home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


22. Заговоры сионских мудрецов

В субботу, ранним утром, когда мостовые в городе царя Давида еще не просохли от ночной влаги, черный лимузин с затемненными стеклами, лавируя по узким улочкам Рехавии, пробивался к небольшому особняку, скрытому за высоким забором. Одинаково одетые парни, расставленные на ближайших перекрестках, заслышав скрежет тормозов, хватались за микрофоны, сообщая друг другу о продвижении черной машины. В нужный момент кто-то из них дал команду, ворота особняка открылись, лимузин, не сбавляя скорости, въехал во двор и остановился у подъезда. Бородатый мужчина в темных очках, энергично хлопнув дверцей, поднялся по парадным ступенькам и исчез в дверях. Лимузин отъехал, развернулся и встал в ряд с такими же черными лимузинами с затемненными стеклами.

— Дзень добрый, пану, — Менахем Бегин, как всегда в пиджаке и при галстуке, протянул руку вошедшему.

— Дзень добрый, — Шимон Перес стянул приклеенную бороду и пожал руку хозяина. — Все собрались?

— Старика нет, — Бегин жестом предложил Пересу пройти в гостиную.

Перес открыл стеклянную дверь, сделал общий поклон — панове! — и уселся в кресло за большим овальным столом рядом с Ицхаком Шамиром, лидером оппозиции, которому на сегодняшнем заседании Синедриона предстояло играть роль Ав бейт-дина — Верховного судьи. Сам он, действующий глава правительства, по заведенной традиции был сегодня Наси — Президент.

Шамир кивнул Пересу и с невозмутимым видом продолжал работать пилочкой для ногтей. Рабби Шапиро, глава национальной религиозной партии Мафдаль, расположился на противоположном конце стола, уткнулся в молитвенник и делал вид, будто все происходящее его не касается. Пинхас Сапир, министр финансов и старый товарищ по партии, подошел к Пересу и пожал ему руку. «Бени» — бледнолицый человек среднего роста, среднего возраста, с неопределенным цветом глаз и волос, настоящее имя которого знали только Шамир и Перес, — многозначительно кивнул.

Пока присутствующие молчали, думая каждый о своем, во двор особняка въехала старенькая и давно не мытая «Тойота» с номером далекой Димоны. Пассажир, невысокий пожилой кибуцник в панаме и шортах цвета хаки, тяжело спустился с высокого сидения вездехода и, опираясь на палку, медленно поднялся по ступеням. Бегин молча поклонился. Бен-Гурион стянул с себя панаму, снял темные очки и пригладил седую, изрядно поредевшую шевелюру. Шагая в ногу, хозяин и гость прошли в гостиную и устроились по разные стороны большого овального стола.


Много лет назад, сразу после того, как на рейде Тель Авива была потоплена «Альталена», они тоже сидели за одним столом. Правда, тогда это был маленький, неопрятный столик в каком-то захудалом яффском кафе, где они, тщательно загримировавшись, договаривались на родном польском языке о том, как погасить разгоравшуюся братоубийственную войну, которую сами же и развязали. Никто из посетителей, случайно оказавшихся тогда в кофе, и представить себе не мог, что эти два поляка — непримиримые враги, один из которых только что отдал приказ расстрелять корабль, набитый оружием и людьми «Лехи», а другой — тот самый командир «Лехи», который в ответ поклялся убить «кровавого диктатора».

Договориться удалось. Не в последнюю очередь потому, что, перейдя на польский, они вдруг почувствовали себя галутными евреями, которым все же важнее сохранить свое государство, чем урвать от пирога власти. Поняли это и решили в будущем, в критических ситуациях, устраивать законспирированные встречи, паролем для которых должно было послужить слово «Синедрион».

Традицию и пароль тайных собраний они передали своим преемникам так же конфиденциально, как и ключи от атомной кнопки.


Итак, отцы-основатели уселись на свои места, Наси открыл заседание.

— Панове, наезжают россияне. Цо зробиме?

— Что значит «едут»? Не первый год едут!

— Прошлое не в счет. Горбачев конфиденциально сообщил Рейгану, что Москва готова разрешить свободную эмиграцию. Может приехать миллион.

— К нам или в Америчку? — не отрывая глаз от молитвенника, спросил рабби Шапиро.

— Зависит от того, хотим мы их или нет.

— Если они евреи, их хотим мы, если они неевреи, их хочет Америчка.

— Панове, что за вопрос! Через тридцать лет арабов будет столько же, сколько нас. Евреи из России — наш последний шанс.

Шамир говорил отрывисто, четко, Бегин кивал: «Так, так!»

— Если приедет миллион, мы не справимся, у нас нет для них работы, нет квартир, даже воды на них не хватит…

Бен-Гурион не дал Сапиру договорить.

— Ты что, Пиня, забыл, в пятидесятых мы были голыми и босыми, а принимали сотни тысяч!

— Вспомнил! Тогда приезжали марроканцы. Мы их дустом и — в мааборот[107]. А у русских в каждой семье он — инженер, она — учительница музыки. Им квартиры подавай, машины и оперный театр.

— Панове, — Перес поднял руку, — вопрос стоит совершенно по-новому. Советы трещат по швам, там разгорается гигантский пожар, наподобие революции семнадцатого. А революций без погромов не бывает. Бежать оттуда — хотят они того или нет — вынуждены будут миллионы. Вот вам и вся арифметика.

— Пожара не будет, и погромов не будет, — Бен-Гурион откашлялся. — В семнадцатом российский вулкан извергал людей, зараженных неслыханной энергией, одержимых идеей перестроить мир и переписать историю. Они презирали радости бытия и готовы были жертвовать собой ради будущего. Признаем, панове, и мы, Вторая алия были частичкой той лавы, и нашей энергии, нашей веры в Сион хватило на то, чтобы освоить эту землю, построить киббуцы, создать государство…

— Если бы в Освенциме трубы дымили не так густо, — не отрываясь от молитвенника, вставил рабби Шапиро, — сегодня о твоих киббуцах знали бы столько же, сколько о еврейских гаучо в Аргентине[108].

— Во всяком случае, это мы заложили фундамент государства…

— И поспорили на нем социализм с местечковым лицом, — не отказал себе в удовольствии съязвить Бегин.

— Панове, панове, — призвал к порядку Перес, — мы не знаем, хватит у теперешних русских энергии на погром или не хватит, но там явно начнется заварушка, и, по нашим сведениям, до миллиона евреев уже пакуют чемоданы. Вопрос — не устроят ли они у нас «русскую революцию»? — Перес посмотрел на «Дани».

— Анализ показывает, что русские евреи давно превратились из «закваски революции» в обывателей, озабоченных приобретательством и устройством быта. Политически они инфантильны, к общественной деятельности питают отвращение, совершенно невежественны по части рыночной экономики, тяготеют к работе на государственных предприятиях…

— Гойских жен они привезут и привычку жрать хазер[109] они привезут. И все на наши головы. Мы и без того изгои в этом государстве, — рабби Шапиро потер огромным кулачищем свои маленькие хитрые глазки.

— Тебе-то грех жаловаться. Мало у тебя русских по ешивам сидит? Или очереди на гиюр поиссякли? Даже Щупак у вас.

— У нас, у вас, их вайе! — рабби Шапиро покрутил пальцем в воздухе.

— Ничего не понимаю, — Бен-Гурион пожал плечами. — Этот Щупак — русский диссидент, сионист или баал-тшува?[110]

— Был и комсомольским активистом, — вставил «Дани».

— Это пройдет. Мы ему покажем дорогу. А твердо стоять на своем он умеет.

— Не знаю, не знаю, — перебил Шамира Бегин, — русские евреи всегда так, — сначала верой и правдой служат режиму, а потом, попав в его жернова, с той же страстью борются с властями. Но и на вершине успеха, и в пропасти падения души их одинаково пусты, лексикон однообразен, индивидуальность заменена коллективной моралью. В Печорлаге я наблюдал это ежедневно.

— По вашим данным, — Перес снова обратился к «Дани», — за Щупаком что-нибудь числится?

— Мелочи. Летом 1972-го его вызывали в партком Физтеха в связи с отъездом невесты. Он сионизм осудил, сказал, что уезжать в Израиль не собирается. Ему тогда поверили, дали институт закончить. В диссидентские годы ничего подозрительного за ним не замечено, а вот из тюрьмы и лагеря точных сведений нет. Но в Вашингтоне ему доверяют.

— Тогда как понять его отказ сотрудничать с Лишкой и встречу с Хуссейни?[111] Если это не по указанию Лубянки, то что, политический вызов?

— С Лишкой — детские дела, месть Нехемии за Любу. Встреча с Хуссейни? Думаю, это по инерции диссиденства. Иначе не стал бы после встречи публично каяться.

— Вот вам теперешние революционеры. Публично каяться! — Бен-Гурион скорчил гримасу. — В царские времена за убеждения на каторгу шли.

— Хорошо, панове, главное сейчас — к кому он примкнет: к нам, к вам или к ним, — Перес показал сначала на себя, потом на Шамира, потом на рабби Шапиро.

— Еще не решил, может быть, ни к кому.

— Ну, что ж, — голос Переса стал жестким и решительным, — тогда договоримся так: двери для него держим открытыми, дорогу друг другу не перебегаем, но если он еще раз затеет какую-нибудь самодеятельность, бьем все вместе. А еще лучше, чтобы каждый из нас обзавелся своим Щупаком. Згода? — Наси посмотрел на Главного судью.

Шамир поднял указательный палец правой руки. Вслед за ним подняли указательные пальцы другие члены Синедриона.

— Решено, панове. Теперь, что делаем с миллионом, берем весь или делим с американцами?

— Вылезай из машины, — Сапир махнул рукой. — Сколько русских в последние годы отправлялись прямо в Америку? Процентов семьдесят? А если Россия откроется, все сто ринуться за океан. Это же ясно как дважды два!

— Ну уж нет, если Россия откроется, я уверен, что Белый дом пойдет нам навстречу. Не сомневаюсь, они закроют въезд в Америку.

— Правильно, — поддержал своего преемника Бен-Гурион. — Перекрыть дорогу в Штаты, всех привезти на родину, устроить ульпаны в кибуцах!

— Панове, будем реалистами. За двадцать лет мы приняли четверть миллиона русских. Американцы давали нам деньги, потому что ненавидели Советы. Но если Россия станет демократической, деньги будут давать не нам, а Сахарову. А нам на голову свалится миллион. Поймите — миллион! Они нас погубят. Они и вас погубят, — Сапир показал пальцем в сторону рабби Шапиро. — Зря радуетесь. Да, да, мы прошли аутодафе и Освенцим, но это лишь укрепило нашу веру и нашу волю. Русские хозрим б'тшува разрушат веру изнутри, а миллион русских олим — это страшнее, чем миллион арабских солдат.

— Не можешь проглотить? Выплюни. Или откуси, сколько можешь. Тех, кто готов принять святость субботы, возьмем себе. Остальные пусть катятся в Америчку, — рабби Шапиро закрыл молитвенник.

За столом наступило тягостное молчание. Первым его нарушил Сапир.

— Вспомните, панове, у нас еще есть йордим[112]. В одной Америке их тысяч семьсот. Этих людей не нужно учить ивриту, у них есть деньги, и они любят землю, на которой родились. Если мы создадим им условия, они вернутся.

— Ни за что! — решительно возразил Перес. — Пусть любят Эрец Исраэль издали и присылают сюда деньги. Люди без иврита и без денег нам нужней. По крайней мере, пока учат иврит и становятся на ноги, не будут рыпаться.

— Панове! Я думаю, глупо заранее отказываться от русских, тем более, что на самом деле никто не знает, что происходит в России. Что-то мне не верится, что к власти придет Сахаров. — Бегин повернулся в сторону «Дани».

— Сахаров исключается. К власти придут вторые секретари обкомов. На Западе их примут за демократов и будут давать им деньги на «демократизацию». Не исключено, что власть окажется в руках КГБ. Но и кагэбэшники будут делать вид, что проводят реформы, и им тоже будут давать деньги.

— Панове, — голос Переса снова зазвучал жестко, — значит, так: берем все, что перепадет от России. Згода? — Наси посмотрел на Главного судью.

Шамир помедлил, потом поднял указательный палец. Вслед за ним указательные пальцы подняли другие члены Синедриона.

— Решено. Теперь, как будем принимать?

Это было главное, ради чего собрали Синедрион, ибо всерьез никто и не помышлял отказываться от «русского пирога». Вопрос стоял — как его поделить?

— Панове, — начал осторожно Перес, — конечно, мы не можем принуждать людей менять свои убеждения, но мы обязаны сохранить сложившийся в обществе баланс сил. Иначе все полетит в тартарары.

— Убеждения! — хмыкнул Бегин. — Да у русских нет никаких убеждений. А если и есть, то они поменяют их прямо по дороге из аэропорта, если таксист пообещает скидку на холодильник.

— Это все знают. Менахем, но речь не о них, а о нас. Уверен, если никто из нас не станет применять запрещенные приемы, русские со временем равномерно распределятся по всем партиям и движениям.

— И где написано, что такое запрещенный прием и что такое — незапрещенный прием?

— А вот когда ты, Аврамеле, раздаешь новоприбывшим квартиры под подписку строго соблюдать субботу, а если нет — убраться на улицу, это — запрещенный прием. Тем более, что, когда надо платить налоги, тебя нет…

— Пусть найдется хоть один мудрец, который скажет, почему я должен платить налоги безбожному государству?

— Ладно, ладно, сейчас речь не о том. Партии не должны давать русским никаких льгот и привилегий. Хочешь работать в аппарате — работай бесплатно. Хочешь в ешиву — иди и получай там столько же, сколько другие.

— Столько же, не столько же… В Танахе ничего не сказано про социализм, — хмыкнул рабби Шапиро.

— Панове, дело серьезнее, чем может показаться. Соблазн притащить к себе как можно больше русских велик. Но зачем нам новые милхемет игудим?[113] Зачем раскачивать лодку?

— Согласен, Шимон, — Бегин вытер бледный лоб. — Я за то, чтобы мы заключили договор. Но дело не только в нас. У русских уголовная мораль, они будут голосовать за «пахана», и если их станет миллион, они прорвутся в Кнессет и перевернут все вверх ногами, не успев согреть на нашем жарком солнце свои собственные ноги.

— Это серьезная угроза. Обязанность противостоять ей ложится на всех нас. А на вас, — Перес показал пальцем на «Дани», — в первую очередь. Либо никакой «русской партии», либо пусть их будет как можно больше. Понятно?

— Что тут понимать, — пожал плечами «Дани».

— Згода, панове? — Наси посмотрел на Главного судью.

Шамир помедлил, потом поднял указательный палец.

Вслед за ним указательные пальцы подняли другие члены Синедриона.


21.  Королевский гамбит | Пастухи фараона | Post scriptum