home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


12. Обаяние зла

Граммофон в который уже раз играл «Магнолия в цвету», хозяйка снова и снова принималась протирать бокалы, гости, расхаживая вокруг стола, глотали слюну. Именинника не было.

— Все, садимся, — распорядился хозяин, — явится, никуда не денется.

Не успели, однако, гости занять места, как хлопнула входная дверь.

— Сейчас я ему задам! — хозяйка, рыхлая крашеная блондинка, грозно помахивая кухонным полотенцем, направилась в коридор.

— Постой, Зоя, я сама, — Дора Михайловна тяжело поднялась и пошла встречать внука.

— Ну, именинник, ты чего это опаздываешь? А грязный-то какой! Иди, умойся и быстро к столу.

Через пять минут Боря уже сидел в окружении гостей и, смущаясь, выслушивал поздравления. «Чтоб ты был мне здоров!» — «Учись, мальчик, на одни пятерки». — «Одну четверку разрешаю!» — «Главное — слушай родителей!» «А вот это тебе», — дядя Коля вытащил из кармана черный жестяной пистолет и рулончик пахнущих серой пистонов. Боря протянул руку, но тут же схлопотал от отца подзатыльник.

— Что надо сказать?

— Спасибо!

— Оставь, Вульфик, сегодня его день.

Раздача подарков быстро закончилась, гости с упоением приступили к делу. Лишь Дора Михайловна не столько ела, сколько подкладывала внуку.

Виновник торжества с жадностью набросился на праздничное угощение, быстро насытился, уже и ремень распустил, но Дора Михайловна продолжала усердствовать.

— Кушай, мальчик, кушай.

Борю так и подмывало огрызнуться — сама кушай! — но, сообразил он, сейчас лучше не обращать на себя внимания. Отец не отойдет, пока не выпьет и не расскажет гостям все свои истории, а мать, если и перестанет сердиться, то уж не раньше, чем к концу вечера.

Боря давился, но ел.

Расчет оказался правильным. Отец, разгоряченный вином и вечным спором с дядей Колей — кто первым вошел в Берлин, — смотрел на сына так, будто тот ни в чем не виноват. Мать, подперев щеку рукой, вела с подругами женский разговор.

— Не могу я больше есть, баб, не могу.

— Оставь его, не хочет — пусть не ест, — бросил Вульфик.

— Поел? Больше не хочешь? — мать нехотя поднялась из-за стола. — Тогда попрощайся, умойся и быстро в постель. Завтра поговорим.

Боря бросил в пространство «до свидания» и, прихватив подарки, юркнул в спальню. Там, на большой родительской кровати, спала младшая сестра Катя. Ему же была постелена старая скрипучая раскладушка. Боря придвинул к ней круглый хромоногий стул, разложил на нем подарки и довольный тем, что трепки удалось избежать, начал медленно раздеваться.

Увы, как только голова коснулась подушки, настроение сразу испортилось.

С чего все началось? С географии. Посреди урока кто-то выпустил мышь. Косорылка — так звали перекошенную после инсульта учительницу — увидела мышь и закричала: «Кто это? Чья работа?» Все молчали. Косорылка свирепым взглядом обвела класс: «Барсуков — ты?» — «Чего я? Не я» — «Ты! По роже вижу, что ты. А ну, иди сюда». Барсук вышел к доске, она схватила его за шиворот и сунула головой под перекладину. Это было ее любимое наказание — головой под перекладину. Барсук простоял с торчащей наружу задницей до конца урока, а на перемене стал приставать. То подножку подставит, то толкнет, то подкрадется сзади и вдарит щелобан. С чего бы это, со страхом подумал Боря.

После уроков Слон скомандовал: «Айда за мной!» Ватага устремилась за вожаком, Боря пошел со всеми. Правда, мать утром предупредила: «Не задерживайся — будут гости!», но ослушаться Слона Боря не решился. В толпе он внимательно выглядывал Барсука, стараясь держаться от него подальше. Не получалось: Барсук то и дело наскакивал, пытался повалить в снег или засунуть снежок за шиворот. Боря бегал от него, отбивался портфелем, но Барсук не отставал до тех пор, пока вся компания, перебравшись через ограждение, не устроилась под старым деревянным мостом. Слон вытащил из кармана маленькую пачку сигарет, понюхал ее и поднял палец: «"Огонек", чай, не махорка».

Все дружно загудели, а у Бори забилось сердце — он ведь еще никогда не курил! Мысль эту, впрочем, тут же перебила другая: если Слон даст сигаретку, значит, он за меня! А тогда не страшен ни Барсук, ни Череп, никто другой. Против Слона — он был на два года старше и на голову выше всех — не попрешь!

Слон, между тем, распечатал пачку коротких — не длиннее мизинца — сигарет и начал царским жестом одаривать одноклассников. Когда очередь дошла до Бори, Слон обратился к толпе.

— Хмелю дадим?

Толпа молчала, не зная, что хочет услышать от нее вожак.

— Не давай еврею, он на меня насексотил, — злобно прошипел Барсук.

Толпа загудела:

— Гад, сексот, хрен ему!

Слон поднял голову, все смолкли.

— Ты насексотил?

— Почему я? Я и мышь-то увидел, когда Косорылка на Барсука закричала.

— Побожись.

— Божусь.

В толпе раздался смех.

— Он и божиться-то не умеет. Нерусский, гад.

— Ты еврей? — строго, по-деловому спросил Слон.

— Русский.

— Врет. Раз Вульфович, значит, еврей, — выскочил Колька-рябой.

— Не веришь, — Боря старался поймать глаза вожака, — посмотри в журнал, там написано.

— Так в журнале ему за деньги написали. У них знаешь сколько деньжищ — куры не клюют!

Между тем табак делал свое дело, начинающие курильщики кашляли, чихали, вытирали слезы. Только Слон спокойно затянулся и выпускал дым изо рта.

— Последний раз спрашиваю, Хмель, русский ты или еврей?

Дело принимало серьезный оборот, душа уходила в пятки.

— Я знаю, — вдруг выскочил щуплый, востроносый всезнайка Колька, по прозвищу Пушкин, — мамашка у него русская, а папан — чистый жид.

— Русская у тебя мамаша?

Слон вытащил сигарету.

— Русская.

— А папаша?

— Юрист.

Как выскочило у него такое, Боря и сам не знал. Хотя отец часто повторял «Я — юрист», что означало это слово, ему было неведомо. И уж тем более не знали этого слова его одноклассники. Слон почесал в затылке, затянулся и вынес приговор.

— Значит так, наполовину ты еврей, а наполовину русский. Вот и получай полсигареты.

Под дружный гогот толпы Слон протянул Боре окурок. Боря осторожно взял его и, обжигая пальцы, сунул в рот.

— Затягивайся, гад, не переводи добро.

Боря напрягся, сделал вдох. Горячий дым тут же проник в глотку, перекрыл дыхание, из глаз брызнули слезы. Боря закашлялся, окурок выпал изо рта, он нагнулся, чтобы его поднять, но тут же получил пинок. Схватив одной рукой шапку и крепко держа в другой портфель, Боря начал на четвереньках выбираться из толпы. Пинки сыпались со всех сторон, кто-то охаживал его сумкой, кто-то пытался размазать по лицу комок грязи.

— Гад ползучий! Еврей-евреич! Немчура недобитая…

Под градом пинков Боря добрался до изгороди, перелез через нее и бросился бежать, то и дело оглядываясь, нет ли погони. Погони не было. На всякий случай он пробежал еще полквартала, повернул за угол и остановился под козырьком бывшей аптеки. Сердце колотилось, он тяжело дышал, но от мысли, что шапку и портфель удалось спасти, стал успокаиваться. Отдышавшись, Боря стянул с себя пальто, отряхнул его, надел снова. Потом повалял в снегу шапку, почистил ее рукавом и натянул на голову. Чуть постояв, он огляделся по сторонам, поднял портфель и не спеша побрел домой.


Перекладины врезались в бока и в спину, Боря ерзал по раскладушке, но заснуть не мог.

— Катька, а Катька?

Сестра не отзывалась.

— Катька, проснись, шоколадку дам.

— Чего будишь? — пропищал тонкий голосок. — Сейчас маму позову.

— Катька, мне шоколадку подарили. С орехами. Тебе такая не снилась.

— Дай откусить.

— Не, давай меняться. Я тебе всю отдам, даже не откушу. Честное слово.

— А ты у меня что возьмешь, фантики?

— На лешего мне твои фантики. Смотри, у нас как получается. Ты наполовину русская и я наполовину русский. Я тебе шоколадку отдам, а ты мне — свою половинку. Тебе все равно, а я русским буду. Ну что, меняемся?

— Все равно обманешь, дай лучше откусить.


11.  Списки мамы Голды | Пастухи фараона | Драма в трех действиях с последствиями