home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


16. Мусор в храме

К сорока годам у Вульфика Хмельницкого прорезался талант рассказчика. Правда, он и прежде частенько пускался в разговоры о том, как воевал в Пруссии, брал Кенигсберг, был ранен и провел три года в госпитале где-то на Урале. И хотя со временем рассказы его обрастали все новыми и новыми подробностями, было ясно — это из его жизни. Однако же, когда он переключился на истории, участником которых быть никак не мог, все решили — у Вульфика талант!

Рассказы его и в самом деле были удивительными и всегда начинались с того, как некто Вайль, Кенис или Померанц — непременно полуграмотный еврей из местечка — оказывался в Москве, являлся к главврачу психбольницы и предлагал ему открыть «цех». Конечно же, трикотажный цех! «Ви будете иметь себе лечебно-трудовой отдел, больные будут излечать себе трудом, я буду иметь себе кусочек хлеба и с маслом, а все вместе ми будем иметь еще кое-что», — талантливо пародировал Вульфик. Главврач — человек обязательно русский и обязательно неискушенный, — поначалу отказывался: «Я рад бы организовать у себя трудотерапию, но ведь надо закупить сырье, оборудование, наладить производство. Нет, это не для меня!» — «Послушайте сюда, доктор, — отвечал Вайль, Кенис или Померанц, — ну зачем вам думать за такие глупости? Пусть у меня болит голова за оборудование, за сырье и я знаю за что? За все! Ви будете себе руководить и получать — я знаю! — скромную зарплату».

В конце концов местечковому Мефистофелю удавалось соблазнить наивного русского доктора; при психбольнице возникало трикотажное производство, начинали капать кое-какие деньжата. Дальше больше — «левое» сырье, «левое» оборудование, «левый» товар. Денежки потекли ручейком, неискушенный доктор превратился в искушенного. Теперь он уже требовал расширять дело. Деньги потекли рекой. Десятки тысяч, сотни, миллионы. При слове «миллионы» Вульфик обычно понижал голос, закрывал глаза и умолкал.

Выдержав паузу, он переходил к «средней части» рассказа. «Фрукты Вайлю возили из Азербайджана, а Кенису — из Грузии. Вайль покупал жене брильянты, а Кенис — норковые шубы. У Вайля была дача с камином, а у Кениса — «Волга» с шофером». Вульфик долго и подробно описывал жизнь подпольных миллионеров, но, дойдя до самого интересного, неожиданно обрывал рассказ: «Все. Сгорел. Точка!»

Слушатели тоже сгорали. От любопытства. «На левом товаре засыпался? Любовница продала?» Вульфик загадочно улыбался: «Ни то и ни другое». — «А что же?» — «А то, что Вайль и Кенис были женаты на родных сестрах. Жена Вайля взяла и неожиданно умерла. Так, знаете, от рака. Общая теща тут и рассудила: чтоб деньги из семьи не утекли, Кенис — младший партнер — должен уступить жену Вайлю — старшему партнеру. Понятно, за отступные. Согласились, начался торг. Вайль говорит — возьми полмиллиона. Кенис возмутился — это за мою-то Сарру? Да ей цены нет! Вайль дошел до миллиона, потом сказал: хватит! — и забрал Сарру. Кенис до того обозлился, что сам пошел в органы и всех заложил».

Историям Вульфика все дивились. Не то, чтоб никто про валютные или трикотажные дела не слыхал — газеты так и пестрели заголовками: «Кагал желтого дьявола», «Шайка «Юрий Гендлер и другие»», «Валютчики казнены». Но откуда Вульфик такие подробности знал? Во, придумщик, во талант!

Подробности Вульфик знал от Владимира Ивановича.

Случилось это три года назад. Вульфик сидел в своем закутке за рабочим столом и, обложившись бумагами, думал о том, что вчера на обед он ушел на десять минут раньше и оттого досталась ему печенка с гречневой кашей.

Не успел он подумать о гречневой каше, как зазвонил телефон. «Хмельницкий? Срочно к директору», — выпалила секретарша. Срочно! Все у вас срочно, проворчал про себя Вульфик, взял папку с текущими делами и направился к выходу.

— Не знаешь, зачем он меня?

— Да это не он, его сегодня нет. Тебя какой-то мужчина ждет, из министерства что ли, — секретарша на секунду оторвалась от своей «Эрики» и тут же принялась стучать дальше.

За директорским столом сидел бледнолицый человек средних лет, среднего роста, неопределенного цвета глаз и волос. Он поднялся навстречу Вульфику, протянул руку и посмотрел на него долгим, испытующим взглядом.

— Да, изменились вы! Молодой-то был худенький, а сейчас такой солидный товарищ! Сразу видно — юрисконсульт.

— Извините, не припомню имени-отчества?

— А мы с вами еще не знакомы. Зовут меня Владимир Иванович, я вам от Алексея Денисовича привет привез.

— От какого Алексея Денисовича, из Минюста?

— Ну как же это вы так, Алексея Денисовича забыли! А ведь он вас с Урала вытащил, в Москве прописаться помог.

Кровь отхлынула от лица, ноги сделались ватными. Забыл ли он Алексея Денисовича? Очень, очень хотел бы забыть. Все для этого делал и, казалось, совсем уже забыл… И вдруг с удивительной ясностью — словно все это было только вчера, всплыла перед глазами жуткая, до отказа забитая людьми и вшами уральская пересыльная тюрьма, где над ним, дезертиром, издевались и охрана, и надзиратели, и зэки, и следователи. Ему было так худо, что он уже не надеялся дотянуть до лагеря. Но время пришло, и однажды его вызвал оперуполномоченный, который всегда вызывал зэков перед тем, как отправить их в лагерь.

— Ты что, в Томске жил?

— Никогда там не был, гражданин следователь.

— Как не был? А откуда у тебя этот адрес? — следователь протянул Вульфику его же записную книжку, ткнул пальцем: «Томск, ул. Пушкинская…»

— Да это мой товарищ детства, он еще до войны уехал из Ленинграда, но я у него не был.

— Как познакомились?

— Он в Ленинграде учился, к нам заходил. Мама его кормила, а он со мной физикой занимался, — чистосердечно признался Вульфик.

— Физикой, говоришь? А что с ним потом стало, знаешь?

— Он профессором сделался и в Томск переехал. Больше ничего о нем не знаю.

— Ладно, — опер почесал в затылке, — иди. Понадобишься — вызову.

Через неделю Вульфика вызвали. Но не к оперуполномоченному, а «на выход с вещами». Усадили в воронок и отвезли во внутреннюю тюрьму МГБ, которая после пересылки показалась ему земным раем. Три дня он кормился, мылся, а как только принял человеческий облик, подняли его наверх, привели в кабинет, велели ждать.

Ждать пришлось недолго, минут через пять на пороге появился бледнолицый человек среднего роста, среднего возраста, неопределенного цвета глаз и волос. Следователь поздоровался, уселся за стол, открыл папку и стал читать.

— Да, бежать с поля боя — тяжкое преступление, тяжкое. Могли и расстрел дать. Хотя двадцать пять — тоже немало!

В ответ Вульфик повторил то, что говорил всегда — как оглушили его взрывы, как потерял он рассудок, увидев взлетевшие в воздух руки и ноги своего товарища, как побежал не помня себя, не зная даже, куда бежит.

— Понимаю, понимаю, — не без сочувствия покачал головой следователь, — но преступление — оно всегда преступление, и искупить его…

— Да я ведь просил отправить меня на фронт, обещал искупить кровью!

— Зачем обязательно кровью? — следователь сделал длинную паузу, постучал пальцами по столу. — Ладно, к этому мы еще вернемся, а сейчас поговорим о твоем друге Борисе. Когда ты с ним познакомился?

Расспрашивал следователь подробно: где, как и почему. Расспрос продолжался и на второй день, и на третий, и на четвертый. Вульфик изо всех сил старался вспомнить подробности встреч и бесед с Борисом, но следователь требовал: еще и еще!

Прошло две недели. На очередной допрос следователь явился в хорошем настроении, уселся за стол и… протянул Вульфику папиросу.

— Ну что ж, Хмельницкий, мы убедились, что со следствием ты ведешь себя честно, показания даешь правдивые, ничего не утаиваешь и не путаешь. Кроме того, мы установили, что с поля боя ты бежал, будучи контуженным. В общем, есть возможность тебе помочь. Если… и ты нам поможешь.

— Я? — изумился Вульфик.

— Да, ты. Но учти, задание, которое мы хотим тебе поручить, особо секретное, так что, если согласен, подпиши о неразглашении, — следователь протянул Вульфику какую-то бумагу, — вот здесь и здесь.

Вульфик едва успел разобрать несколько слов — «Обязуюсь…», «В случае…» — как следователь тут же взял бумагу и положил ее в папку.

— Прекрасно, с этого момента мы с тобой сидим в общем деле. Так что называй меня теперь Алексей Денисович, а я буду звать тебя как все — Вульфик. Идет?

Вульфик кивнул.

— Так вот, начну с того, что американские и английские разведцентры усиленно подбираются к нашим секретам, плетут заговоры, чтобы опутать наших ученых, заставить их работать на себя. Такое вот шпионское гнездо, — следователь тяжело вздохнул, — свили и в нашем городе. А знаешь, кто находится в его центре?

У Вульфика перехватило дыхание.

— Вот именно, друг твоего детства. Во время войны он кое-что делал для армии и флота, а после попал в наш город и пытался по личными связям устроиться на сверхсекретное военное предприятие. Но мы установили, что его жена — дочь литовского буржуазного националиста, находящегося на спецпоселении, и сестра врага народа, расстрелянного в сентябре сорок первого. Мы, конечно, к секретной работе его не допустили, но согласились дать ему место директора в несекретном учреждении — Палате мер и весов. Однако твой товарищ по указке шпионских центров превратил эту захудалую контору в солидное научное учреждение. Под видом ученых он принял на работу бывшего троцкиста, члена семьи врага народа, а также лицо, побывавшее в плену. Одновременно он стал приглашать в Институт метрологии крупнейших ученых, работающих на сверхсекретных объектах. Смекаешь, что получается: с одной стороны, шайка предателей и шпионов, с другой — носители государственных секретов. А связующее звено — твой друг Борис!

Мы, конечно, тоже не сидим сложа руки, но он так плотно окружил себя преданными людьми, что до сих пор… Так вот, твоя задача состоит в том, чтобы под видом старого друга проникнуть в его дом и, самое главное, — на его семинары и подробнейшим образом все записывать и передавать нам.

— Я? Я ничего в науке не понимаю, и вообще…

— Ну, понимаешь — не понимаешь — это неважно, у нас разберутся. А что касается «вообще», то мы тебя, понятно, выпустим и в институт устроим — ты ведь в Ленинграде закончил два курса юрфака? Товарищу же своему скажешь так: воевал, был ранен, три года валялся по госпиталям, теперь учусь в университете.

К «случайной» встрече с Борисом Вульфика готовили тщательно. Потом, когда она состоялась, начались посещения его дома и тех дурацких семинаров, на которых Вульфик сидел истуканом и ничего не понимал. Потом начались занятия на юрфаке и редкие свидания с Зоей. Потом в местной газете появилась статья «Осиное гнездо на Лысой горке», в которой говорилось о директоре научного института, собравшего под своим крылом шпионов-вредителей. Потом была команда прекратить посещения Бориного дома и мучительное ожидание того, что за ненужностью его снова отправят в лагерь. Потом была смерть Сталина, оттепель и новые документы, вручая которые, Алексей Денисович дружески жал ему руку.

— Поезжай, Вульфик, в Москву, к своей Зое. Устраивайся, живи, как все. И не думай, что эта свистопляска с оттепелью надолго. Конечно, сейчас нас, чекистов, модно ругать, но мы с тобой еще понадобимся. Обязательно понадобимся. Без нас никак нельзя!

И вот понадобился.


Владимир Иванович рассказал о том, что «с самого верха» вышла директива усилить борьбу с экономическими преступлениями, что в Верховном Совете уже готовятся указы о введении смертной казни за хищение, взяточничество и нарушения правил валютных операций. Подробно объяснил его, Вульфика, задачу:

— Экономические дела — они особые, там без экспертной оценки нельзя. Вот мы и решили, что вы с вашим опытом и знаниями с этими делами разберетесь.

И Вульфик разбирался, от души разбирался, так разбирался, что и следователям порой работы не оставлял. Один раз, правда, оплошал, приписал по делу Савелия Шустера лишний ноль. Прокурор высшей меры потребовал. На суде, однако, адвокат сложил дважды два, и нолик этот выплыл. Конфуз получился, пришлось приговор переписывать, расстрел на пятнадцать лет менять. Владимир Иванович сильно рассердился, кричал, ногами топал. Вульфик оправдывался, как мог: «Работа все силы отнимает, да и на дорогу час уходит. Вечерами совсем не соображаю».

— Ладно, — отошел Владимир Иванович, — в экспертизу начальство тебя больше не хочет, а вот на другую работу устроиться я тебе помогу.

Недели через две пришло приглашение. И не откуда-нибудь, а из универмага «Москва», и не от кого-нибудь, а от самой директрисы Марии Федоровны Коршиловой, слава о которой гремела по всей Москве.

В назначенный день Вульфик трижды прошелся бритвой по щекам и подбородку, щедро смочил их одеколоном «Шипр», надел белую рубашку, синий пиджак и галстук в горошек. В приемную Коршиловой явился минута в минуту.

Вошел и обомлел. Кабинет был обставлен павловской мебелью, хозяйка его, одетая в густо-оранжевое трикотажное платье, стояла возле письменного стола, держа в одной руке золотую трубку телефона, другой поглаживая воротник из горностая, который обвивал ее шею. «Царица, — мелькнуло в голове, — честное слово, царица!»

Мария Федоровна, меж тем, положила трубку, указала Вульфику на стул и открыла свой золотозубый рот.

— Вот вы какой, товарищ Хмельницкий! Так, так. Ну что ж, мне вас рекомендовали как прекрасного юриста, специалиста по трикотажному производству и человека, умеющего держать язык за зубами. Значит, будем работать. Но учтите, задача наша не из легких. Посмотрите, где мы находимся? На Ленинском проспекте. Тут и Президиум Академии наук, и всякие институты — атомные, военные и прочие. У нас одних генералов, академиков и медицинских светил больше, чем в любой части Москвы. Вот их-то мы и должны обслуживать! Улавливаете?

— Как же, как же, — придавленный грандиозностью задачи и покоренный гладкой речью директрисы, пролепетал Вульфик.

— Мне уже удалось расширить сферу нашей торговли, — продолжала Мария Федоровна, — полгода назад мы открыли продовольственный отдел и фруктовую секцию, а вот теперь на очереди трикотажный цех. Начальника я уже подобрала — Хейфиц, ваш человек. Он будет производство налаживать, а ваша задача — следить за разнарядками, за учетом продукции, сбытом — чтоб комар носа не подточил. И зарплаты будут на вас. Запомните — зарабатывать люди должны хорошо, чтобы не воровали. Но, прежде всего, должна быть учтена моя руководящая роль…

С этого момента жизнь Вульфика изменилась. Да так, что вовсе перестала походить на прежнюю. А похожей она стала на ту, которую вели герои его рассказов — подпольные миллионеры. Вульфик больше не вставал в шесть утра, не тащился на работу автобусом, потом метро и снова автобусом. Из коммуналки на Тимирязевской он перебрался в трехкомнатную квартиру на Профсоюзной и стал ходить на работу пешком — разгонять стремительно растущие жировые отложения.

Что до Зои, то одеваться она стала исключительно в джерси, разъезжала только на такси, серьги и кольца носила с бриллиантами, на курорты ездила в «бархатный» сезон.

Только сын Вульфика не радовал. Учился Борис плохо — перебивался с двоек на тройки. Занятия прогуливал, целыми днями где-то шатался — пластинками фарцевал. Потом переключился на джинсы. Школу, правда, с грехом пополам окончил, но в институт провалился. Отец ему: «Работать иди, в институт поступать готовься». А Боря в ответ: «На черта мне твой институт, пять лет учись, а потом кукуй всю жизнь на голую зарплату! Я, как твой Хейфиц, хочу — семь классов, а уже третью дачу строит». — «Ты про дачи-то язык придержи, понял?»

Ругать сына ругал, но довольство отпускал щедрое. Благо было с чего.

Все кончилось так же внезапно, как и началось. Приехали, дом вверх дном перевернули, имущество описали, отвезли Вульфика туда, куда он недавно ходил как на службу. Потом и Зою стали вызывать.

С лица женщина спала, веса десять кило потеряла, но держалась твердо: «Ни в чем муж мой не виноват, он все делал по заданию товарищ Коршиловой» — «По чьим заданиям действовал ваш муж, мы сами разберемся, — перебивал ее Владимир Иванович, — вы лучше помогите нам деньги отыскать. Хищений у него на два миллиона двести тысяч, а мы только половину обнаружили. Если поможете деньги найти, даю честное партийное слово, высшей меры не будет». Зоя все отрицала, все просила Коршилову вызвать: «Она подтвердит!»

Неожиданно вызвали к следователю Бориса.

— Не бойся, сынок, и говори им одно: ничего не знаю, — напутствовала сына Зоя.

Боря сделал вид, что не боится. На душу, однако, легла какая-то тяжесть.

— Э-э, молодой человек, — Владимир Иванович листал объемистую папку, — да вас и за собственные дела можно посадить.

— Нет у меня никаких дел, — хорохорился Борис, а у самого сердце ушло в пятки.

— Ну всего, что тут написано, перечислять не стану, время не хватит. Но вот, например. Шестого мая вы были в общежитии МГУ, корпус «Б», комната двести шестнадцать у студента из Нигерии Кв… али… мбо… Купили у него джинсы, которые потом продали товароведу из магазина «Мелодия». Показания зачитать?

— Не надо.

— Хорошо, не буду, — добродушно согласился следователь. — Тогда вот еще. Второго июня в том же общежитии вы посетили комнату шестьсот сорок пять, где проживала гражданочка Японии Томак…о. Провели у нее четырнадцать минут и приобрели кассетный магнитофон «Сони». Тут у нас и фотография. Показать? Вот он, магнитофон-то. Узнаете? Так-то, Борис Вульфович, — от добродушной улыбки на лице следователя не осталось и следа, — мы не только папашу твоего шлепнем, но и тебя, фарца проклятая, годков на десять упрячем.

Боря молчал. Это в математике он был не бум-бум, а в деле соображал мгновенно. Мгновенно же и сообразил — отсюда ему не выйти.

Владимир Иванович, меж тем, откинулся в кресле, закурил и немного смягчился.

— Ладно, парень, ты не думай, лично мне тебя жаль. Понимаю, запутался ты, под дурное влияние попал. И хотел бы тебе помочь, но ведь и надо мной начальство сидит.

Следователя Боря уже не слушал, в голове стучало: что же мне будут шить?

— Можно, конечно, попробовать, — продолжил Владимир Иванович. — У нас тут проблема. Следствие по делу твоего папаши девятый месяц идет, а мы все еще больше миллиона отыскать не можем. Знаем, что на эти деньги бриллианты были куплены. Знаем когда и у кого, а вот где спрятаны? С ног сбились — нету! Признайся, денежки у отца приворовывал, разговоры его подслушивал? Было такое?

— Было, — настороженно ответил Боря.

— Вот и помоги следствию. Если наведешь на след, я к генпрокурору пойду, партбилет положу, но папашу твоего от расстрела отведу и тебя на свободу вытащу. Договорились?

Боря кивнул.

— Ну давай, припоминай. Про дачи что слышал?

— Да не на даче они.

— А где же? — Владимир Владимирович от удивления привстал с кресла.

— В Ленинграде. В комнате у бабушки Доры большая люстра висит, вроде якоря. Вы ее развинтите…


15.  Алгебра войны | Пастухи фараона | 17.  Дом без вывески