал увидеть себя в кабине машиниста!

Мечтал об этом и коренастый крепыш Абраша. Он все чаще удирал в город и часами поджидал прибытия паровоза. Кончилось тем, что Абраша сбежал из дома. Тайком забрался на отходящий паровоз и упросил взять его помощником кочегара. Его приняли, положили в обязанность колоть дрова, таскать воду, делать все, что прикажет кочегар или машинист.

С непривычки было трудно: на руках вздулись мозоли, глаза распухли от дыма, в голове непрерывно гудело. Но он старался изо всех сил и скоро начал привыкать и к тяжелой работе, и к кочевой жизни. И уж совсем было привык, да случилось непредвиденное. Как-то паровоз встал на ремонт в Нижнеудинске. Абраша сделал все дела и отпросился у кочегара погулять по городу. Купив горячих бубликов, он расхаживал по улицам, наслаждаясь свежим воздухом и возможностью немного побездельничать. Неожиданно сзади кто-то крепко схватил его за руку.

— Ты кто такой? Откуда здесь взялся? — городовой в длиннополой шинели и с шашкой на боку пристально всматривался в лицо Абраши.

— Со станции я. С паровоза. Помощник кочегара.

— Какой еще помощник кочегара? Бумаги у тебя есть? Давай-ка, жидок, в участок, там разберемся.

Тут все и выяснилось.

— Мещанин, значит? Иудейского вероисповедания? А знаешь ли ты, что тебе здесь находиться совсем не положено? Ты что, про новые правила не слыхал?

Абраша и понятия не имел, что по новым правилам жить ему в Сибири можно, но не повсеместно, а только там, где приписан его отец. Беглеца под конвоем вернули домой и обязали отца уплатить штраф.

После такого невезенья пришлось снова сесть за часовой верстак. Но через полгода Абраша нанялся в пожарную команду. Потом работал в цирке, потом — в порту. Дома появлялся редко, на все уговоры «заняться делом» огрызался или отшучивался. Так он и проболтался до двадцати, когда забрали его в солдаты.

Служба давалась Абраше нелегко, за вредный характер да за свое еврейство натерпелся он немало. Особенно свирепствовал ротный, иначе, как «иудами» или «пейсатыми» еврейских солдат не называл. Да и другие солдаты измывались над еврейскими товарищами, как только умели. Правда, Абраша часто и сам единоверцев стыдился: присланные в Сибирский полк из далеких украинских местечек, они и по-русски говорили едва-едва, и слабосильны были, и все время на что-то жаловались. А уж отлынивать отдела — первые были мастера. Но и единоверцы Абрашу за своего не принимали: молитва вместе, остальное врозь.

В общем, мучился Абраша в одиночку, мучениям своим не видел конца, но тут началась Японская война.

Первым делом полк выстроили на плацу. Генерал был краток:

— Япошки объявили нам войну, и теперь мы должны задать им примерную порку. Сбросить их в море, потом высадиться в Японии и снова задать порку.

Порка поркой, а пока что началась неразбериха: сначала полк послали в Порт-Артур, но с дороги повернули, приказали сдать вооружение и отправили на Байкал — грузить воинские эшелоны на суда-паромы. Потом сняли с погрузки и приказали снова принять вооружение и амуницию. В начале мая полк включили в состав 1-го Сибирского корпуса и бросили на выручку Порт-Артура.

В одном из боев Абраша был ранен. Одна пуля попала в живот, другая — в ногу. Санитары вынесли его, полуживого, наскоро перебинтовали и уложили на повозку, которая, к счастью, поспела к санитарному поезду. Первое, что Абраша увидел, придя в себя после операции, была молоденькая сестра милосердия. Лица ее он толком разглядеть не мог — в глазах все плыло, — но голос услышал явственно. А голос у этой хрупкой девушки был строг и повелителен.

На склоне лет дедушка Абрам всерьез уверял, что влюбился в бабушку «по голосу».

Мина — так звали молоденькую сестру милосердия — была дочерью дантиста из Порт-Артура. За полгода до того, как Абраша пошел в бой, чтобы сохранить этот город для России, наместник царя на Дальнем Востоке адмирал Алексеев распорядился выселить из Порт-Артура всех евреев, «так как они тайно помогают японцам, родственным им по расе». Родители Мины добрались до Харбина, где их застала война. Пока отец Мины бегал по городу в поисках заработка, юное создание, воспитанное на романах Тургенева и Толстого, отправилось в военный госпиталь и настояло, чтобы ее взяли вольноопределяющейся сестрой милосердия.

Встреча с Миной перевернула дедушкину жизнь — из гуляки и шалопая он превратился в серьезного молодого человека. Когда его выписали из госпиталя и демобилизовали, он вернулся домой, поступил на службу на паровозоремонтный завод, снял квартирку на окраине города и отправил в Харбин депешу…

Свадьба Абраши была скромной и грустной. Ная Израилевна то и дело вытирала слезы — за месяц до женитьбы сына, в сентябре 1905-го, уехала в Америку ее дочь Фира.

На брата Фира ничуть не походила. В детстве была она словно ангелочек: беленькая, стройная, кудрявая. Да и характер у нее был добрый и покладистый. Все ее любили и баловали, а как подросла, свататься к ней стали самые завидные женихи. «Погубил» же ее заезжий музыкант. Правда, Натан — так звали музыканта — был видным парнем с копной рыжих волос, правда, родом он был из самого Вильно, правда, отец его был крупным коммерсантом, по делам которого он и попал в Сибирь. Однако дела отца Натан вскоре забросил, снял комнату и стал целыми днями играть на скрипке. На жизнь зарабатывал уроками музыки, и в качестве учителя попал в дом Наи Израилевны.

Не прошло и нескольких месяцев, как учитель музыки, краснея и смущаясь, попросил разрешения поговорить с хозяином дома. Ничего не подозревавший Борис Авраамович с удивлением выслушал слова рыжего парня о том, как он горячо любит Фиру, как страстно желает на ней жениться. Выслушал, растерялся и, не зная, что ответить, позвал Наю Израилевну. Та, не раздумывая, отказала: «Дочь наша еще слишком молода, замуж ей рано».

На том дело, однако, не кончилось, — покладистая Фира на сей раз решительно заявила, что любит Натана, и, если ей не разрешат за него выйти, она вообще никогда не пойдет замуж. Начались девичьи слезы, материнские истерики, жизни в доме не стало. Наконец, Борис Авраамович сдался: «Пусть выходит. Наверное, время сейчас такое — по любви выходить!»

Натан перебрался в дом к тестю и, если не бегал по урокам, то целыми днями играл на скрипке. Фире то и дело приходилось выслушивать родительские упреки.

— Когда же твой пиликать перестанет, когда за дело возьмется?

— А он и занимается делом. Он вовсе не пиликает, а готовится в консерваторию. У него ведь талант. Ему сам Ауэр сказал: «У вас, Паверман, большой талант».

— Талант, талант! А детей чем кормить будете?

— А я? Разве я не могу работать? Вот поступит Натан в консерваторию, переедем в Петербург, я и пойду работать. Не губить же талант!

С Петербургом не вышло. Натана не то, чтобы в консерваторию не приняли, — документы взять отказались. От расстройства он играть перестал, из комнаты своей сутками не выходил, весь черным сделался. Даже руки на себя наложить хотел. И наложил бы, наверное, если бы не Фира. Она то и дело ходила к разным людям, а потом долго о чем-то шушукалась с мужем. В какой-то день молодые заявили родителям, что уезжают в Америку.

— Так сразу в Америку? — схватился за больное сердце Борис Авраамович. — Куда же спешить, в этом году не приняли, примут в следующем. Все может измениться. Да и кто вас ждет в Америке?

— Умные люди говорят, что здесь евреям никогда хода не будет, а в Америке таланты ценятся.

Ная Израилевна возражать не стала, поняла — бесполезно.


После свадьбы Абраша устроился отдельно от отца, но хозяином в доме не стал. Правда, раз в месяц он торжественно вручал жене получку, а по субботам и праздникам с важным видом усаживался во главе стола, но решала все в доме маленькая Мина. Она купила рояль, выписала толстые журналы, взяла моду созывать гостей, которые до хрипоты спорили, кто все-таки прав — Лев Николаевич или Софья Андреевна. Абраша в этой компании чувствовал себя неуютно, предпочитал допоздна засиживаться на заводе, который и стал его настоящим домом.

И то сказать — поступил он туда учеником слесаря, потом выучился на плавильщика, потом — на электромонтера. Прошел все рабочие должности, стал браковщиком, после — мастером. Но и на этом не успокоился — все время что-то изобретал и усовершенствовал. Выписанный хозяевами из Петербурга инженер Генрих Иванович Крюгер не мог поверить, что такой знающий механик никогда нигде не учился. Присмотревшись, назначил его старшим мастером, вторым после себя человеком.

Завод, между тем, непрерывно расширялся, здесь уже не только проводили ремонт, но и отливали паровозные колеса, клепали цистерны, монтировали платформы. Летом 1913-го пришел заказ оборудовать бронепоезд. Генрих Иванович вызвал Абрашу.

— Заказ, Абрам Борисович, очень сложный, придется многому учиться, многое делать по-новому.

Учиться не пришлось — началась германская война.

В армию Абрашу не взяли — дали бронь, но и на заводе не оставили. Инженер Крюгер получил назначение на казенный артиллерийский завод Мотовилиха, что в четырех верстах от Перми, и потребовал, чтобы вместе с ним отправили туда и старшего мастера.

Мотовилиха — старый чугунно-пушечный завод, заложенный еще во времена Екатерины Великой, поразил Абрашу своими размерами, удивил техническими новинками и организацией дела. Сталь здесь варили в газовых печах от Сименса, металл плавили электрическим способом и электрическим же способом уплотняли отливки орудийных болванок. Вообще электричество здесь использовалось повсюду. Вырабатывала его огромная динамо-машина, энергии которой хватало не только для производства, но и для освещения цехов и заводской территории.

Занять должность старшего мастера Абраша отказался, пошел смотреть и учиться. Сначала в плавильный цех, потом в кузнечный, потом в механический. И правильно сделал: не только производство, но и люди на Мотовилихе сильно отличались от тех, которых он хорошо узнал на Томском паровозоремонтном. Мастерами здесь служили мужики солидные, авторитетные, а главное — свои, потомственные. Мальчишками приходили они в цеха, от отцов узнавали тайны ремесла, с годами становились литейщиками, сталеварами, кузнецами. Потом — мастерами. Чужаков же здесь принимали в штыки. А если чужак еще и не русский? Ну ладно, — инженер из немцев. Но чтобы мастером был еврей, такого на Мотовилихе не слыхали. Понятно, хлебнул бы Борис Абрамович, если бы сразу да и в начальники. Ему и в цехах, когда он дело изучал, пытались разные «шутки» подстроить. Но он не обижался, понимал — проверку делают. Вскоре заводские убедились, что маленький еврейчик и в деле соображает, и руки запачкать не боится, и начальника из себя не строит. Стали привыкать. К тому же война все на свой лад перекраивала. А главное — такой раздор между людьми посеяла, будто они не с германцами войну ведут, а друг с другом.

Конечно, на Мотовилихе еще в пятом году рабочие сильно бунтовали. Потом стихло — начальство жалование прибавило, часы работы сократило. Теперь все началось сначала: каждый день партийные митинги, всюду произносят речи, везде лозунги. «Свобода», «Равенство», «8-часовой рабочий день». А то и просто: «Долой царя!» Потом конная полиция врывается — крики, вопли, дым коромыслом. Какая уж там работа.

Но не только рабочий класс взбунтовался, инженеры туда же. Генрих Иванович на рабочем митинге выступил. Царская бюрократия, заявил, перевести промышленность на военные рельсы не сумела, а отсюда и поражение на фронте. Только сами предприниматели, объединившись с технической интеллигенцией и кадровыми рабочими, могут решить эту задачу и, тем самым, спасти армию от разгрома. В конце призвал рабочих провести выборы в военно-промышленный комитет, который возьмет дело вооружения армии в свои руки.

Стал Генрих Иванович и к Абраше приставать: «Вам, Абрам Борисович, сам Бог велел в наши ряды».

С главным инженером Абраша во всем был согласен, да только неуютно он себя чувствовал на митингах. Речей говорить не умел, слушать ораторов-краснобаев не любил. Кончилось компромиссом: в комитет Абраша не записался, но по просьбе Генриха Ивановича составил проект конвейерного производства орудийных стволов. Проект отослали в Петроград, и, говорят, «на самом верху» одобрили. Однако дальше разговоров дело не пошло.

Вспомнили об этом проекте после февраля 17-го, когда власть перешла к Временному правительству. Генриха Ивановича — видного кадета — назначили директором Пермских заводов. Обнял он Абрашу, поздравил.

— Ну вот, Абрам Борисович, взошла, наконец, над Россией заря свободы. Теперь все предрассудки прочь — нет у нас больше эллина и иудея, все мы нынче — граждане. Однако время тревожное, все решится на германском фронте, а армия задыхается от нехватки вооружения и боеприпасов. Впрочем, что я вас агитирую, давайте к делу. Конвейерное производство — ваша идея? Вот и осуществляйте ее.

— Как это, осуществлять? — растерялся Абраша.

— А так и осуществлять. Я назначаю вас старшим технологом. Приступайте.

С этого дня Абраша на заводе дневал и ночевал. Дело, однако, двигалось с трудом. Мешали нескончаемые митинги и бесчисленные комитеты, от которых шла одна неразбериха. И все же к лету конвейер заработал: времени на изготовление орудийного ствола уходило теперь меньше, чем прежде.

События, меж тем, развивались стремительно. В ноябре в Петрограде сменилась власть. Потом германцы перешли в наступление, разбили армию, захватили всю Украину. Только с Германией договорились, началась гражданская война. Уральский Исполком потребовал от завода отправить пушки и снаряды Красной гвардии. Генрих Иванович заупрямился. Его в ВЧК. Вернулся бледный, руки тряслись, и синяки под глазами выступили.

— Отгружайте, выхода нет.

Еще через год, в декабре 18-го, в город ворвалась конница белого генерала Гайды. Началась охота на большевиков. Комиссары, понятно, удрали с Красной армией; белые злились, цеплялись к людям по всякому поводу.

Вызвали в военную контрразведку и Генриха Ивановича: «Это вы распорядились орудия и снаряды Красной армии поставлять?» Что там Генрих Иванович ответил, никто не знал, только из контрразведки он вернулся лишь через неделю. Лица на нем не было. Между тем завод — «красную цитадель» — наводнили шпики и офицеры, вынюхивали и выспрашивали. Заводские ходили мрачнее тучи, многие и вовсе на заводе перестали показываться.

Абраша не на шутку испугался. Не за себя, за печи. Если печи в сталеплавильном цехе остановят, кричи караул — восстановить их будет невозможно. Каждое утро начинал с визитов к сталеварам, проверял, все ли на месте. Однажды утром столкнулся нос к носу с мастером Бокаревым, старым своим знакомым.

— Ты че, Борисыч, все еще здесь, не боишься?

— Чего мне бояться, я в политику не мешаюсь.

— Так-то оно так, да только всякое люди говорят. Может, тебе на время сховаться?

— Как же я завод оставлю, такого наделают!

— Как знаешь, Борисыч. Надумаешь — приезжай. А то бабу с ребятишками привози.

Насчет «бабы с ребятишками» Абраша надумал. Позвал Мину — собирайся! Мина заупрямилась.

— Это от большевиков прятаться надо, а адмирал Колчак — человек образованный, он не допустит…

Тут Абраша вспомнил, кто в доме хозяин, сказал пару нелитературных слов в адрес Колчака и белых вообще, повернулся к двери.

— Иду за подводой, детей одевай.


Заросшие травой пустыри сменялись неглубокими оврагами, черные лужи перемежались серыми валунами, дорога петляла, изворачивалась, но через час привела в поселок под названием Черная речка. Дома здесь походили на инвалидов — один покосился, другой врос в землю, третий отсвечивал дырявой крышей. Кругом заросли дикой малины вперемежку с крапивой, всюду пыльно, заброшено, неподвижно.

Мина впервые увидела заводчан вблизи, впервые переступила порог рабочего дома. И поразилась. Имена Кортева, Фокина, Бокарева Абраша произносил с придыханием. «Великие мастера», «кудесники», «чудодеи». А вот теперь оказывается, что эти «чудодеи» живут под одной крышей с козами и курами, живут скудно, убого, зло. Чуть не каждый получку пропивает, в дом ни копейки не дает, зато жену и детей отлупить норовит и в пьяном виде и в трезвом. Жены при том побои сносят, хозяйство ведут и детей кормят. Тоже чудодейки.

Бокарев считался непьющим. Не потому, что не пил, а потому, что, выпив, не буянил, не дрался и не сквернословил. Жена его, тощая морщинистая татарка, каждый вечер ставила на стол бутылку. Бокарев — поначалу злой и неразговорчивый — выпивал первый стакан, закусывал огурцом, потом пропускал второй и начинал оттаивать. Бывало, и улыбнется, и частушку промурлычет, а потом исчезнет за занавеской, чтобы утром, чуть свет, снова отправиться на завод.

Два месяца провела «инженерша» у Бокаревых, сама стирала и готовила, сама детей купала, кормила и учила. Учила своих и бокаревских.

Абраша на Черной речке не показывался — только давал знать, что жив-здоров. Появился он в начале июля, когда красные вернулись в Пермь. Мине очень хотелось домой, извелась она без Абраши, устала, но на всякий случай спросила:

— Может быть, подождать, вдруг белые вернутся?

— Не вернутся, — твердо сказал Абраша, — нынче красные совсем не те, что год назад. Теперь они — сила! А белые… — Абраша махнул рукой.

Новая власть о заводе не забывала. Только теперь вместо офицеров из контрразведки здесь появились люди в кожаных куртках. Вопрос задавали один: кто распорядился снаряды и пушки Белой армии поставлять? Расспрашивали, разнюхивали, кое-кого в ЧК уводили. Некоторых выпустили, а насчет Генриха Ивановича и еще шести инженеров слух пошел — расстреливать будут. Тут Абрашу словно подменили: «Поеду в ЧК», — сказал сухо и твердо. Собрался и поехал.

Народу в «Большом доме» толкалось видимо-невидимо, но слово «Мотовилиха» открывало Абраше одну дверь за другой. Из кабинета в кабинет, от одного начальника к другому, дошел он до главного.

Председатель УралЧК Федор Лукоянов одет был в пиджак и косоворотку, выглядел мирно, но разговор начал жестко.

— Значит, пришли за контрреволюционеров ходатайствовать?

— Заверяю вас, никакого отношения к Белой армии…

— О Белой армии говорить не будем, теперь главные враги советской власти — кадетско-эсеровская банда. Они пытаются взять нас измором. Саботаж, диверсии, вредительство — половина заводов Урала стоит. А ведь война продолжается. Вы что, не понимаете, за кого хлопочете?

Сначала Абраша растерялся, потом испугался, потом ему вдруг стало легко и спокойно. Откуда-то взялись нужные слова.

— Заводы, говорите, стоят? И будут стоять. И Мотовилиха встанет. Из механического цеха вы семерых забрали: начальника, обоих сменных мастеров и контролера. Теперь инженеры и мастера на заводе не показываются, вас боятся. А без инженеров завод — не завод.

Разошелся Абраша и давай цифрами бить. По механическому подсчет показал, и по инструментальному, и по электроцеху. Теперь уже председатель оторопел — бить он привык словами, перед цифрами пасовал.

— Хорошо, хорошо. Я понимаю. Но и вы поймите, время сейчас такое — война! Сюсюкаться с врагами мы права не имеем. Но разобраться — разберемся. На ком вины нет — пусть идет и работает. — Лукоянов сделал паузу и совсем уже другим тоном спросил: — Скажи-ка, товарищ технолог, ты когда Мотовилиху в строй вернешь?

— Я? — Абраша поперхнулся.

— Ты, а кто же.

— Месяца через два, минимум.

— Значит так, через две недели начинай отгружать снаряды. Отвечаешь головой.

Лукоянов замолчал, давая понять, что разговор окончен. Абраша встал, вытер пот со лба, направился к двери.

— Вот еще что, пришли мне список, кто тебе из этих контриков нужен, — бросил вслед Лукоянов.

Всех заводских из ЧК отпустили. И Генрих Иванович вернулся. Только на заводе больше не показывался — исчез куда-то. Так что до конца 19-го Абраша на заводе за главного оставался, долг отрабатывал.


Отгремела гражданская война, жизнь хоть и со скрипом, но все же возвращалась в нормальное русло. Быстрее других возвращалась она на Мотовилихе — оборонке советская власть уделяла особое внимание. Так что и сырье, и оборудование поступали сюда в первую очередь. И пайками заводчан не обижали — все вокруг лапу сосут, а мотовилихским каждую неделю хлеб, картофель, горох. Бери, радуйся!

Всем Абраше был доволен, только вот приставать стали — вступи в партию и вступи, главным инженером сделаем. Абраша уклонялся: не дорос, мол, еще. От партии отговорился, но делу был предан, работал с полной выкладкой.

А дела пошли серьезные. Из наркомата что ни день — новые планы, проекты, приказы. «Дальнобойность увеличить, угол стрельбы расширить, приступить к разработке новых образцов…» И пошло, и поехало. Сначала научились стволы удлинять, потом затворы-полуавтоматы освоили, потом — снаряды новой конструкции. Запустили в производство противотанковую пушку. Потом — зенитную. Одновременно бились над гаубицей, а когда стало получаться, взялись за мортиру.

Не хватало людей и металла, инструмента и оборудования, знаний и опыта. Но работали и учились, делали и переделывали, сами дерзали и внимательно подсматривали, что за рубежом делается. Абраша отдавал работе все время и силы: изобретал, разрабатывал, предлагал. И о нем не забывали — назначили главным технологом, а уж орденами и грамотами просто завалили.

Дома тоже было чему радоваться. Сын Боря учился хорошо, увлекался техникой, а как школу окончил, взяли его в Ленинградский политехнический. Дочь Фаня играла на рояле, готовилась поступать в консерваторию. В общем, жили нелегко, но интересно. И главное, верили — будет лучше.

Вера сломалась в тридцать седьмом.

Первым пропал директор. Был он из рабочих, в гражданку командовал полком, потом учился в промакадемии, стажировался в Германии. Директорствовал он толково и вельможи из себя не строил. Однако неожиданно выяснилось, что был он тайным троцкистом.

Когда всех по служебной лестнице передвинули, Абраша стал главным конструктором. Не прошло и полугода, и новый директор — бывший главный инженер — тоже исчез. По слухам, английским шпионом оказался. Опять лестницу передвинули, Абрашу главным инженером сделали. Эта должность была ему не по плечу — тут и с обкомом надо было иметь дело, и с наркоматом, и в Кремль вызвать могли. Не на шутку растерялся Абраша, да выхода не нашел. Лишь через полгода, когда пересадили его в кабинет директора, кое-что придумал.

Однажды среди белого дня из директорского кабинета раздался женский крик. Все, кто в приемной находились, туда бросились. А там — срам сказать! — растрепанная секретарша кофточку на себе застегивает. Абрам Борисович в смущении тоже на себе кое-что поправляет. Скандал замять не удалось — в приемной «случайно» оказался корреспондент местной газеты.

Выгнали Абрашу «за аморалку», он тут же из города исчез. Куда — не знал никто, кроме Мины. Как только Абраша на новом месте обосновался, она к нему с детьми и перебралась. Прошлое свое Абраша скрыл, сделался маленьким человеком — снабженцем на фабрике детских игрушек. О Мотовилихе никогда не вспоминал, только по праздникам посылал бывшей своей секретарше поздравительную открытку. Без обратного адреса.


24.  Галерея зеркал | Пастухи фараона | 26.  Неистовый Роланд