home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Труваров на Кавказе

Как только Дин вышел из машины, его бесцеремонно ткнули лицом в крышу, развели в стороны руки и ноги, быстро обыскали.

– А вам что, особое приглашение требуется? – не скрывая раздражения, спросил один из солдатиков. Он с удовольствием ощупал Лану, уделив особое внимание области груди и бедер. В это же время человек в черном внимательно разглядывал Труварова. Он буквально не сводил с него глаз и был уже готов признать в нем разыскиваемого террориста, когда вдруг заметил кольцо, украшавшее безымянный палец возможного преступника. Агент буквально замер, как замирает кролик при виде удава. Он с минуту смотрел на кольцо, затем отдал Труварову честь и громко, так, чтобы услышали другие участники сцены, сказал:

– Все нормально. Извините за беспокойство. Вы свободны. Можете ехать, – вернул Дину документы, развернулся и пошел к следующей машине.

Только спустя километров десять Дин спросил у Труварова:

– Что на него так подействовало?

– Да я сам, честно говоря, не понял. – Евгений Викторович не скрывал своего недоумения.

– Может, все дело в этом кольце? – И он, не вдаваясь в подробности, пересказал своим спутникам историю, услышанную от отца.

– Ну, в кольце так в кольце. Хотя я во всю эту лабуду не верю, – скептически отреагировал Дин. – Но чтото здесь не так. За нами от МКАД едет машина, судя по номерам, служебная. А мне абсолютно не хочется подставляться. – Дин резко свернул вправо, на грунтовку, которая вела в сторону небольшого озера, за которым чернел лес. Через какоето время сзади возник все тот же черный седан, пытавшийся не отстать от маломощного «корейца».

– Так не уйдем. Силенок не хватит. Слушайте меня внимательно: сейчас начнется кладбищенская ограда. В ней есть проломы. У одного я резко приторможу. Выскакивайте из машины и затаитесь за оградой. Я постараюсь перехитрить этого навязчивого типа и затем подобрать вас здесь же. – В этот момент машина встала как вкопанная, Лана открыла дверь и нырнула в пролом ограды, увлекая за собой ошарашенного стремительностью ее действий Труварова. Дин тут же сорвался с места, уводя за собой выехавшего изза поворота преследователя.

Прошло чуть более получаса, когда у пролома опять появилась машина Дина. Лана и Труваров юркнули на заднее сиденье и уставились на Дина, с головы до ног измазанного болотной жижей.

– За кладбищем есть небольшое болото. Местные туда никогда не суются. Если ехать на большой скорости и не знать, что оно находится сразу за поворотом, стопроцентное попадание обеспечено. Видимо, наш невезунчик гнал на всех парах, вот и угодил туда всеми четырьмя колесами. В общем, машина стала тонуть. Ничего не оставалось делать, как помочь ему выкарабкаться из цепких объятий трясины. Вот и вымазался.

– Все равно он тебя потом вычислит по номерным знакам, – зачемто сказала Лана.

– Не вычислит. Вернее, вычислит, но не меня. Машина зарегистрирована на человека, прописанного в подмосковной глубинке, да к тому же вот уже год как находящегося в потустороннем мире. – Он подмигнул Лане через зеркало заднего вида и нажал на газ.

Вскоре они ехали по территории военного городка. Свернув в один из дворов, Дин остановил машину.

– Посидите пока здесь. Я скоро, – он скрылся в подъезде многоэтажки и минут через десять вышел в сопровождении мужчины лет пятидесяти в военнополевой полковничьей форме.

– Знакомьтесь. Виктор Жданов. Мой друг и соратник по оружию. Вместе когдато начинали на Дальнем Востоке. – Жданов никак на замечание Дина не прореагировал, всем своим видом демонстрируя явное нежелание общаться. Минут через двадцать они остановились у высокого бетонного забора.

– В этом пакете форма, которую носят служащие базы. Переоденьтесь в машине. Я сейчас отойду ненадолго. Когда вернусь, вы должны быть готовы пойти со мной. – После этого короткого инструктажа полковник вышел из машины и исчез за поворотом. Пока он отсутствовал, Дин объяснил Труварову, что тот должен четко исполнять указания Жданова, пройти с ним на территорию базы и под видом служащего, занимающегося погрузкой, проникнуть на борт самолета, отправляющегося в Махачкалу. Там он должен затаиться как мышь, по прибытии смешаться с местным персоналом на разгрузке, выйти из аэропорта, а дальше действовать по ранее оговоренному плану. Вскоре вернулся Жданов, коротко скомандовал «За мной!» – и опять исчез за углом, где, по всей видимости, находился контрольнопропускной пункт базы. Труваров торопливо засеменил за ним.

– Ну и ладненько. Будем надеяться, что все пройдет хорошо! – Дин развернул машину и поехал в сторону Москвы.

– А мы не дождемся твоего товарища? – удивленно спросила Лана.

– Нет, чего нам здесь светиться? Он все сделает, как надо. Если чтото пойдет не так, мы все равно ничем помочь не сможем. – Выехав на трассу, он резко набрал скорость.

– А как мы узнаем, что он долетел? – не унималась Лана.

– Я же объяснил, что там его встретит мой родственник, который сразу же мне отзвонится. Так что будем ждать. – Было видно, что Дин устал и не очень хочет разговаривать. Не доезжая трехчетырех километров до Москвы, он остановил машину, вышел сам и помог выйти Лане, отойдя от одиноко стоящей четырехколесной помощницы метров на триста, проголосовал, посадил Лану на заднее сидение полуживой «девятки», а сам разместился рядом с хозяином рыдвана. Лана ни о чем не спрашивала, так как прекрасно понимала, что и зачем делает Дин.

Както само собой получилось, что они поехали на квартиру Дина, где, едва переступив порог и толком не заперев дверь, начали заниматься любовью. Видимо, совместные переживания включили какието дополнительные эмоции – они лихорадочно срывали одежду, стараясь как можно скорее освободиться от сковывающих движения пут, от всего, что мешало увидеть, ощутить друг друга, сделать доступным то, что кружило голову и лишало дара речи. Дин давно не испытывал ничего подобного, словно был не пятидесятилетним мужчиной, а тем романтичным юношей, который более тридцати лет назад приехал покорять столицу, готовый любить и быть любимым. Он буквально окутал Лану нежными прикосновениями и поцелуями, на что она благодарно реагировала всем своим естеством. Эта была их лучшая ночь – теперь ему стало совершенно ясно, что он любит эту женщину, что она нужна ему, что он не хочет с ней расставаться, что роднее и ближе ее у него никого нет.

– Мне надо уехать ненадолго. Когда я вернусь, мы с тобой поженимся, – это были его первые слова после того, как мощный порыв страсти был утолен, и они лежали обнявшись на широкой тахте в гостиной.

– Надо ехать? И когда? – она доверчиво прижималась к его груди, тихая и покорная, словно ласковый котенок.

– У меня билет на дневной рейс в Милан, – он говорил и продолжал гладить ее, боясь оторваться от этого совершенного, доступного и желанного тела, каждая клеточка которого дышала негой.

– Возьми меня с собой. Ну, нет, правда. Это же не сложно. Виза у меня есть. С билетами, я думаю, проблем не будет. Ну, пожалуйста, – она так преданно заглядывала ему в глаза, что он и сам подумал: «А почему бы нет?» – а вслух добавил: – Хорошо. Только, чур, мне там не мешать. Я всетаки по делу еду! – Она подпрыгнула от радости и принялась его тормошить. И снова объятия, переплетение тел, когда уже не ясно, где он, а где она. Они наслаждались друг другом, стараясь продлить это соитие, превратить его в нескончаемую сладостную муку.

Приблизительно в это же время самолет Ил76, в грузовом отсеке которого находился Труваров, заходил на посадку. Евгений Викторович услышал звук выпускаемого шасси и понял, что его некомфортное и малоприятное во всех отношениях путешествие подходит к концу. Спустя какоето время дверь отсека отворилась, и его ослепил яркий свет утреннего южного солнца. Дождавшись, когда начнется выгрузка ящиков с медикаментами и военной техникой, Труваров, как и было предусмотрено, смешался со служащими аэродрома. Занятые своими делами, они не обратили внимания на военного, помогавшего им с разгрузкой. Спустя какоето время он направился к калитке, вышел на площадь и внимательно осмотрел стоящие на парковке автомобили – машины, о которой говорил Дин, не было. Он уже начал нервничать, когда заметил стоящий в стороне старенький уазик, а рядом с ним средних лет мужчину, явно когото поджидающего. Немного поколебавшись, он все же решился подойти к этому русскому внедорожнику, который вблизи выглядел еще хуже, чем показалось поначалу.

– Доедем до Мишлеша? – со страхом и надеждой в голосе спросил Труваров. Улыбка, открывшая его взору неровный ряд зубов, и рука, протянутая для рукопожатия, както сразу успокоили и сняли напряжение.

– Привет! Я Курбан! Тот машин сломался. Магомед тоже с ним. Звонит не успэль я. Давай садимся. Дин надо звонит, что все ОК! Он мой брат, – Евгений Викторович не стал мучить этого не очень хорошо говорящего порусски человека лишними расспросами, сел на переднее сидение и захлопнул дверь. При этом дверь водителя почемуто открылась.

– Ничего! Не бойся! Это так, плохо закирвается. Потом зделаим, – и Курбан, провертев несколько раз стартер, от души газанул, выпустив изрядную порцию копоти и гари, и лихо рванул с места. Дорога была вполне приличной, двухполосной, правда, без какихлибо ограждений и разметки, что, однако, не мешало быстрой езде. Пейзаж за окном показался Труварову однообразным: неширокая равнина, покрытая зеленой травой, невысокие деревья вдоль обочины и силуэты гор вдали.

– Сейчас пока не очень красивый. В горы свернем, там увидишь, – Курбан уверенно вел вездеход, упруго подскакивающий на каждой кочке. Часа через два они свернули направо и поехали вдоль живописного ущелья. Дорога забиралась все выше и выше, уводя путников к горным вершинам, видневшимся на горизонте. Природа становилась все более живописной, воздух – чистым и разреженным. Труваров впервые был в этих местах и старался не упустить ни малейшей детали: ровные ряды садов, непривычную архитектуру сельских домов, доброжелательные лица людей, которые, поравнявшись с ними, вскидывали руки в приветственном жесте.

Чтобы гость не скучал, Курбан пытался найти в эфире какието современные мелодии, но Труваров попросил чегонибудь национального, местного. Он был уверен, чтобы воспринять ту или иную культуру, нужно проникнуться ею. И лучше всего этому способствует погружение в национальный быт через характерную для него еду и музыку. Когда он писал свою книгу «Почему распалась Россия», то целую главу посвятил музыкальным пристрастиям российской элиты начала века, сделав небезосновательный вывод об утрате ею российских корней. И хотя с тех пор прошло более десяти лет, он готов был вновь подписаться под каждым своим словом:

«Музыка – постоянный спутник основных событий человеческой жизни. При этом у каждого народа она своя, неповторимая, соответствующая конкретному месту, традициям и обычаям, наиболее точно отображающая уникальность той или иной национальной культуры. Невозможно представить себе грузинский стол без мужского полифонического пения, азербайджанское чаепитие без заунывнопрекрасных мугамов, армянский праздничный обед без раздирающих душу звуков дудука, кавказскую свадьбу без зажигательной лезгинки, украинскую трапезу без гопака, русское застолье без частушек, залихватских казацких песен и цыганского хора! Совершенно очевидно, что афроамериканский соул отобьет аппетит у техасского рейнджера, заглянувшего в салун пропустить стаканчик виски, а столь милые американскому сердцу песни в стиле кантри не доставят никакого удовольствия итальянской семье, посетившей соседнюю пиццерию для традиционного воскресного ужина. Испанское фламенко в английском пабе будет столь же неуместно, как и шотландская волынка в ночном кафе Барселоны, греческий „сиртаки“ может привести в бешенство турка в стамбульском ресторане, арабский танец живота мало подходит для традиционного еврейского гешефта. У китайцев вообще все иначе: вместо привычного нам семинотного стана их музыкальный ряд включает пять тонов и называется пентатоникой. То же касается и японской, и корейской музыки, которая, хоть и мало понятна европейцу, безусловно, обладает удивительной красотой и самобытной прелестью. Просто слушать такую музыку надо не в украинском кабаке и не в русской бане, а желательно в соответствующем заведении, где вам подадут теплое саке, сливовое вино и собачью лапку, запеченную в морских водорослях.

Вообще, человеческая психика удивительно восприимчива ко всему, что касается звука, тона, лада. С помощью звуков мы способны ориентироваться в пространстве, отличать своих от чужих, грустить и радоваться. Две одновременно нажатые клавиши могут вызвать внутренний протест (до и ре) или приятный отзвук (до и ми). А для аккорда необходимо одновременное сочетание не менее трех звуков различной высоты, воспринимаемое слухом как звуковое единство. Взяли не ту ноту – и ухо режет. Гениальный Паганини умел с помощью звуков не только передать все человеческие эмоции, но и воспроизвести голоса практически всех животных, за что был причислен католической церковью к пособникам Сатаны. Человеческое ухо четко улавливает грусть минорного и радость мажорного лада. Непрошеные слезы наворачиваются на глаза при звуках „Реквиема“ Моцарта, сердце невольно замирает в тихой ностальгической истоме от первых строчек „Сиреневого тумана“, ноги сами собой пускаются в пляс при первых ударах барабана во время фиесты. Чтото сближает, а чтото и разъединяет все это невообразимое разнообразие окружающих нас звуков. Обобщить бы это, но… увы! Философия музыки так и не сформулирована, а знаменитый трактат Конфуция на эту тему безвозвратно утерян.

Каждая страна всячески поддерживает и развивает свои музыкальные традиции. В США лидируют певцы стиля кантри, наиболее любимые и народом, и элитой. Тираж выпускаемых ими дисков во много раз превосходит все, что производят поп, рок, джаз и прочие музыканты, вместе взятые. Шотландские волынки сопровождают все официальные церемонии королевского дома Великобритании, французский шансон – любимое лакомство парижской богемы, итальянская элита предпочитает мелодичные песни, рожденные солнцем и морем своей родины. Попса есть. Но не она здесь правит бал.

Кстати сказать, попмузыка в ее нынешнем виде – это практически тот же самый бигмак, „сытный“ продукт, начисто лишенный национальной специфики. И здесь Россия – впереди планеты всей. Теле и радиоэфир до предела разогрет пошлятиной про „изумрудные брови“, которые почемуто „колосятся“ (страх Божий!), про „лучших друзей девушек“ (разумеется, речь о бриллиантах), про „автомобили“, „самолеты“ и прочие атрибуты „красивой жизни“. Безусловно, есть много талантливых произведений и в этом жанре, но они растворяются в океане безвкусицы.

Что же касается звуков, которыми русская элита себя окружает, то здесь чувствуется стремление отойти от всего традиционно русского и переключиться на не всегда лучшие западные образцы, во всяком случае, при демонстрации своих возможностей и финансового могущества…».

– Это – Рутул! – с гордостью сообщим Курбан, прервав плавное течение мыслей Труварова. Они въезжали в большое, красивое, окруженное горными хребтами село, которое рассекал на две части бурный горный поток.

– Река Самур! – вновь с отчаянной лихостью прокричал его добровольный гид. По поведению Курбана чувствовалось, что он у себя дома: и жесты, и взгляд и голос – все говорило о нерасторжимой близости этого уже немолодого человека с окружающим миром, столь же прекрасным, сколь и суровым… Дорога, вдруг превратившаяся в головокружительный серпантин, стала настолько узкой, что Труваров вжался в сиденье и мертвой хваткой вцепился в поручень: «Как же они тут умудряются ездить? Да еще на таких корытах? А что, если…» – нет, об этом даже страшно подумать… Но думалось: ведь действительно, и тормоза могли отказать, и двигатель заклинить, и сцепление сломаться. В этом случае, и он это осознавал, машина свалится в глубокое ущелье, на дне которого бурлит и клокочет поток, один вид которого приводит в неописуемый восторг и ужас.

– Раньше дорога не был. Только конем ездит. Долго, неудобно. А теперь один удовольствие, – судя по всему, Курбан не сомневался в благополучном исходе их путешествия, и Труваров, проникшись его уверенностью в том, что все будет хорошо, понемногу расслабился, всецело отдавшись созерцанию величавых картин природы, проносящихся за окном. Прошло больше часа, прежде чем они остановились на площади какогото селения. Выйдя из машины, он размял свое затекшее за длительную поездку тело. Судя по всему, они приехали в Джиных, то самое место, где им надлежало отдохнуть, поесть (только сейчас он ощутил зверский голод), достать лошадей и двинуться в сторону границы. «Как там еще все пройдет?» – скорее для самоуспокоения подумал Труваров.

Курбан оставил машину открытой, к вящей радости местной пацанвы, которая тут же набилась в ее нутро в неистовом желании «порулить», вежливым жестом пригласил Евгения Николаевича следовать за собой и уверенной походкой направился по ведущей в гору узкой улочке, мимо тесно прижавшихся друг к другу домов, за высокими заборами которых угадывались сады и уютные дворики.

– Салям алейкум, – приветствовал Курбан вышедшего им навстречу худощавого мужчину средних лет.

– Ваалейкум ассалям, – ответил тот, протянув гостю обе руки для рукопожатия. В доме, который удивил Труварова чистотой и опрятностью, ему предложили умыться с дороги и пригласили к уже накрытому столу.

– Присаживайтесь, сейчас принесут чай. Это первое, что у нас предлагают гостю. Давайте познакомимся: меня зовут Али, я родственник Дина, знаю о вашей проблеме, постараюсь помочь, – Евгений Николаевич в очередной раз удивился неимоверному количеству родственников Дина, отметив при этом, что хозяин говорил на очень хорошем русском языке, правда, с сильным акцентом.

– Ничего удивительно в этом нет, – как бы угадав его мысли, сказал Али, – я окончил педагогический институт в Махачкале, отделение русского языка и литературы, потом долгое время работал в местной школе учителем, сейчас же в основном занимаюсь хозяйством.

– Он – наш кълак! – Курбан, явно гордившийся выполненной миссией, позволил себе шутливый тон.

– Не кълак, а кулак! – поправил его Али и вежливым жестом предложил Труварову чай, который принесла женщина, закутанная в черный платок.

– Ууу, как вкусно пахнет! – не смог сдержать своего восторга Евгений Николаевич.

– Это изза горных трав. Я сам их собираю и сушу. Они не только полезны, но еще и аромат чаю придают неподражаемый.

– Так вы еще и травник? – продемонстрировал свою заинтересованность Труваров.

– И травник, и охотник, и рыбак, и любитель собирать ягоды с грибами – в общем, давно уже стараюсь жить в согласии с природой. Все, что вы видите на этом столе, добыто и сделано моими руками, не без помощи женщин, конечно, – Али разломал аппетитную лепешку и предложил Труварову. После вкусного и сытного обеда Евгению Викторовичу вновь предложили чаю, и тот, с удивлением для себя самого, с удовольствием согласился.

– Теперь можно и о делах поговорить. Отсюда до границы километров пятнадцать. Но идти придется на лошадях. Это достаточно долго. Потом до Мамруха еще столько же добираться. В общем, засветло мы не успеем совершить переход. Поэтому предлагаю остаться здесь на ночлег, а поутру двинуться в путь, – с доводами Али трудно было не согласиться, но Труварову не терпелось как можно скорее оказаться на Урале, в безопасности, о чем он и сказал Али.

– Мое дело было предложить гостю кров, да и дорога ночью опаснее. Но я знал, что вы так ответите. Поэтому выедем через полчаса. Вам надо будет сменить одежду на более привычную для наших мест. По облику вы мало отличаетесь от местных жителей, ведь горцы, если вы заметили, в основном светловолосые и голубоглазые, – внимательно взглянув на собеседника, Труваров убедился в правоте его слов.

– По эту сторону границы могут возникнуть проблемы. Поэтому если вас о чемто будут спрашивать, не отвечайте. Доверьте это мне. На всякий случай, мы едем в Мамрух на соболезнование. Для нас – это святое. В качестве документа предъявите этот паспорт. Он принадлежит одному из наших сельчан. Некоторое сходство с вами есть, а на пропускном пункте обычно не очень пристально разглядывают фотографии. На всякий случай вложите туда 50 евро, большая сумма может вызвать у них подозрение, а так – это обычная такса для местных жителей, которым срочно надо попасть на ту сторону. Нас в любом случае будут сопровождать, там работает мой кунак – аварец из селения Катех Ибрагим. Так что все должно пройти гладко.

Все случилось именно так, как и предполагал Али: они без приключений прошли российский пост, а на азербайджанском Труваров спокойно предъявил пограничникам свой французский паспорт, чем немало их подивил. Но, верные восточному этикету, предписывающему скрывать свои эмоции, они дежурно взяли с него 100 евро (всетаки иностранец!) и, не сказав ни слова, пропустили на свою территорию. Только здесь Труваров смог спокойно вздохнуть. Как только напряжение спало, его сразу же потянуло в сон.

– Здесь лучше не спать. Дорога очень опасная. С одной стороны горы, с другой ущелье. Если конь оступится, я могу не успеть вам помочь. Чтобы не уснуть, говорите, пойте, делайте чтонибудь, – Али был немногословен и сосредоточен. Он выполнил только первую часть своей задачи. Следующий этап был не менее сложным и ответственным – довести этого важного человека (так сказал Дин) до Мамруха. Так что расслабляться ему никак было нельзя. И как бы в ответ на его мысли лошадь под Труваровым, внезапно чегото испугавшись, шарахнулась в сторону, и ее дикое ржание слилось с отчаянным криком седока.


Благовещенск | Палач. Дилогия | КастельГандольфо