home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 10 Разводка кроликов

На улице Ювелиров, довольно свободной от публики, я знаком приказал Микалу приблизиться и ехать рядом. Оглянулся, понял, что стрелки тихий голос не услышат, и прошипел со злобой в голосе.

– Что же ты, паскуда, не предупредил меня о том, что местная дюшеса мне тетка родная. Почему я это должен узнавать от менялы на рынке, а не от тебя?

– Сир, – Микал выглядел очень виноватым, – Сир, я сам этого не знал, ей Богу.

– Ну, так чтобы до обеда узнал. Со всей родословной. А то мне, чую, скоро придется в замок визит вежливости делать и оправдываться, почему сразу не зашел. А я про тетку ничего не помню… Ох, грехи наши тяжкие, – простонал я и машинально перекрестился, как правильно тут крестятся. – Кажется, про это дом говорил меняла…

Дом был трехэтажный, каменный, добротный – настоящая крепость, и в то же время изящный. Сам бы от такого не отказался. На первом этаже окон не было, только дверь. Но зато какая! Дверь дома банкира сделала бы честь небольшому замку. Сложенная из толстых дубовых плах, она для прочности была окована толстыми полосами железа. А граненые шляпки кованых гвоздей указывали на то, что стальная арматура есть и на внутренней стороне двери. Не сразу и тараном вышибить, даже если мешать не будут. Ответственно тут подходят к охране и обороне. По-немецки основательно.

Снова спешились с Микалом, оставив стрелков в седлах, и вошли в нишу крыльца.

На двери висел деревянный молоток на цепочке, закрывая собой небольшую медную полосу, отполированную в центре от частых ударений. Микал взялся за молоток и постучал по медяхе. Раздался довольно громкий противный стук.

Некоторое время не было никакой реакции и Микалу пришлось повторить упражнение с ударным инструментом.

Потом в центре двери открылось окошко сантиметров двадцать на тридцать, оттуда выглянула красная носатая рожа, со свинячьими глазками. Этакое резкое несоответствие огромного носа и маленьких гляделок. Просто шарж, а не лицо.

– Кому тут по голове постучать? – рявкнуло это рыло, – Не принимает господин сегодня просителей.

И резко захлопнул эту дверцу для коммуникации.

– Стучи, – сказал я Микалу.

Когда на повторный стук снова открылось окошечко в двери, я резко воткнул два пальца в ноздри этому хаму и рывком прижал его морду к двери. Со стуком лба об дерево.

– Ты, который даже не унтерменш, а дойчешвайнехунд, мухой метнулся к хозяину доложить, что на крыльце стоит инфант Наваррский. Если через минуту дверь не откроется, то быть тебе поротым. Причем пороть тебя будут мои кнехты, что характерно.

Отбарабанив эту тираду на хохдойче, я отпустил этого возомнившего о себе холуя, который тут же убежал, даже не закрыв за собой этот средневековый глазок.

Ждать пришлось все же больше минуты, но не очень долго. Как раз успел вытереть руку платком от противных соплей привратника. Зато встречал меня сам хозяин, рассыпаясь в поклонах мелким бисером.

– Ваш слуга за хамство заслужил плетей, – заявил я банкиру вместо приветствия. – Извольте показать место для экзекуции.

Стрелки как раз привязали коней за вмурованные в стену у двери медные кольца. Один остался охранять наше живое имущество, а Микал со вторым стрелком прошли вместе со мной в прихожую.

– Как прикажете, Ваше Высочество, – еще раз низко поклонился банкир. – Он сам покажет вашим людям место, где они его будут пороть. А вас я нижайше прошу пройти в мой кабинет, – не распрямляясь, он сделал приглашающий жест в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. – Я счастлив, принимать Ваше Высочество в своих стенах. Для меня это высокая честь.

– Как его пороть, сир? – испросил Микал инструкцию.

– Bez fanatizma.

Но увидев, что меня не понял даже Микал, пояснил по-васконски.

– Оставить живым, но чтобы с его задницы слезла кожа. Чтобы этот случай он запомнил надолго.

Судя по тому, как заблестели глаза у стрелка, это задание ему понравилось.

Похоже, я окончательно вжился в шкуру принца. Ноближ оближ, епрть. Надо соответствовать. Меня бы никто не понял, если бы я попустил такое хамство в отношении себя, как наследника королевского престола. Не только не поняли бы, но даже осудили. Хотя, положа руку на сердце, считаю, что этот швайнехунд порку заслужил справедливо.

– Могу ли я осмелиться: угостить Ваше Высочество вином, – снова рассыпался в акробатических упражнениях банкир, когда мы поднялись в его кабинет.

Внешность баварского банкира была такая средненемецкая, что его вполне можно было принять за славянина. Глаза серые. Морда круглая. Рыжеватые русые волосы он зачесывал на затылок и подвязывал там в косу. Одет был богато, даже с претензией. В прорезях бархатных пуфов и рукавов проглядывали парча и шелк. Шоссы были шелковые. Все было в скромных коричневых цветах бюргера, но это одеяние просто кричало о размере кошелька упакованной в эти тряпки тушки. На груди висела толстая золотая цепь с какой-то медалью, которая смешно раскачивалась, когда этот дойч кланялся.

Кабинет был под стать хозяину – пыль в глаза, но пыль золотая. Мебели в небольшой комнате стояло мало, но ценных пород дерева и вся она была покрыта искусной резьбой и блистала обилием позолоты. На мой взгляд, последней было чересчур много для изящного вкуса. Портьеры на окнах и дверях также были из дорогой узорчатой ткани винного оттенка, с ламбрекенами, благо высокий потолок позволял такое излишество. Крепления для драпировок было устроено из лепного позолоченного багета, похожего на музейные картинные рамы. Венчал все это великолепие шикарный письменный прибор из шести предметов, инкрустированный перламутром – воистину музейная вещь.

– Могу ли я осмелиться: угостить Ваше Высочество вином, или вы желаете перекусить чего-нибудь существеннее.

– Я бы с удовольствием выпил кофе, – ответил я с провокацией. – Черного. С двумя кусочками сахара. И сваренного с тремя зернышками кардамона.

– Высокий вкус, – похвалил меня банкир. – Присаживайтесь, Ваше Высочество, я немедленно распоряжусь насчет кофе и весь к вашим услугам.

И, не оборачиваясь, задом вышел из кабинета.

Я сел в кресло, обтянутое пурпурным шелком – под стать епископской рясе. Заложил ногу на ногу и продолжил осматривать кабинет.

Удивительное дело, но ничего такого, чтобы ярко характеризовало хозяина, вокруг меня не было. Словно все специально подбирали обезличенно. Разве что несколько мрачновато: мебель темная, тряпки фиолетовые. Просто не за что зацепиться, кроме избыточной роскоши. Стал подозревать, что комната, куда меня завели, просто парадная переговорная, а настоящий кабинет хозяина – бэкофис, находится в другом месте, куда посторонним вход воспрещен. Иначе вряд ли бы меня оставили наедине с важными документами. Не думал, что прогрессивные идеи администрирования имеют такие глубокие корни. Придется составлять личность банкира по натуральному портрету, а это чревато ошибками.

Хм, павлины, говоришь…

– Извиняюсь за то, что я заставил вас ждать, но не было заранее обжаренных зерен. Позвольте мне самому поухаживать за вами, Ваше Высочество, – банкир принес серебряный поднос, на котором стояло самая настоящая медная турка, исходящая паром и две фарфоровые китайские чашки на блюдцах. С характерным синим рисунком, который ни с чем не спутаешь. Золотые ложечки. Стопка крахмальных салфеток. И еще пара неопознанных мной предметов.

– Сделайте милость, – разрешил я.

Банкир быстро, с изумительным для его профессии искусством официанта, сервировал письменный стол, отодвинув в сторону парадный письменный прибор. В нем, кстати, не было чернил, как и в песочнице песка – я заглянул, пока ждал кофе.

Банкир выдал мне салфетку для бережения одежды, и расстелил салфетки на столе. Довольно умело размешав кофе в турке, разлил по чашкам.

– Прошу, Ваше Высочество.

Я попробовал. Неплохо, слабый вкус кардамона чувствовался, но кофе был не сладким.

– Сахара не хватает, – сказал я, – А так прелестный мокко.

– Простите, мою оплошность, Ваше Высочество, – банкир подвинул ко мне поднос с цилиндрически серебряным стаканом, на венчике которого был вмят небольшой носик – лабораторная посуда, да и только. – Кускового сахара нет. Есть сок сахарного тростника. Добавьте, сколь вам необходимо сами. Я боюсь не угодить со своим вкусом. Сам я пью кофе горьким вообще без сладкого. Так он лучше бодрит. А вот в этой емкости мед. Некоторые любят пить кофе с ним.

– Мед? – удивился я. – Как можно, он же перебивает вкус и аромат самого кофе.

– Как я счастлив, что встретил в вашем лице такого великого знатока этого экзотического в наших краях напитка.

– Ну, мы все же ближе живем к Средиземному морю, – ответил я, шифруясь. – А еще совсем недавно сарацины занимали большую часть нашего полуострова. Арагонские мосарабы* без кофе свою жизнь себе уже и не представляют. Вот я вижу у вас джезва, хоть и правильно выкована из красной меди, но горло у нее недостаточно узкое, и от этого большая часть аромата просто улетучивается в атмосферу.

– А какого размера должно быть правильное горло у этого сосуда, Ваше Высочество. Вы уж извините, что я у вас выспрашиваю такие мелочи, но я просто очень большой любитель этого напитка. И новый рецепт варки кофе мне просто как маслом по сердцу.

– С большую серебряную монету, не шире. И стенки у джезвы желательно при этом иметь в правильный конус.

Кофе кончился быстро. Жаль. Как домой попал, аж на ностальгию пробило. Но я не стал напрашиваться на вторую порцию. Ручаюсь, мне бы не отказали, но вдруг банкир окажется, не столько алчен, как ему положено по роду деятельности, сколько просто скуп. А мне совсем не нужно в предстоящих переговорах его раздражение.

– Ваше Высочество, – банкир поставил пустую чашку на блюдце. – Если вы пришли ко мне, то у вас наверняка есть проблема, которую только я и могу решить. Излагайте. Я весь к вашим услугам.

Я продумал линию своего поведения еще пока сидел один в кабинете, ожидая кофе, и не стал просить у банкира денег. Это же для него так тривиально и скучно – все только и делают, что просят у него денег. Вместо этого я действительно поделился с ним нашей проблемой.

– Понимаете, мэтр Иммануил, у моей свиты двадцать четыре лошади, а большинство местных кораблей столько голов на борт взять не могут. А нам надо быть в Сантандере желательно вчера.

– Простите, когда? – глаза банкира округлились.

– Вчера. Это шутка у меня такая.

– Простите, Ваше Высочество. Немного непривычный для меня юмор, – несколько обескуражено произнес банкир. – Так вся проблема в том, чтобы переправить в Кантабрию две дюжины лошадей разом?

– И всадников вместе с ними, – уточнил я задание.

– И все?

– И все. Только по возможности скорее.

– Думаю, это можно решить, если галера еще не ушла из Нанта.

– Та самая… с тремя большими фонарями на корме? – забросил я крючок.

– Вы ее видели?

– Мельком.

– Но тут есть одна проблема, Ваше Высочество. Как вы относитесь к сарацинам?

– Я к ним не отношусь, – выпалил по привычке старый прикол.

На это раз банкир подхалимски мелко рассмеялся.

– У Вас действительно специфическое чувство юмора, прекрасный принц.

– Какое уж есть, – пожал я плечами.

А внутри постучал себе по бестолковке, что так и спалиться недолго, не следя за губой.

– Дело в том, Ваше Высочество, что эта галера принадлежит магрибскому капудану Гасану Абдурахману ибн Хаттаби. И она одновременно берет на борт до сорока лошадей. К тому же может плыть в полный штиль. Но есть один щекотливый вопрос…

– Какой?

– Гребцы у него на галере большей частью рабы-христиане из пленных. Гасан может испугаться, что вы, как христианнеший принц, как только подниметесь на его палубу, прикажете их всех отпустить на волю, и он тогда не сможет добраться до дому.

– Меня интересуют в этом разрезе только мои соотечественники. А его, как я понимаю, интересует право бретонского флага, которого он может лишиться, если их не отпустит пленных по моему приказу, и в этом случае обидится на него моя тетушка. Так? Я все правильно понимаю?

– Да, Ваше Высочество. Поэтому он может и не согласиться заранее.

– Ну что ж… – задумался я

Впрочем, выход из ситуации нашел быстро.

– Мэтр Иммануил, если вы поможете мне разрешить эту проблему, то я попробую реализовать вашу. Вашу даже не проблему, а мечту.

– Мечту? Какую мечту, Выше Высочество? – банкир был явно заинтригован.

– Сначала ответьте на один вопрос, мэтр Иммануил: для чего, на самом деле, вы так стремитесь получить нобилитацию? Для ведения ваших дел во многих землях она будет только мешать, а не помогать.

– Право голубятни, – честно ответил банкир.

Наверное, у меня появилось несколько недоуменное выражение морды лица, раз мэтр поспешил с разъяснениями.

– Голубиная почта, Ваше Высочество. Это пока самый быстрый способ передачи сообщений. Но это привилегия дворян. В Баварии никто больше не смеет держать голубей. Можно головы лишиться.

– Можно же просто арендовать голубятню у нуждающегося риттера. Разве так не проще? – парировал я неубиваемым аргументом. – И уж точно дешевле выйдет.

– Дешевле, проще, но не лучше, – ответил мэтр Иммануил. – Во-первых: бедного риттера очень легко перекупить. Что и было однажды сделано Фуггерами. Этот риттер просто давал им копировать наши послания и задерживал их передачу нам на пару-тройку дней.

– Ваши послания не были зашифрованы?

– Ах, Ваше Высочество, любой шифр можно расшифровать, если на руках будет десяток таких посланий.

– И что стало с этим риттером?

– Его убил другой риттер* за оскорбление своего коня. На дуэли. Но это случилось в другом городе, позже. После этого случая мы на семейном совете решили, что иметь свою собственную голубиную почту это уже деловая необходимость для нас. Особенно после того как очень выгодный заказ ушел из-под нашего носа к Фуггерам и мы понесли неслабые убытки.

– Да. Это многое объясняет, – сказал я. – В том числе и цену, которую вы готовы были заплатить за дворянские хартии. Кто владеет информацией, тот владеет миром.

– Вот-вот, Ваше Высочество, именно так, – поддакнул банкир. – А император этого не понимает.

– Хорошо, – я пристукнул ладонью по столешнице. – Если вы решите мои проблемы, я решу эту вашу проблему. Это в моей власти.

– Вы сможете сделать то, на что не решился Римский император, который крайне нуждался в наших услугах? – обескуражено и недоверчиво произнес банкир.

– Мэтр Иммануил, то, что не может сделать Римский император, за которым внимательно следит весь мир и римский папа, вполне по силам никому не интересному, затерянному в горах виконту Беарна.

– Дворянство с гербом? – взял быка за рога банкир, вмиг превратившись в хваткого дельца.

– С гербом и идальгией*, – подтвердил я. – Вас же не интересует размер поместья? Так? – банкир кивнул, подтверждая. – Нужен только сам факт его существования? Правда, золотых шпор не обещаю – их надо заслужить на поле боя. Но я надеюсь, что вы вполне удовлетворитесь титулом эскудеро* и должностью моего советника по финансам.

– Сколько? – голос банкира понизился до легкой хрипотцы.

– Цену вы сами назвали императору, – улыбнулся я как можно шире. – Бочка флоринов.

Банкир оттянул ворот своего жакета, словно ему не хватало воздуха. Лицо его раскраснелось, казалось вот-вот и этого полнокровного человека обнимет Кондратий, что мне совсем не улыбалось.

– Открыть окно? – участливо спросил я.

– Не надо. Я уже пришел в себя. Но я не смогу до вашего отъезда собрать столько золота, – сокрушенно ответил мэтр.

Или уже почти сьер?

– Мне не нужно золото. Мне нужно серебро эквивалентное этой сумме в любой монете, только не порченой.

– Это легче собрать, Ваше Высочество, но это будет большой обоз. Доставить его из Баварии сюда будет небезопасно. Бургундия еще не замирена. По ней просто толпы шастают бывших наемников.

– Мне не нужно столько серебра здесь, в Нанте. Оно мне нужно в Беарне. К декабрю. Но не позже Рождества.

– Очень опасно, Ваше Высочество, везти такой обоз сушей, тем более, что путь будет пролегать через Гельвецию. А там разбойник на разбойнике сидит в каждом ущелье.

– Так наймите охрану из этих же швейцарских разбойников. Я слышал, что они честно соблюдают взятые на себя обязательства, в отличие от германских ландскнехтов*. В конце пути они останутся служить мне минимум несколько лет. Деньги на это можете взять из той же бочки, но я надеюсь на ваше благоразумие в тратах.

Видя обескураженность банкира, я добавил.

– Наймите столько алебардистов, спитцеров* и арбалетчиков, сколько посчитаете нужным для полноценной охраны этого серебряного обоза. Сотню… Две… Три… Сколько нужно. Я дам вам патент капитана на эту компанию*. И когда вы доведете обоз до Беарна, я, в ознаменование ваших заслуг перед моей короной, пожалую вам идальгию. По всем правилам и торжественно. А не тишком из-под полы. И тогда ваше отношение к нобилитету будут признавать во всей христианской Европе.

– Не сочтите за лесть, Ваше Высочество, но я сражен таким мощным умом в столь юном теле.

– Оставьте лесть для придворного приема, мэтр. Здесь мы с вами говорим о делах, как деловые люди.

– Вас не осудит ваша родня за то, что дадите дворянство банкиру, практически ростовщику? – выразил Вельзер очередное опасение.

Обжегшись с императором на молоке, банкир со мной дул на воду.

– Это мои проблемы, мэтр. К тому же я дарую идальгию не ростовщику в Нанте, а капитану моей армии в Беарне, который выполнил для меня особо важное и тяжелое задание, с риском для жизни. Тем более, что впереди у меня коронация в Наварре и сопутствующая ей раздача пряников. И много проектов, на которых ваша родня может если не утроить, то, по крайней мере, удвоить свой капитал. Но это в будущем. Если вы согласны, то несите писчие принадлежности для составления кондотты*. Зачем тянуть время, которого и так мало. Время – деньги, так, кажется, говорят в вашем кругу?

Уехал я от банкира только после полудня, отказавшись от завтрака, но не удержался от того, чтобы выклянчить еще чашечку кофе. Даже спустился с хозяином на кухню, чтобы лично показать мэтру Иммануилу ''правило трех закипаний'', чем привел последнего в полный восторг.

В итоге, приехав с пустыми руками, я увозил с собой фунт жареных зерен мокко, увесистый кошель с тремя сотнями флоринов задатка нашей сделки ''золото в обмен на герб'' и сердечное заверение самого банкира, что дело с галерой он разрулит в ближайшее время к нашему обоюдному удовольствию. А в будущем доставит мне на дом серебряный обоз и не менее трех сотен лучших в мире швейцарских пехотинцев. Слово сказано.

Император в Вене, хоть и римский, а дурак – бочку золота на крашеную деревяшку не поменял. Но у каждого свои тараканы в голове. Оно и хорошо, теперь эта бочка досталась мне, как и ВАССАЛЬНАЯ ПРИСЯГА банкира, что ценнее золота. Мне же все это обойдется в заброшенный хутор, который на бумаге я обзову сеньорией, и затраты на художника который будет малевать на пергаменте новый дворянский герб. Я его уже придумал: на желтом поле бочка, лежащая на телеге, влекомой беарнским красным быком. Говорил же, что люблю лаконичные гербы. Можно, конечно же, было нарисовать и монеты, только это изображение уже забито флорентийским родом Медичи, который, кстати, тоже из банкиров вырос.

Когда подъезжали к постоялому двору стал накрапывать мелкий ''грибной дождик'', не заслоняющий солнце, заставивший нас за городской стеной резко прибавить в аллюре. Просто так мокнуть никому не хотелось.

Осень на носу, господа. Пора с перелетными птицами двигать на юг. В Наварру.

В ''Петухе и устрице'' дым коромыслом закончился, но разнузданность продолжалась. Девки никуда не ушли и теперь сидя на коленях у кнехтов развлекали их хоровым пением заунывных бретонских баллад. Ну да, куда же они уйдут, если вчера мы только задаток ''мамке'' дали.

Никуда не исчезнувший молодой дамуазо в жакете с ''горностаями'', при моем появлении в харчевне стряхнул с колен юную прелестницу, выскочил из-за стола, брякнулся передо мной на одно колено и протянул из-за пазухи мятый пергамент.

Это было письмо от ''тетушки'' бретонской герцогини, в котором она пеняла ''дорогого племянника'' за то, что тот предпочел постоялый двор ее гостеприимству в герцогском замке. Ну, и далее про то, что я ''совсем как не родной'' бла-бла-бла-бла… А то не знаем мы этих ''родных''. Паук мне тоже вроде как родной дядя.

– Как тебя звать, юноша? – спросил я, закончив чтение.

– Конон, Ваше Высочество, виконт де Поэр, паж Ее Светлости дюшесы.

– Передай Ее Светлости, что мы обязательно будем ее гостями, как только приведем себя в порядок. Скажем так… сегодня к ужину. Потом возвращайся – будешь нашим поводырем, а то мы города не знаем.

Отпустив домой дамуазо, впрочем, не дамуазо уже, а целого виконта, я проследовал в свой номер. Сопровождал меня только Микал, груженый не хуже иного осла деньгами и оружием. Сейчас сядем, монеты высыплем, на кучки поделим: куда, кому, за что. Потом и поесть можно будет.

Микал ключом отпер дверь и открыл ее, пропуская меня вперед.

Чезанах?

В номере у окна сидела красивая девушка и что-то вышивала на пяльцах, тихонечко напевая себе под нос. Волосы ее были полностью убраны в некое подобие тюрбана, частично закрывающего уши.

– Мадмуазель… – протянул я, реально не зная, что дальше говорить.

Не поверите, но я несколько растерялся от неожиданности.

Микал со стуком бросил сумки с деньгами и покупками на пол и завел левую руку за спину. Видать за дагу ухватился.

Девушка встала, сделала классический придворный реверанс и, не вставая из него, произнесла.

– Ваша милость, я так счастлива, что вы пришли. Дело в том, что я проснулась в этом номере запертая, и слава Деве Марии, что мне тут оставили кувшин с водой и ночную вазу.

– И чем вы тут занимались?

– Вышивала платочки для наваррского принца, которого вчера я так и не сподобилась увидеть.

Она протянула мне батистовый платок, на котором в уголке белым шелком было вышит вензель – двойная буква ''F'' под условной короной. Причем вышиты весьма аккуратно и искусно. Я бы даже сказал – красиво.

Мдя… Совсем плохой стал. Не узнать девицу, которую сам же в прошлую бурную ночь неистово совокуплял, это что-то… Нормально так, да? Только по голосу и опознал. А тут еще такое… ''Была я белошвейка и вышивала гладью…''

– У вас, оказывается, талант, мадмуазель, – оценил я ее работу, – Так почему же вы с таким талантом всего лишь подмастерье цеха блудниц?

– Белошвейки слишком мало зарабатывают для того чтобы я смогла выкупить свою семью из долгов.

– И сколько стоит в этом городе такой вышитый уголок?

– Обол. Один обол. И это еще дорого. У лучших мастериц. А так обол за дюжину.

– Сколько вы вышили платков, пока сидели тут в заточении?

– Все, что были тут на полочке – полдюжины. Нитки и иголка и складные пяльцы всегда со мной.

Мне были продемонстрированы остальные платки, которые хозяин постоялого двора оставил здесь для моего удобства.

– Как велик долг твоих родителей?

– Ваша милость, мне еще долго его отрабатывать. Не только его, но и лихву.

– Сколько?

Девушка залилась краской и тихо произнесла.

– Пять золотых.

Вынул из лядунки трофейный кошелек и отсыпал оттуда шесть ''конных'' франко. Вложил монеты в узкую ладошку девушки.

– Наваррский принц оценил твое искусство и это тебе по золотому за каждый платок. Если еще быстро пошьешь мне шелковое белье с такими же монограммами, то заработаешь еще. Хоть и не так много, как сейчас. А теперь иди что-нибудь поешь. Вечером скажешь мне как дела с моим новым бельем.

Закрыл ей ладошку, поцеловал в носик, и хлопнул по тугой попке, направляя к двери.

– Так это вы – наваррский принц? – восхищенно спросила девушка, оглядываясь в дверях. Глаза у нее при этом были как у юной фанатки группы ''Иванушки International''.

– Это я, – согласился с очевидным. – Самый настоящий принц Вианы и Андорры, инфант Наварры.

Девушка еще раз присела в реверансе и вышла.

– Я осмелюсь спросить вас, сир, почему вы так запредельно много заплатили за полдюжины платков? – спросил Микал, когда за девушкой закрылась дверь.

– Я платил не за платки, мой верный Микал. Я сейчас на твоих глазах купил легенду. Легенду о красивом, добром, справедливом и щедром принце. Всего за шесть золотых. Недорого.

Сел за стол, посмотрел на чистую столешницу. Немного помолчал, разгладил скатерть и сказал.

– Закрой дверь, Микал, и неси сюда деньги.

Когда Микал выполнил мой приказ, поинтересовался.

– Когда последний раз платили жалование моим людям?

– Да после того как сошли с корабля в Руане, сир.

– Сколько прошло времени?

– Ровно месяц, сир.

– Сколько получает конный стрелок в Беарне?

– Денье в день, сир, Сержант два денье. На войне в полтора раза больше.

– Итого?

Микал скривился правой стороной верхней губы, задрав глаза под брови. Высчитывает, наверное. Чрез минуту выдал.

– Одному стрелку тридцать один денье на всем готовом, Шесть стрелков, сир, – сто восемьдесят шесть денье. Вру, сир, пять стрелков – я же уже не стрелок. Пять стрелков это будет – сто пятьдесят пять денье. И сержанту шестьдесят два денье. Всего двести семнадцать денье.

– Молодец, – оценил я способности раба к арифметике. – Не зря тебя меняла хвалил. Математикус! Отсчитывай их долю. Половину в денье, половину в оболах. А люди из Фуа, на каких условиях служат?

– Шевалье д'Айю, сир, со своими людьми выполняет перед вами свой вассальный долг на собственный кошт. Почти два полных месяца.

– И сколько я ему должен заплатить сверх сорока дней?

– Лично ему три доли, как кабальеро. А его людям по одному денье. Итого шестьдесят денье его стрелкам и тридцать денье ему самому. Всего девяносто денье, сир. Выдайте все деньги ему сразу, а он сам разберется в своем копье кому сколько.

Приготовили на столе два кучки монет, и я накрыл их платками. Красивый вензель, снова отметил я работу девушки.

– Зови сержанта первым и скажи, чтобы взял пустой кошелек.

А сам, пока Микал бегает, выложил на подоконник все причиндалы к огнестрелу и сам пистолет.

– Сир, – послышалось за спиной.

Невысокий квадратный сержант, казалось, занял собой все пространство. Не в первый раз я удивляюсь такому эффекту.

– Сержант, вас-то мне и не хватало. Как идет служба?

– Все согласно положенному распорядку, сир. Два часа как моих людей сменили стрелки сьера Вото. Мои бойцы надеются догнать вас вчерашних в бражничестве и распутстве.

Шутит – значит, настроение хорошее. Кстати о шутках.

– Что-то я давно не видел своего шута.

– Сьер дю Валлон, сир, сказал, что пройдется по окрестностям, послушает, что говорит народ в городе. Ушел еще вчера вечером, как только вы уединились, и до сих пор пока не пришел.

– Придет?

– Думаю, придет, сир. Скорее всего, он завис в каком-нибудь кабаке, в городе. Вчера, пока хозяин постоялого двора за девками бегал, он сказал, что прелестницы нынче интересуют его только эстетически. И что его старая харя нам только будет мешать веселиться.

– Эрасуна, – наконец-то я вспомнил, как сержанта кличут.

– Слушаю, сир.

– Я тебе денег должен за август.

– Мы все понимаем, сир, что обстоятельства чрезвычайные и решили, что с жалованием мы вполне можем подождать до дома.

Вот, блин, чуть слезу не вышибло. Не ожидал я такого отношения, откровенного говоря. То, что с задержкой жалования, идущей сверху, стрелки скрепя сердце согласятся, я к этому внутренне был готов – да и куда они денутся? Сами же домой хотят не меньше нашего. Но вот чтобы самим предложить заплатить им за службу когда-нибудь потом – это для меня, как человека третьего тысячелетия, как-то чересчур. Слишком въелся под кожу принцип, что никаких услуг без вознаграждения. Иначе кинут.

– Спасибо, сержант, я тронут такой заботой обо мне с вашей стороны, но в данном случае в этом нет необходимости. Вот ваши деньги, – я снял платок с большей кучки монет. – Ссыпай в свой кошель, и делите там их сами меж собой. Свободен, отдыхайте.

Когда довольный сержант ушел, я приказал Микалу позвать шевалье. И тот незамедлительно прибыл. Одновременно с вернувшимся посыльным.

– Шевалье.

– Сир, – поклонился дворянин из Фуа в дверях.

– Шевалье, приготовьте ваше копье в парадный вид. Сегодня вечером вы сопровождаете меня во дворец к моей тетушке – дюшесе. Она родом де Фуа и ей будет приятно видеть земляков.

– Я помню, что она сестра вашего батюшки, сир. На моих глазах она очень убивалась, когда конт Гастон де Фуа-Грайя погиб на турнире в По. И потом носила весь положенный траур. Даже свадьбу отложила.

А вот это информация в кассу. Тетушка Маргарита к Валуа отношения не имеет. И это есть гут. А я оказывается Франциск Гастонович. Тоже красиво…

– Шевалье, за сколько дней я вам должен плату за службу?

– За девять дней, сир.

– Тут серебро твоему копью за десять дней. И готовьтесь к ужину в шато бретонского дюка. Пусть все стрелки будут в кольчугах со шлемами и рогатины не забудут. После Плесси-ле-Тур мы должны быть готовы ко всему. Хоть тут и другая моя родня.

Когда шевалье ушел, я сказал своей тени.

– А теперь пошли обедать.

Микалу, Филиппу и де Валлону на это раз денег не обломилось – они еще на барке получили по золотому, как мои ближники. Большие деньги тут оказывается.

Кормили в обед не как вчера – закуской к выпивке, а по-настоящему честной и сытной пищей простых людей. Но одновременно эти блюда бы сделали честь хорошему этническому ресторану, если бы были более изящно оформлены и поданы. И в другой посуде. Нет пока тут не только фарфора, но даже фаянса. Полное господство красной глины, хотя и интересной по дизайну.

На первое подали горячий мусс из устриц и креветок с жареной ветчиной и протертыми грибами. Этакий крем-суп. Очень модный в моей России на бизнес-ланч, как теперь стали называть советские комплексные обеды.

К супчику прилагались одновременно гречневые блины, не блины, но что-то на них похожее свернутое над начинкой конвертиком под названием ''галет''. Нечто подобное, только более тонко распластанное и не без такого разнообразия начинки делают кавказские татары, которых с советских времен называют азербайджанцами, только под названием ''кутаб''. Мне достался галет сначала с начинкой из морских гребешков со сливками и молодым зеленым луком, потом принесли еще один с начинкой из ветчины, сыра и крутых яиц с тимьяном и лавровым листом. Вот не знал никогда, что в Бретани наша русская гречка чуть ли не основная еда. Надо будет у тетушки выклянчить мешок-другой посевного материала. Люблю я иногда гречневую кашу с молоком навернуть. Или по купечески. Да и в походе солдатам разнообразие не последнее дело. И хранится она хорошо. Стратегический продукт, наравне с горохом, как показала Великая Отечественная война.

Ну и дошедший до нашего времени традиционный ''поднос морепродуктов'' – все же океан в сорока километрах, и рыбаки прямо в Нант с ловли плывут расторговываться. Естественно, помимо омаров и прочих морских гадов, царствовали на подносе устрицы, уже раскрытые и уложенные на льду. Возможно это единственная в Европе еда, которую едят живьем, разве что только полив выдавленным из половинки лимона соком.

– Устрицы, Ваше Высочество, ешьте обязательно, не менее дюжины, – мурлыкал над ухом мэтр Дюран, самолично порхающий между мной и кухней. – После ваших вчерашних подвигов они хорошо восстановят мужскую силу. И даже добавят. А запивать их лучше всего белым Мускаде или ледяным сидром.

– Ледяным? – удивился я, – Вы его вымораживаете как свеи* зимнее пиво?

– Никоем образом, Ваше Высочество, – прошелестел ресторатор. – Просто его приготавливают из яблок, выдержанных на холоде, как рябину.

И высоко подняв на вытянутой руке кувшин, тонкой янтарной струйкой он налил мне в кружку пальца на два этого напитка. Ловко так, не расплескав ни капли.

– Доливай уже, – сказал я ему, когда он остановил свое акробатическое действо.

– Ваше Высочество, только так, падая с высоты и разбиваясь о стенки стакана, сидр как следует, набирает по дороге воздуха и обретает все тонкости своего вкуса. Вы пейте, мне нетрудно вам так налить еще. Этого же сидра, или если вы любите грушу, то пуаре.

– Давай следующим пуаре, – ответил я, отпив ледяного сидра, – Устроим дегустацию.

Девушки для удовольствия с завистью смотрели, как меня обхаживает хозяин заведения. Стрелкам же этот выпендреж был перпендикулярен в принципе. Главное, чтобы в кувшине не кончалось. Дон Саншо был с ними вполне солидарен.

Я несказанно удивился, когда увидел, что мои люди больше налегают на сидр, игнорируя вино. Попробовал глоток – хорошее вино, вкусное, не то, что в сетевом супермаркете продают. Но этот факт надо взять на заметку. Все же люди с Пиренеев, с виноградного края, а вину предпочитают легкий сидр. Чудны дела твои, Господи.

Впрочем, несмотря на видимую легкость поданных блюд, наелся я основательно. И лишний раз убедился, что традиционная русская кухня самая тяжелая в мире – климат холодный возможно сказался.


Глава 9 Благословенная Бретань. | Фебус. Принц Вианы | Глава 11 Облом прогресса