home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 6 Круиз по Луаре.

Только отчалили, как рядом нарисовался дон Саншо Лоссо де ла Вега с дурным вопросом: зачем я отдал такого замечательного турнирного коня, стоимость которого не меньше полутора сотен двойных турских ливров*, если не больше?

– Понимаешь, брат, – сообщил я одноглазому инфанту свои резоны, – очень уж хотелось быстрее от берега отвалить, пока скотты напрягают мозговую мышцу, где мы их надули. К тому же места в трюмах у нас все заняты. Вводить этого монстра на борт, это значит кого-то, все равно кого из наших коней пришлось бы выводить на берег и бросать его там, что подозрительно, потому как наши андалузцы и дешевле стоят, но таким воякам, как эти скотты они все равно не по карману. Это раз. Время потеряли бы – это два. Рокировка коней выглядела бы странной, а любая странность вызывает подозрение – это три. К тому же в шато Боже они убедятся, что Иоланта действительно моя Дама сердца. Так что я из безвыходного положения сделал широкий и красивый жест, который мне ничего не стоил.

– Так уж ничего и не стоил? – поднял инфант бровь над здоровым глазом.

– Я этого коня не покупал, – усмехнулся я.

– А твой великолепный дестриер, оставшийся в Плесси-ле-Тур, уже не в счет идет?

– Скупой платит дважды, – выдохнул я.

– Не слышал такой пословицы, – покачал головой инфант.

– Теперь знаешь.

– Феб, ты такой умный стал после того как тебя по голове приложили. Может, стоит это чаще делать? – засмеялся дон Саншо.

– Все бы тебе зубы скалить, – попенял я ему.

И отметил, что дон Саншо ни на секунду не усомнился в том, что виконт отведет коня в шато Боже к Иоланте, а не присвоит такую ценность себе. И понял, что мои привычные перестраховки тут могут этих людей просто оскорбить в лучших чувствах. На пустом месте.

Стрелки спустились в трюм, откуда слышался ощутимый запах навоза и принялись вычищать стойла, выбрасывая ценное органическое удобрение прямо за борт. Дом шкипера, оказалось, был далеко – под Орлеаном.

Другие устраивали себе спальные места заранее на палубе.

Марта – жена приблудившегося ко мне литейщика, на носу барки, где было устроено что-то вроде очага, занялась готовкой на всю компанию. Девочки ей в этом посильно помогали, чего не сказать о ее муже, который сидя на фальшборте с тоской глядел на восток.

Дети литейщика, пока еще осторожно и не поднимая шума, сунули нос в каждый угол на барке, пока старшего не припахали колоть дрова для очага. А младший успел сойтись с пажом дона Саншо и они о чем-то уже увлеченно спорили. Мальчишки! Сословные различия имеются, а вот сословной розни в таком возрасте еще нет.

Скоро запах свежего навоза стали перебивать запахи вареных копченостей. Судя по всему, на ужин у нас будет так надоевший еще в лесу кулешик. А еще говорят, что Франция страна изысканной кулинарии. ''Все врут календари…''

Луара, Луара…

Охи-ахи…

Бель Франс…

Ничего особенного. Скучные поросшие ивой берега как на Кержаче, по которому я студентом катался в байдарке. В лучшем случае – Десна, Двина, верховья Волги. Ничего экзотического, акромя, время от времени, выползающих на берег махин феодальных замков. Те да – в ассортименте и разнообразии. Есть на что посмотреть. Впечатляет. А потом все та же зеленая глубинка с редкими рыбачьими лодчонками.

Барка сплавляется медленно, синхронно скорости течения реки, которое тут довольно сонное. Шкипер кормовым веслом крутит, а все остальное не отличается от сплава плота. Главное кораблик на стрежни удержать и на мель не посадить. А мели и песчаные косы тут частые.

Встречные барки вверх по течению идут под парусом. Или стоят на якоре, когда ветра нет. Якоря тут интересные – из отслуживших свой срок мельничных жерновов. Я и не подозревал, какие в этом веке они мелкие – метр в диаметре, максимум. Но большинство мельче.

И что самое поразительное – никаких бурлаков как на Волге и в помине нет. Даже лошадей или волов, чтобы по берегу бечевой тянули барку против течения. И не понять сразу, в чем тут засада. Толи в том, что труд французских бурлаков очень дорог (но и русские бурлаки были одной из самых высокооплачиваемых профессий, а то, что Репин их в рванине рисовал, так, то рабочая спецодежда), толи в том, что земля по берегу кому-то вся принадлежит и за прогон бурлаков платить надо местному феодалу. Причем через каждые десять километров новому.

По этому поводу по ночам мы и сами на якоре стоим посереди общественной воды, вывесив на носу и корме по фонарю со свечкой. В темноте на мель сесть, как нечего делать. Вот и стоим. Часовых ставим своих, не надеясь на команду. И спим с оружием под боком, по выработавшейся уже привычке. Опасаемся даже не людей Паука, а местных баронов-разбойников.

Или просто разбойничков, без баронов. Таких тут тоже хватает.

Если бы не город Анжер, то и не заметили бы, как с Луара мы вышли в знаменитую в мое время Луару, которая поглощает половину русских туристов во Францию.

Анжер также прошли спокойно, неторопливо полюбовавшись на громаду герцогского замка.

Пытались, правда, вооруженные протазанами местные таможенники неаполитанского короля взять с нас свою мзду, потому как им за державу обидно, но обломались и лодочки свои обратно к берегу повернули. Принцы с рыцарских коней провозного не платят, а чтобы побережное взять, так это нам надо в черте города швартоваться, а мы проездом.

Рыба еще с борта ловилась хорошо даже на ту примитивную снасть, что я позычил у команды баржи – ветка орешника, леска плетеная из конского волоса и костяные крючки. Один, правда, бронзовый. Грузило из свинцовой дробинки и поплавок из гусиного пера. Хорошая рыба ловилась. Кому у нас скажешь – засмеют, как Мюнхгаузена, что пяти килограммовые судаки практически голый крючок хавают без прикормки. На полоску от портянки. А вот когда я на такую примитивную удочку девятикилограммового карпа вытащил, то почудилось, что просто в рай попал. Правда водить его пришлось, чуть ли не с полчаса и подсачивать всем чем под руку попало.

Жаль только всласть не посидеть мне так с удочкой: полтора-два часа и все. Больше даже нашим сорока человекам не съесть, то, что я за это время наловлю. Это, учитывая, что мелочь – до пяти килограмм, я обратно в реку выкидывать стал уже на второй день.

Жена моего литейщика уху готовила просто великолепно. В большом казане на всю ораву. С черным перчиком, лимончиком, оливками и каротелью. Так что и горячей юшки похлебать и рыбки вареной отдельно под белое вино из Боже употребить с ноздреватым серым хлебом, которым местные пейзане торговали на реке прямо с лодок. Картошки только не хватало для полного счастья. Мля буду, всех Колумбов отловлю раньше кастильской короны, и пахать заставлю, потому, что какая это жизнь – без картохи-то?

Но как бы ни была стряпня литейщиковой жены вкусна, к концу нашего речного круиза рыба в меню, к моему сожалению уже всем встала поперек горла. Неблагодарная скотина человек – разнообразия во всем требует. Жаль – рыбалка давала мне время не торопясь раскинуть мозгами над очередной порцией информации, что я впрямую выпытывал у Микала и окольными путями у дона Саншо.

Приелась народу рыба, хотя Марте удавалось даже паштет из рыбы для нас испечь. По вкусу что-то типа еврейской фаршированной рыбы, только без шкурки. А вот чередование рыбной диеты с классическим немецким бигусом пошло на ура. Так что объели мы всей баржой лошадок на капусту изрядно, пока до Нанта добирались.

Ну и какое путешествие без курьеза. Уже после того как проплыли Анжер подошел ко мне сержант и долго мялся, пока не выдавил из себя просьбу показать ему мой ''смертельный'' удар шпагой. Обещал, что как только поправлюсь, так обязательно его этому обучу. Мне не жалко, а уважение такого опытного вояки дорогого стоит. Тем более у меня на него планы прямо наполеоновские.

Но и на тему навыков своего тела всерьез задумался: как бы их в управляемом режиме поиметь? Не берсерковать же каждый раз. И так чую, что с церковниками меня напряги ждут.

Но сначала был очень серьезный разговор с Уве по поводу Фемы. На целый вечер. Дона Саншо очень задели слова мастера, что если он такого слова не знает, то и рассказывать ему о ней незачем. Я же о Фемгерихте знал кое-что – все-таки целый кандидат, и, специализируясь по германиям, трудно пройти мимо такой темы, но хотелось бы услышать из первых уст, правду ли в наших книжках пишут, или как про Сталина только байки травят?

В германских землях фемгерихт отказался ночной тенью фрейгерихта или как пишут в учебниках – суда шеффенов. Присяжных значит. Они в основном и судили, а поставленный властью фрейграф* эти решения только оформлял. Считалось у нас, что фрейгерихт более продвинутый и демократичный суд, чем непосредственное разбирательство императорского судьи или суда местного феодала. Только разница была в том, что на императорский суд стражники за шкирку приволокут, да еще древками копий по дороге напинают, а на Вольный суд явка вроде бы как добровольная, никто принудить не может в принципе.

Вот и занималась Фема поначалу теми, кто уклонялся от явки в Фрейгерихт. Но это только поначалу. Потом Фема прибрала себе власти по самое не могу. Забавно, что фемгерихт вообще не касался дворян и евреев. Ее жертвами было исключительно третье сословие, исправно платящее десятину в костел. И в большинстве дел основу составляли толкования веры, точнее нарушение десяти заповедей. Но самое страшное было даже не в этом, а в том, что суд Фемы был тайным, даже от подсудимого. Причем особенно от него.

– Вы мне не поверите, но достаточно голословного обвинения, которое подтвердят несколько человек под присягой. При этом они могут вообще ничего даже знать о том, что произошло. Они подтверждают лишь убеждение истца в его правоте, – горячился Штриттматер, торопливо нам это рассказывая. – И все – приговор вынесен.

Я еле успевал за ним толмачить синхронным переводчиком.

– И каковы наказания? – заинтересованно спросил дон Саншо.

Я перевел.

– Всего два, Ваша Светлость: изгнание или смерть. Но первое присуждается редко. Только если среди шеффенов есть у подсудимого заступники. Подсудимого на это судилище не вызывают, он даже не знает что стал объектом заочного разбирательства. И делается это лишь из того соображения, чтобы он не сбежал от наказания. Как правило – повешения.

– Ну и что же ты натворил drug sitnyi? – поощрил я мастера к дальнейшим откровениям.

– Точно не знаю, сир. Вроде в колдовстве меня обвинили, потому что мои колокола звучат красиво, без хрипоты, божественным звоном и слышно их далеко. А с последней работой ко мне просто очередь выстроилась. Но меня предупредили, что такой приговор надо мной навис. Я и сорвался со страху, покидав в повозку, что под руку случилось. Был у меня там и фургон большой, да я коней продал – кормить их накладно, а если куда ехать придется, то их всегда купить можно. Осла этого мне доносчик мой и презентовал вместе с вестью, что я приговорен. Думаю даже, не по особой доброте душевной он это сделал, а оттого, что если меня повесят, то все конфискуют в пользу города, а так практически все что я нажил, осталось ему – моему партнеру, через которого я работал в Малине. Он мастер там цеховой. А так для властей получается, что как бы я свое имущество вывез с собой полностью. В том числе не только вещи, но и секреты моей новой разработки ему достались. Сам-то я мастер бродячий – не каждый день в городах колокола нужны. Вот и кочуешь из города в город. А в Малине хорошо – город с репутацией. За небольшими колоколами туда купцы сами приезжают.

– Ты про Фему давай подробней рассказывай, а не про колокола. Про колокола в Беарне говорить будем, – подтолкнул я его к основной теме допроса.

– Сир, – просто взмолился мастер, – не выдавайте меня им. Я отработаю, я все, что хотите вам отолью. Я много умею.

– А мортиру из бронзы мне отлить сможешь? – спросил я его.

– Могу. Я отливал уже короткие бомбарды. Как колокола. Для Кельнского архиепископа.

– А из чугуна?

– Не пробовал из чугуна, сир. Врать не буду.

– А по чертежу сможешь?

– Был бы чертеж, Ваше Высочество, тогда что угодно смогу. Только из бронзы.

– Как poroch делать знаешь? – и осекся, потому как припомнил что слово ''порох'' по-русски изначально означает всего-навсего ''мелкая пыль'' – прах, да и само это слово русское, и поправился. – Огненное зелье.

– Простите, не понял, сир, последних ваших слов.

– Пульфер? – употребил я немецкий термин.

– Знаю я этот секрет, – с облегчением мастер закивал бородой. Только вот китайский снег* – вещь редкая. По крайней мере, у нас.

– Вот и laduchky. Теперь проясни нам: почему ты так далеко убежал от места судилища.

– Так я, сир, к тому и веду. Приговор привести в исполнение должен каждый присутствующий на фемгерихте шеффен – кто первый доберется до жертвы с веревкой. А могут убийцу и нанять. Потому как они должны меня преследовать до тех пор, пока не повесят. Правило у них такое. Неотвратимость называется. Я всего на шаг впереди от своих убийц. Еле ушел. А тут осел пал… Я и впал в смертный грех отчаяния.

– И за море за тобой с веревкой побегут? – спросил Саншо.

– Нет. За море не пойдут, – убежденно сказал Штриттматер. – Но по землям франков, по Бургундии, по Свисланду*, по Тевтонскому ордену, по Поланду* рыщут как у себя дома. Про империю я уже не говорю.

– Вот и успокойся. Ты под моей защитой. Скоро в Нанте наймем большой корабль и уплывем в Пиренеи. А в моих землях любой дойч за лигу виден, – похлопал я по плечу мастера. – Думай лучше, что тебе для работы будет потребно. И еще я тебе учеников дам – один не справишься с тем, что мне нужно. А ты мне из них мастеров выучишь.

– Дай Бог, дай Бог, – прошептал мастер.

Все-таки, несмотря на всю науку третьего тысячелетия, недостаточно знаем мы о гормональном аппарате человека. Можно сказать, вообще ничего не знаем. С меня, как историка, какой тут спрос, если современные мне врачи человека в целом вообще человека лечить разучились. Каждый из них знает какую-либо часть нашего организма. Ее и лечит тремя десятками зазубренных в институте апробированных методик. Не подошла одна, применят другую, с иной химией. Лекарства могут месяцами подбирать, пока ты загибаешься. Названий-то в десятки раз больше чем самих лекарств. Бл-и-и-и-и-н, а здесь и йода-то примитивного и то нет. А вот пыряют друг друга разным отточенным железом в разы чаще, чем дома.

У меня от этих гормонов не только все время елдак стоит как деревянный, но и зуд в лапочках появился. Не о том, что вы подумали, а обуяла невероятная жажда деятельности. Причем такая – вперед и с песней, ''задрав штаны за комсомолом'', потом посчитаем, во что это нам обойдется. Пушками брежу даже ночью – медными, зеркально блескучими символами фаллическими. Рецепты черных порохов пытаюсь вспомнить. Америка так вообще свет в окошке и звезда в лукошке: картошка, подсолнух, баклажаны, кукуруза, какао, САХАР!!!. Одновременно хочется сделать всех счастливыми и писать стихи. ''Я помню чудное мгновенье…''

Остановились как-то на деревенской прибрежной ярмарке – десяток возов и два десятка лодок. Добрать свежих продуктов – кур в основном, меда, сушеных яблок, хлеба и сыра. Так не удержался и купил, не глядя, местную гитару. Задорого. Для местных крестьян задорого. Потому как инструмент не совсем местный, а привозной из Валенсии. И только потом, когда отплыли, увидел, что в это гитаре аж десять струн из воловьих жил. На грифе колки веером. А сама больше на мандолину – переросток похожа. А то и на индийский этот, как его… под звон которого Кришну харят?

А-а-а-а-а, где наша не пропадала. На двенадцатиструнке играл, и к этой приловчился. Настроил струны попарно, без шестой. Корявенько, без основного баса, но тренькать можно. Что и делаю, облокотившись на надстройку, мелодии молодости пощипываю – из осторожности только медленные. А то, как ''Рамштайн'' про два патрона включу, так меня свои же люди сдадут в инквизицию на перевоспитание. И не подумайте о них чего плохого. Не от корысти или злобы – только от страха Божьего за спасение моей души.

Детишки литейщика расселись рядом на палубе – никакого чинопочитания, и канючат ''еще'', да ''еще''.

Не понял, я что, со своим десятком блатных аккордов у них тут за крутого шоу-трубадура проскакиваю? Похоже, что так.

Пощипал на бис ''Зеленые рукава'', сугубо инструментально. Мелодия на все времена и на все возраста.

Тут и стрелки подтянулись, матросы, и хотя дистанцию держат, но уши у всех как локаторы.

Стемнело.

Фонарики повесили.

А они все ждут продолжения концерта. Ненавязчиво так, словами не просят, но атмосферой давят. Сенсорный голод у людей. Понять можно.

Подумал я здраво и обокрал БГ на стихи, как он сам у итальянцев с ирландцами музычку тырил. Грубо перевел для детей на немецкий ''Под небом голубым'' и запел про то, что ''есть город золотой…''.

А голос-то у меня оказался нехилый: сильный, бархатный и красивый. Басков отдыхает. Хотя я и так принц, Феб – красавчик златовласый, девки благородного звания сами на шею вешаются. Это уже перебор с бонусами или такое чувство юмора у того кто меня в это тело засадил.

Потом перевел ту же песню на язык франков и спел уже для всех.

– Чьи это стихи? – спросил дон Саншо.

Пришлось потупиться скромно и сказать

– Мои.

– Тебя точно надо чаще бить по голове, – покачал он головой. – Надо же какая прекрасная куртуазия… А раньше ты только на дудочке свистел, как пастушок.

Что только про самого себя не узнаешь вот так ненароком.

Потом я еще несколько медленных композиций сбацал, чтобы избыть накатившую тоску по податливому женскому телу – в школе мне это помогало. Тут тоже этот рецепт оказался универсальным. Все же возраст у тел одинаков. После ''Гёрл'' и ''Мишель'' давление спермотоксикоза на мозги малехо отпустило.

Снова в голос пою и думаю: ''А не сболтнул ли я чего-нибудь лишнего?''. Все же я попаданец. А попаданец просто обязан дуть советы в уши Сталину, убить ''кукурузника'', создать промежуточный патрон и командирскую башенку на Т-34. Да, и перепеть Высоцкого. Полный набор, да не к этому времени. Потому, как и Сталин, и ''кукурузник'' тут я – един в двух лицах. На все остальное просто технологии недоросли. А Владимира Семеновича еще адаптировать и адаптировать к местным реалиям. ''Значит нужные книжки ты в детстве читал…'' – вроде как про этих жителей, но они просто не поймут, о чем я глотку надрываю. Где монастырские послушники, а где рыцари? Дистанция несовместимая.

Сам удивляюсь, как наблатыкался я моментом переводить с языка на язык. А тянется хорошо, душевно.

Вдоль Эбро гуляет, вдоль Эбро гуляет, вдоль Э-э-э-эбро гуляет,

Эскудеро младой.

А донна младая, прекрасна, свежа и … С под кружев мантильи

Льёт слезы рекой.

– О чем дева плачешь, о чем дева плачешь, о чем дева плачешь,

Воды Эбро солоня ?

Я рыцарь без страха, упрека и лени. Готов защищать тебя

Твердой рукой.

– За два мараведи гитана гадала, старуха гадала

За ручку брала

Не быть тебе дева, – гитана сказала. Не быть тебе дева

Идальго женой.

Поедешь венчаться, в Туделу, в соборе. Поедешь венчаться…

Обрушится мост.

Вдоль Эбро гуляет, вдоль Эбро гуляет, вдоль Э-э-э-эбро гуляет,

Кабальеро младой.

А донна красива, но бледно-зелёна. Лежит себе вечно

Под быстрой рекой. ##

## Текст Юрия Борисова.

Тренькнула последняя струна. В образовавшейся тишине только жена литейщика откровенно всхлипывала, тихо плача и утирая слезы передником. Совсем как русская баба.

Разрывая тишину, раздались аплодисменты с темного берега.

– Шарман, шарман, – с некоторой ехидцей в голосе сказала темнота. – Не чаял встретить в такой глуши сильного поэта. Вот только с размером строф у вас просто беда, молодой человек. Вас разве не учили стихосложению…

– Кто там так дерзко голос подает, – гневно рявкнул шевалье д'Айю.

– Франциск дю Валлон де Монкорбье, мессиры, – спокойно отозвалась темнота. – К вашим услугам.

А не слишком ли близко мы строим от берега, – моментом подумалось мне. – В самый раз для бандитского налета на лодочках.

А вслух сказал.

– Я с удовольствием возьму у вас пару уроков, мессир, но только утром. Приглашаю вас к завтраку. Ночь предназначена Богом исключительно для сна, а то разное может приключиться по дьявольскому наущению, пока Бог спит, в том числе можно будет проверить, узнает ли завтра шея, сколько весит зад.

– Вы меня озадачили, мон сьер, – донеслось из темноты. – Что ж, сомневаюсь в явном, верю чуду. А за приглашение: спасибо. Непременно постараюсь почтить ваш завтрак.

Ночь прошла спокойно. Наверное, потому, что выставили тройной караул. Один явный и два секрета. Но пронесло, в темноте нас никто так и не побеспокоил, хотя я очень опасался нападения, зная репутацию этого ''мессира Франсуа'' из книжек моего времени.

Но господин дю Валлон де Монкорбье нарисовался утром один, без подельников. Так сказать, без ансамбля…

Послали за ним лодочку с одним матросом. Эта долбленка все время за нами так на привязи и плыла. Вот и пригодилась.

Лицо пришельца было морщинистым и старым. Глаза светлые. Выцветшие. На вид ему было лет шестьдесят, а вот как на самом деле? Трудно сказать. Тем более под седой недельной щетиной. Бродячая жизнь быстро старит. Достаточно на сибирских бичей посмотреть.

Одет пришелец был по-господски, но потасканно и потерто, хотя и аккуратно. Все что надо было зашито и заштопано заботливой женской рукой. Судя по свежим ниткам – недавно. На боку у него висел фальшион* с медным эфесом в сильно потертых кожаных ножнах. На поясе – тощий кошелек и небольшой кинжал, похоже – мизерикорд*. Колет зеленого сукна на крючках выглядывал из-под бурого плаща с капюшоном, сработанного из материала, который я не мог определить даже отдаленно. Свободные штаны ниже колен, а не шоссы с пуфами. Стоптанные порыжелые сапоги до середины икр (видно было, что ботфорты с них обрезаны). Довершал облик длинный посох с привязанным к нему небольшим узлом.

И еще от него густо несло давно не мытым телом и гарью многочисленных костров – хоть нос затыкай. Но судя по ярмарке – это вполне нормальное явление в этих местах. Не дай Бог вшей натащит, убью!

Однако отказывать от приглашения дворянину даже пришедшему в таком затрапезном виде, тем самым нарушить слово принца – не комильфо. Просто, когда раздавали миски, я сел с подветренной стороны.

Дю Валлон не роняя драгоценных слов, не торопясь и со вкусом поел куриной лапши, которая у нас была на завтрак, с удовольствием облизал собственную серебряную ложку и изрек.

– Курятина – праздничная еда, а сегодня вторник. Вы вероятно видам*?

Ложку при этом он аккуратно завернул в относительно чистую льняную тряпку и засунул в сапог, откуда недавно и вынимал.

– А с чего вы решили, что я слуга церкви, а не ее князь*?

Мне стало даже обидно как-то. Дядя вот у меня – целый кардинал. А я чем хуже?

– Ну-у-у-у-у… – протянул поэт. – Хоть нынешний папа в Риме и возводит в кардиналы своих малолетних племянников, по сути – бастардов, но вас выдает прическа. К сказанному я готов заложить свой фальшион против щепки от полена, что если с вас снять берет, то там не будет тонзуры*

Все вокруг заржали. Окружающий меня народ вообще, я смотрю, на хи-хи конкретно пробивает последнее время, словно конопли накурились. Или это отходняк у них такой? Расслабились.

– Угадали – там только повязка на ране, – признал я его умозаключения справедливыми.

Дю Валлон улыбнулся и развел руками как фокусник, который требует у публики аплодисментов, чем вызвал еще больший смех окружающих. По нему было видно, что смешить людей он любит. Вообще-то полезное качество у того кто путешествует в одиночку.

– Вы в шутах, случайно, не служили, мессир, – полюбопытствовал сьер Вото.

– Было такое однажды при дворе дюка Орлеанского в Блуа. Сидел я как-то в жуткой тюрьме славного города Орлеана знаменитого тем, что его освободила сама Дева полвека назад. Сидел по прозаической причине – казни ждал. А тут дюк Шарль в честь первого въезда своей трёхлетней дочери Марии в её наследственное владение, по ее – малышки, просьбе: ''сделать в этот день всех счастливыми'', Его Светлость не нашел ничего лучшего, чем освободить всех нас из тюрем.

Я по этому поводу написал торжественную оду и прочитал ее на площади. Но почему-то эта ода сильно рассмешила саму дюшесс*, и тогда дюк предложил мне у него службу шута. Наверное, потому, что сам был не прочь побаловаться рифмой.

– И долго вы подвязались на придворной службе? – спросил мой паж Филипп.

– Где-то с год – полтора. Потом затосковал в чертогах принца, и снова подался на вольные хлеба, в славный город Мен…

– Где вас снова посадили в тюрьму? – спросил я ехидно.

– А вы откуда это знаете?

Откровенно удивленная физиономия мессира дю Валлона снова вызвала просто пароксизм смеха на барке.

– Догадался, – ответил я, вытирая слезы, вызванные смехом. – И уж вытащил вас из мэнской тюрьмы на это раз, наверное, не кто иной, как сам руа франков? Не меньше.

– Вы и это знаете? – мессир Франсуа был уже откровенно ошарашен.

А мои люди ржали как на концерте Задорнова. Разогрелись. Теперь только пальчик покажи…

– Думаю также, – продолжил я играть в гадалку-гитану, – что произошло это, не иначе, когда тот ехал мимо на коронацию в Реймс.

Мессир Франсуа только руками развел.

А вокруг раздавался уже не хохот, а всхлипы и стоны. Хотя я нисколько не погрешил против фактов биографии пожилого человека, который сидел передо мной с кружкой яблочного взвара в руках.

– Лучше скажите нам, куда вы направляетесь? – спросил, когда окружающие немного успокоились

– Держу путь в Нант, думаю там перезимовать. Хотелось бы на юг, к теплу поближе, но денег столько нет, а дорога дорога.

Мессир Франсуа зябко поежился, несмотря на окружающее тепло и сочную зелень конца лета.

– Какое совпадение, – снова засмеялся дон Саншо, – мы тоже двигаемся в Нант.

– У меня есть предложение, подкупающее своей новизной, – заявил я, – Желаете ли вы до Нанта прокатиться с нами на барке, а платой будут ваши уроки стихосложения мне.

– С кормежкой? – заинтересованно спросил дю Валлон.

– Конечно. С нашего стола, – обнадежил я его.

– Согласен.

И тут я нанес ему удар, просто ''под дых''. Крикнув шкиперу: ''отплывай'', садистски заявил своему новому клеврету.

– Только при одном условии – вам придется вымыться и постираться.

– А это обязательно?

Выражение лица мессира дю Валлона снова вызвало хохот окружающих. Марта даже взвар яблочный расплескала из половника.

– Обязательно, – многозначительно хмыкнул дон Саншо. – А неповиновение чревато: не так давно этот молодой человек, – инфант кивнул на меня, – чуть врача на суку не повесил за то, что тот руки не моет.

Все окружающие радостно заржали, будто им новый скабрезный анекдот рассказали про короля и гусепаску. О! Эту песенку обязательно надо как-нибудь спеть. Хит будет из хитов. ''Я женюсь… Я женюсь, Луи сказал…''

Когда барка выплыла на стрежень и повлеклась вместе с водами Луары в сторону Атлантического океана, дон Саншо, вдруг вспомнив, что он лицо государственное, стал потрошить мессира Франциска на свежие сведения.

И политинформация о международном положении не заставила себя ждать

– В день святого Петра, – начал свой рассказ дю Валлон, и по его плавной речи чувствовалось, что быть ходячей газетой ему не впервой, – у всех благочестивых христиан была большая радость: сдох богомерзкий султан турецкий Мехмет, второй этого имени. Его сын Баязид Дервиш, как только опоясался мечом их пророка Магомеда, так сразу стал воевать одновременно с Венецией, Австрией, Венгрией и Египтом. Воюет до сих пор.

На святую Изабеллу Катерина Саксонская благополучно разродилась мальчиком. Окрестили Кристианом. Он наследник сразу двух корон – Дании и Норвегии.

В Лионе наконец-то достроили собор, посвященный Иоанну Крестителю, который возводили без малого триста лет. И архиепископ Лиона уже перенес туда свою кафедру. А освящал собор сам кардинал Бурбон.

Теперь – Прованс. В этом году он стал владением руа франков, который подтвердил местным евреям все права, которыми они пользовались при Рене Добром. Однако сезонные рабочие из Дофинэ и Оверни устроили еврейские погромы с насильственным крещением. Десятки человек были убиты с обеих сторон и многие евреи сбежали в Тулузу, Фуа и Байону. Говорят, в Марселе теперь толкового врача не найти.

Кстати, еврейские врачи руки моют, – кивнул политинформатор в мою сторону.

В Риме чума, от которой, прожив пятьдесят девять благочестивых лет, скончался Бартоломео Сакки по прозвищу Платина, префект папской библиотеки, так и не покинувший свои книги, хотя папа Ксист, четвертый этого имени, настойчиво звал его с собой укрыться от эпидемии в окрестностях озера Брачано, куда сбежал весь папский двор. Угас выдающийся ум нашего столетия, автор великого философского труда 'De honesta voluptate et valetudine', доказавшего всем, что человек есть то, что он ест. Без всякого различия сословной принадлежности.

Эмир Гранады Али, сын Сада ал-Мустаина, да гореть им обоим в аду, презрев свою животную похоть к сосредоточию чести наложницы Зорайде, внезапно воспылал воинским духом и захватил у кастильцев крепость Саару. В Кастилии и Леоне моментально прекратили резать друг друга из-за любви к разным инфантам, которых хотели бы видеть на троне и дружно пошли резать мавров.

В день святого Фердинанда, покровителя арагонской короны, Фердинанд Арагонский, второй этого имени, оставив на время распри с папой по поводу неаполитанского наследства, но умудрившись, походя, вступить во владение Миланом, присоединился к кастильцам в богоугодном деле Реконкисты. Хотя от старого перемирия еще и пяти лет не прошло. Заодно Арагон и Кастилия на паях заключили протекторат над островами в океане, откуда привозят маленьких певчих птичек.

На успение пресвятой Богородицы, в Синтре, осиротела португальская корона. Афонсу, пятый этого имени, по прозвищу Африканский приказал долго жить, удостоившись святых даров в монастыре, который не покидал последние годы. На престол вступил его сын – рей* Алгарве Жуан, второй этого имени, первым делом повелевший себя называть Совершенным, а вторым деянием возвеличивший своего бастарда* до магистра ордена Сантьяго. По слухам он все носиться с мечтой: найти морской путь в Индию и безумно разбогатеть на специях. Странные купеческие устремления у человека с репутацией совершенного кавальера, вы не находите?

Первый принц крови у франков – дюк Орлеанский Луи в очередной раз рассорился с дядей и спешно уехал в Бретань, бросив в Амбуазе всех своих шлюх. Говорят: он там собрался приглядеться насчет женитьбы на дочери бретонского дюка, как только папа освободит от его от уз законной уродины – дочери Паука.

Сам рой наш Луи, одиннадцатый этого имени, сидя сиднем в Плесси, как-то умудрился поссориться со своим наваррским племянником, и что-то там произошло, о чем, впрочем, не шибко распространяются. Даже сплетен особых нет. В основном говорят о том, как Луи отобрал владения Наварры в Этампе, Шампани и Невере, нехило округлив, таким образом, свой домен, за счет родной сестры из Фуа.

В Нанте в мае сего года был подписан союзнический договор с Англией, по которому женихом четырехлетней Анны Бретонской объявлен одиннадцатилетний принц Уэльский Эдвард. Дюка понять можно – он ищет союзников против Паука, отстаивая независимость Бретани, но в самой Англии продолжается оголтелая война между домами Ланкастеров и Йорков за корону. И конца-края этой войны не видно. Как говорят, уже не меньше восьмидесяти принцев с обеих сторон пало на полях сражений, нашли свою смерть в темнице или под топором палача.

Вот, впрочем, мессиры, и все что случилось в мире за последние полгода.

Микала я отправил отмывать дю Валлона, как самого понимающего толк в этом процессе. Филиппа дал ему в помощь. Дамуазо поморщился от того что его в подчинение рабу дают, но ослушаться меня не посмел. И они вдвоем увели бродячего поэта за кормовую надстройку, туда, где был навесной гальюн над водой. Сейчас оттуда слышались громкие визги ''жертвы'', садируемой водными процедурами

Когда к моему лежбищу подсел дон Саншо, судя по выражению лица инфанта, с каким-то серьезным разговором, а я разомлевший под ласковым утренним солнышком, лениво произнес.

– Не вижу никаких препятствий к тому, чтобы двум благородным донам не выпить теперь холодного анжуйского?

– Белого или красного? – только переспросил инфант, не читавший братьев Стругацких.

– Ну, если учесть что мы сейчас не будем вино закусывать ни рыбой, ни мясом, то этот вопрос неактуальный, – посмотрел я пристально в его единственный глаз, – С другой стороны если красное вино рассматривать как горячительный напиток – все же кровь земли, то белое, в данный момент, более подходящее, как напиток прохладительный. Распорядись, будь другом.

Когда наслаждение первых глотков нектара от старого барона растворилось по небу и языку, дон Саншо вновь сделал серьезное лицо и спросил.

– Какой будет твой ответ на то, что Паук наложил на твои земли секвестр, или отдашь все на усмотрение матушки? Она все же его родная сестра.

– У Капетингов родни нет, есть только повелитель и подданные, – ответил я ему, насколько понимал ситуацию. – Программа Паука на все его правление – уничтожить независимых вассалов и сделать из них придворных слуг, которые кормятся с его руки. Все свои завоевания он складывает в свой домен. Если и есть, какие раздачи земель с его стороны, то это прямые вассалы Луи, будь они самые последние башелье. Так что ни мне, ни матушке ничего не обломиться. Что с воза упало, то пропало.

– Ты тоже Капетинг, – неожиданно заявил дон Саншо.

– Поэтому я без обратного ответа такое безобразие не оставлю. Только каков мой ответ будет я еще не придумал как следует. Но он будет очень неожиданным для всех.

– Что ты задумал?

– Объединить всех эскандулаков – васков, басков и гасков под одной короной. Моей короной.

– Где в своей державе ты видишь мое дукадо?

– Федеративной частью.

– Не понял?

– Федерация – это такое объединение государств, где центральной власти отдается внешняя политика, монетная стопа* и война. Все остальные вопросы на своей земле федераты решают самостоятельно.

– Чем это отличается от вассалитета?

– Тем, что у Федерации есть сила. Постоянная армия, флот и артиллерия. А не ополчение кабальеро, которое расползется по домам на сорок первый день призыва.

– Значит, будут налоги?

– Не без этого.

– Будешь давить сильные дома аристократии? Они же тебе просто так денег не дадут.

– Если будут бегать перелетами и нашим, и вашим. Если будут устраивать феодальные войны внутри государства – то обязательно. Будут бунтовать, устраивать мятежи – буду давить. В том числе и последним доводом короны.

– Это, каким же последним доводом?

– Увидишь. Ты все первым увидишь, брат мой. Немного попозже.

– А куда деть кучу бедных, но гордых безземельных кабальеро? Вот задавят Кордову, и не останется магометанской угрозы на Пиренеях. И останутся они без дела.

– Разбойников – на сук, умных на службу короне за деньги.

– Всех не переловишь, – потянулся Саншо к кувшину, чтобы снова наполнить наши кубки.

– Я и не буду их ловить. Я отдам это право городам.

– Ты понимаешь: к чему это приведет? Чернь будет вешать нобилей*? – дон Саншо округлил свой единственный глаз и поднял бровь.

– Ни в коем случае. Согласно древним фуэрос* наши города имеют статус коллективного идальго, и в этом статусе имеют представительство в кортесах. Каждого кабальеро-разбойника пойманного с поличным на территории городской округи будет судить городской суд, который получит у меня это право в свои фуэрос. И в каждом городе будет мой прокурор, который будет надзирать за законностью, чтобы не было произвола. Также дам им право содержать за счет города стражу для этого. Конную стражу, а не только копейщиков внутри стен. И обязательство выдавать укрывшихся на их территории разбойников законному суду. Однако в случае внешней опасности, на каждую провинцию назначу капитана, который под своим знаменем объединит все эти городские отряды конных арбалетчиков в единое ополчение. Этим я не нарушу старинные фуэрос, что города вправе не посылать своих солдат воевать на чужие земли. Кстати перекрытие перевалов на границе с Кастилией не есть чужая земля, не так ли?

– Это задушит нашу торговлю.

– Не задушит. Купцов будут пропускать, а вот большие военные отряды – нет.

– Цель?

– Не дать Кастилии выхода к морю. Пусть отвоевывает его у Гранадского халифата. Ты же сам этого хотел?

– Но есть еще Астурия и Галисия.

– Вот наша задача состоит в том, чтобы они вошли в Федерацию к нам, а не к Кастилии или Леону. И твоя свадьба будет не последним мероприятием в этой политике.

– Тебя точно надо почаще бить по голове свинцовыми шарами, – восхитился инфант. – А что будет с Арагоном?

– Граница по реке Эбро. Да и нет уже Арагона как такового. Есть объединенная с Кастилией Испания. Вот с ней граница по Эбро и перевалам наших гор. С южной стороны. До Португалии. Тут природа для нас постаралась: не так много перевалов, через которых можно провести армию.

– Но у Кастилии и Арагона останется выход к теплому морю на юге.

– Вот и пусть режутся там с берберийскими пиратами Магриба*. Турки перекрыли торговлю с Левантом*, значит, товары из Индии и Китая будут приходить в Европу либо через Варяжское море от Ганзы*, либо из-за Океана, когда найдут новые пути. Вот тебе, кстати, первый признак упадка средиземноморской торговли: венецианские евреи перебираются на жительство в Голландию. И не просто так, а со всеми капиталами. А они держали две трети торговли специями по Европе. Северный берег Пиренеев это морская торговля со всей Европой. И в перспективе со странами за океаном. А мы посередке. Зря, что ли Португалия из шоссов выпрыгивает – ищет морской путь в Индию. Ты был прав. Тут одно из двух: либо мы с тобой оседлаем эту торговлю, либо Кастилия, если захватит наши берега. Тогда лучшие в мире мореходы – баски и кантабры будут за мелкую монету носить кастильской короне золото.

– А шелк?

– Что шелк? Шелк можно разводить и у нас. В Андалузии мавры этим уже занимаются. Тот же Паук завел у себя тутовые рощи. На севере. Похоже, скоро и у него будет свой шелк. И не для роскоши нобилей, а для армии, чтобы она в походах не вшивела.

– И кто этим займется у нас? Сам знаешь, что лишних людей у нас нет. Да и лишнюю землю еще поискать.

– Женские монастыри, – усмехнулся я. – Апостол Павел завещал всем христианам: ''Не трудящийся, да не ест''. Вот пусть и выполняют заповеди господние. Дадим им на это монаршие привилегии за поставки части шелковой ткани в казну, а большую часть пусть сами продают. Покупатель обязательно найдется. И наши купцы на перепродаже свой серебряник заработают. И лишний раз аббатисы не будут стоять перед нами с протянутой рукой. Пусть лучше этими ручками сучат нити и ткут.

– Заодно выбьешь у своего дяди – примаса* буллу, что шелковую рясу могут носить только те аббатисы, что разводят тутовые рощи? – засмеялся Саншо. – Хитрый ты стал, раньше таким не был.

– Взрослею, – покачал я головой. – И как ты заметил, я все-таки Капетинг.

– Этого может быть мало, – подвел под нашей беседой инфант резюме.

– Мало, – согласился я, – но как говорят китайцы, которые стали первыми делать этот шелк: дорога в тысячу лиг начинается с первого шага. Есть еще рецепты, как делать наши отечественные благовония, которые будет иметь бешеный спрос. Купят задорого те же франки и дойчи, у которых никто не моется, а пахнуть они все хотят приятно и благородно.

– Но у нас нет, ни нарда, ни ладана, ни мускуса.

– Зато у нас есть розы, лаванда и жасмин, брат мой. И самый благодатный климат для их произрастания. И доить цветы мы можем каждый год не по одному разу.

– Вряд ли такие знания удастся долго держать в секрете. Расползутся.

– Конечно, расползутся, но мы с тобой с этого дела уже снимем сливки. И, кстати, земля для этого пойдет самая неудобная для землепашества – в предгорьях. Так что у нашего пахаря мы не отнимем ни пяди, в отличие от Англии где вилланов сгоняют с пахоты ради того чтобы их лорд мог пасти там своих овец и продавать шерсть в Голландию.

Тут мои клевреты привели замотанного в льняное полотно и отмытого до скрипа дю Валлона, и наши стратегические разработки были прерваны опасением нового аттракциона. Чтобы снова не собирать всех наших людей в кучу – пора было, судя по запаху срочно чистить трюм от навоза, мы выделили с барского стола поэту кубок анжуйского и отослали на нос барки сушиться. Поближе к кухонному очагу.

– А когда мы займемся с вами стихосложением? – только и спросил мессир Франсуа, перетаптываясь босыми ногами по палубе.

Он явно стеснялся своих волосатых голеней.

– После обеда. Самое время, переваривая пищу земную приобщиться к пище духовной, – ответил я ему, отсылая к Марте.

Когда поэт и сопровождающие его лица удалились на известное одному инфанту расстояние, он, проводив всех единственным, но не менее зорким глазом, заинтересованно спросил.

– Так с чего ты начнешь войну с Пауком?

Вот так вот. Как будто все уже решено. Чисто по человечески. Приезжаю домой и начинаю войну с сильнейшим королевством континента, об которое сам Карл Смелый Бургундский обломался. Вы на карту посмотрите: что там той Наварры по сравнению с Францией? Я уже не говорю вам за Беарн. Сколько людей у них там живет, и сколько в моем королевстве – прикиньте на минуточку мобилизационный ресурс. Так что не пойду я воевать с Людовиком номер одиннадцать сразу по возвращению домой. Никак… Разве что хорошо подготовившись. Но на ассиметричный ответ время нужно и деньги. Первое ограничено – через год-два меня отравить должны собственные бояре. Предопределение у меня такое. А как у меня со вторым – Бог ведает, а я пока нет.

– А ты мне поможешь? – спросил я Саншо.

– Конечно, помогу, ты еще сомневаешься? – кивнул инфант, подмигивая. – Я же твой зять!

– С размена земель, – ответил я с небольшой задержкой.

Пусть дон Саншо подозревает титаническую работу мысли под моими золотыми кудряшками. Нечего с ходу кидаться готовыми, давно продуманными рецептами. И так он постоянно повторяет, что мне полезно периодически по голове получать. Я все голову ломал, как это все ''по благородному'' провернуть, а Паук взял и сам подставился.

– Паук взял мои виконтства – пусть ими подавится, а я возьму его. И первым на очереди стоит кондадо* Коменж, которое так удачно расположилось между моими кондадо Фуа и Бигорра. Но сначала надо подготовить…

Но договорить не удалось, нас настигала какая-то подозрительная барка под парусом и бдительным сержантом была объявлена тревога по экипажу.

Преследовавший нас кораблик был богато украшен резьбой и позолотой. От солнца палубу укрывал двускатной крышей большой белый тент, с фигурными синими ламбрекенами по краям, расшитыми золотом. Кормовая надстройка возвышалась над тентом. Прямой парус плотного синего шелка украшали три большие золотые лилии треугольником книзу. Герб Иль-де-Франс.

Герб дома Валуа.

Сама Франция гналась за нами немалыми силами.

За первой баркой шли еще две, только видом прозаичней. С простыми полосатыми парусами, но с синим вымпелом на гафеле.

Встал у мачты, положив левую руку на эфес шпаги, правую приспособил над глазами на манер козырька и неожиданно для себя спросил инфанта.

– Драться будем?

– Не торопись, – ответил дон Саншо, внимательно оглядывая преследователей. – Это не Паук. Если мне не изменяет мой оставшийся глаз, это Орлеанский дом куда-то спешит. Видишь вверху паруса, над лилиями, белую ''перекладину'' с тремя выступами вниз?

– Орлеанский дом вроде сейчас с Пауком в контрах. Не?..

Дон Саншо не ответил, сосредоточив свое внимание на пафосном речном транспорте Орлеанского герцога. По понятиям пятнадцатого века такой ''корапь'' круче яхты Абрамовича в третьем тысячелетии.

Везде понты корявые… Куда ни кинь.

Стрелки сжимали в руках взведенные арбалеты и ждали только нашей команды, чтобы поднять их и выстрелить. Ни страха, ни сомнения в их позах. А на лицах только решительность постоять за своих принцев. Насмерть!

Так, во взведенном состоянии, в крайнем напряжении прошло полчаса, пока последняя барка Орлеанского конвоя не прошла неторопливо мимо нас дальше по течению реки. Прошли и даже внимания на нас – таких красивых, не обратили. Да и на что обращать? Мы же наших флагов не вывешивали. Идем, прикинувшись купцами. А яркие желтые гербовые котты, готовясь к грязной работе, аккуратные стрелки с себя поснимали.


Глава 5 Лесные дороги Анжу | Фебус. Принц Вианы | Глава 7 Эхо столетней войны