home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 1. Кто я?

Наверное, все видели знаменитый кадр Сергея Урусевского в фильме ''Летят журавли'', когда красиво так крутятся кроны деревьев на фоне облачного неба. Так вот, кроны не крутились, вернее, престали уже кружиться и тихо проплывали надо мной пробиваемые солнечными лучами нескончаемой зеленой аркой под мерный топот копыт по мягкой земле и всхрапывающего отфыркивания лошадей. Впрочем, лошадей я не видел, только слышал. Их и еще дятла, где-то в стороне выбивающего морзянку по дереву.

Потом и остальные звуки летнего леса стали отчетливо слышны.

И запахи.

И это было странно.

Особой странностью для меня оказалась яркая зрелая листва на деревьях.

Зеленая.

Я лежу, и меня слегка мерно раскачивает, как на лодке. Лежу навзничь лицом кверху и потому вижу только яркое небо и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву.

И остро пахнет конским потом.

А ведь так быть не должно.

Во-первых, сейчас зима. Точнее март, конец зимы в наших широтах. И в нынешнем году март по снегопадам отдувается за весь сезон. В любом случае деревья должны быть голые.

Во-вторых, я ехал в маршрутке рядом с водителем. СИДЯ!

Вот то, что голова бинтами замотана, так это вроде как нормально. Маршрутка прямо перед нужной мне остановкой на брусчатом спуске хорошо так влетела под длинную цистерну седельного тягача, выворачивающего с бензозаправки фирмы ''ПукОйл'' – собственности местечкового олигарха Геннадия Пукина. Влетела со всей южной гастарбайтерской дури водятла, на полной скорости.

И сразу вокруг стена огня…

А что потом – не помню…

До музея, где работаю хранителем, я так и не доехал. И будущая выставка средневекового оружия, которой руководство собиралось слегка поправить свои финансы, осталась без куратора.

Странное занятие в наше время для мужчины – работать в музее. Да? А куда деваться пятидесяти пяти летнему кандидату исторических наук, у которого нет никакой способности к коммерции и который по возрасту никому из новых хозяев жизни не нужен. По определению. ''Балласт'', как обозвала меня жена, улетая к новым горизонтам через океан. Там ей дали грант и лабораторию в Канаде за то, что она вывела бактерии, которые жрут что попало, а срут каким-то сверхчистым веществом. Нашему же государству сверхчистое вещество оказалось без надобности, как и собственная история. А за океаном своих историков как собак нерезаных. На всех грантов не хватает. И дают их только тем, кто правильно понимает линию правящей партии.

Да и люблю я свое дело.

С женой уже пятилетку живем через океан. Общаемся через ''Одноклассников'' не совсем как чужие, но так – слегка знакомые. Двадцать пять лет брака как бы и не было. Если и связывали нас какие чувства, то давно сплыли. Особенно после смерти сына.

Сын погиб в Чечне.

Посмотрел пацан на шибко ученых родителей, что годами мозги сушили, диссертации-дипломы защищали, деньги на книжки тратили, что разве пару десятков людей читают, и на то, что это им в итоге это дало, да и подался после школы в ОМОН. Там сразу командировка в Чечню. В спокойное вроде бы время. Все войны ''за наведение конституционного порядка'' уже закончились. А вот, поди ж ты…

Привезли нам кровиночку в тяжелом ящике, оббитом оцинкованным листом, даже поглядеть на него в остатний раз не дали. Разве что похоронили по-человечески. С воинскими почестями, как павшему бойцу и положено.

Думанья мои прервал повелительный гортанный окрик.

Все вокруг остановилось.

Меня сняли с носилок, что были закреплены между двумя огромными лошадьми и опустили на траву, укрытую только коричневым шерстяным плащом. Второй такой же под голову свернули. А лошадок увели.

Кто-то сразу фляжку к губам поднес. Кожаную такую в форме мошонки*. Даже не фляга это, а маленький бурдюк. Приподняли и дали попить из горла. Оказалась вода, подкисленная либо уксусом, либо плохим вином.

Окружили меня бородатые откровенно бандитские рожи. По-другому и не скажешь. Особенно этот с флягой в руке, у которого кожаная повязка на левой глазнице. Просто пиратский капитан Воробей. Только видок брутальней.

– Феб, ты как, живой? – спрашивает он, скаля крепкие белые зубы.

Меня, кажется, спрашивает.

Язык по звучанию не русский, совсем не похож на европейские языки, которые я знаю, но я его как-то понял. Но решил пока не отвечать, вдруг ошибся я в чем, или разобрал что не так. Лучше я пока ''овощем'' прикинусь. Огляжусь тут по-тихому. Глядишь непонятки сами собой и рассосутся.

Не бывает в бреду таких запахов…

Вторая бородатая рожа в клоунском бархатном берете с длинным пером цапли застила мне небо.

– Сир, если вы нас видите, то хоть моргните нам, – сказал он вежливо и слегка манерно.

Я моргнул. Мне не жалко.

Неожиданный громкий крик радости нескольких десятков глоток моментально распугал всех птиц в округе.

– Как только лошади отдохнут, мы сразу найдем тебе лекаря, – пообещал тот разбойник, что с повязкой на глазу. – Кони сильно устали. Все же больше пяти лиг* от Плесси-ле-Тура отмахали на всем скаку без остановки. Зато, Феб, оторвались мы от них. Теперь все будет хорошо. Не достанет нас уже Паук.

''Все будет хорошо'', – повторил я про себя, сомкнул веки и неожиданно для себя заснул. Отрубился. По-другому не скажешь.

Никуда дальше меня не повезли, хотя и обещали. Проспал я оставшийся день и проснулся, когда в сгущающихся сумерках бандиты уже вовсю костры палили с искрами дл неба и дух вкусный от котелков по поляне пополз. Желудок заставил меня вернуться в этот мир иной.

Не мой мир.

Совсем не мой.

Все вокруг какое-то не мое.

Все эти люди, что сейчас кучкуются около меня, совсем не похожи на расплодившихся у нас в последнее время реконструкторов – железячников. Тех я богато видел. Особенно на попытках получить от меня халявную консультацию по доспехам и холодному оружию. И на фестивали свои они меня часто зазывали водочки попить. В жюри по аутентичности исторического костюма и оружия посидеть. Так вот, у каждого реконструктора хоть что-то с собой современного, да есть. Сигареты там, мобильник, флешка на шее, обувь, наконец. В лесу они современную обувь носить предпочитают исторической. Просто потому, что в ней удобнее.

От этих же мощно прет неподдельной аутентичностью. Особенно по запаху.

Запаху…

Вот от котлов на кострах тянет родным таким запахом каши с копченостями. А от людей нет. Не по-нашему от них воняет. Нет даже следов употребления ими какого-либо парфюма. Так пахло, помню от механизатора в колхозе, который в страду с поля полторы недели не выбирался. И то солярный выхлоп все перебивал.

Запах варева заставил урчать живот. Так жрать в своей жизни я хотел только в армии. Точнее, в военно-морском флоте. Хотя какой там флот – ремзавод на Белом море в Богом забытом городке. Днища кораблей отдирали от всякой наросшей на них дряни – вот и вся служба. Страшная эта воинская часть была для срочника. Работа каторжная по десять часов, от которой гражданские даже за большие деньги отказывались. Выходной один – воскресенье. Праздник. Обязательно – спортивный. Уставщина пополам с дедовщиной, отполированные уркаганскими ''понятиями''. Половина личного состава приходила служить прямо из колоний ''малолеток'' готовыми ''правильными пасанами''. Но все же, при маршале Брежневе нас, и одевали тепло, и кормили хорошо, только давали мало. А до двойной порции я всего полтора сантиметра ростом не дотянул. Даже в этом я неудачник по жизни оказался.

А тут, поди, разбери вот так навскидку.

Кто меня везет?

Куда меня везут?

Откуда меня везут?

И главное – зачем?

Люди мельтешили в отдалении между костров, о чем-то радостно переговариваясь. Прикладывались к бурдюкам. Видно было, что они вполне довольны и собой, и окружающее их обстановкой.

Мимо меня пробегал худощавый, но широкоплечий парнишка с охапкой хвороста в руках. Лет шестнадцати. Голубоглазый. Безбородый и безусый. Одет в длинную рубаху почти до колен и узкие штаны чуть ниже колена со шнуровкой по бокам. Бесформенные боты из кожи и обмотки до середины голени. На голове суконный бургундский колпак – шаперон, типа башлыка со свисающим на спину длинным концом, переходящий в оплечье примерно до середины груди с завязками на шее. Красного цвета. Пояс широкий толстой кожи. На поясе висит солидный такой тесак-свинокол сантиметров сорока в потертых ножнах. Рядом тощий кошелек-мошонка болтается на завязках. И какие-то крючки еще бронзовые на поясе.

– Стой, – сказал ему.

Вышло хрипло и тихо.

Однако парень тут же присел рядом на колени, и, склонив голову, произнес.

– Слушаю, сир.

– Ты кто?

– Как кто? – удивился неподдельно, скосив белесые глаза к носу.

– Имя у тебя есть? – продолжил я допрос.

– Микал, – отозвался тот и пояснил. – Ваш раб, сир.

Раб?

Мой?

Офигеть, дайте два.

– Зеркало есть? – потребовал у парня.

Раз так охотно слушаются то надо требовать, а не попрошайничать. Ибо не фиг.

– Нет, сир. Откуда у меня такая роскошь?

По его глазам видно, что было бы у него зеркало – точно бы отдал, но нет у него зеркала, вот обида-то.

Мысленно постучал себя кулаком по лбу. Откуда у раба зеркало? Но нужно оно мне срочно. Причем не просто срочно, а СРОЧНО!!! Любая стекляшка сойдет с отражающими свойствами, пока солнце совсем не зашло.

Приказал.

– Быстро нашел зеркало. Где хочешь.

И добавил тоном ротного старшины.

– Мухой метнулся.

Парень исчез, как будто его волшебной палочкой в темечко ткнули.

Вместо Микала торопливо пришел ко мне прежний одноглазый бандюган и еще двое крепких мужиков в беретках с перьями. У одного – павлиньими. Три штуки целых. У другого пышное перо страуса, но одно.

Одноглазый держал факел. Судя по яркому пламени, это был заранее заготовленный предмет, а не импровизация из первой, попавшейся под руку ветки.

Пернатые с двух сторон подхватили меня под руки и, не проронив ни слова, усадили, с опорой лопатками на ствол дерева, под которым я лежал.

Тот, что страусячий поклонник, вынул из поясной сумки некий предмет и подал его мне в руки.

Действительно зеркало. Сантиметров двадцать в диаметре. Серебро полированное. Даже ногтем постучал по нему, проверяя. А рукоятка и оклад из слоновой кости с богатой и тонкой резьбой. На глухой стороне вещицы целая миниатюра вырезана весьма искусно и с мелкими подробностями. Один всадник другого булавой охерачивает со всей дури. А по ободу и рукояти мирные виноградные лозы плетутся.

Музейная вещица. Спрятать ее в запасник и никому не показывать. Современный музей это кладбище культуры. Экспонируются не более трех процентов от всего фонда хранения. Никто остальных вещей не видит кроме музейных хранителей, а это значит, что их просто вывели из культурного оборота общества. Картины великих художников так просто рулонами на палку наматывают, как линолеум на строительном рынке. Вот так вот: эстетическую жизнь людей сделали бедной на девяносто семь процентов. А тут – гляди, просто так пользуются.

Одноглазый приблизил факел.

Жестом я показал ему, чтобы он держал его так, чтобы осветить мне лицо.

Потом посмотрел в зеркало.

А из зеркала на себя я не посмотрел.

Не я это отразился в полированном серебре.

Совсем не я.

А кто я?

И что я хотел там увидеть?

Мать Терезу?

Брюса Виллиса?

Лёньку ди Каприо?

Вообще-то в глубине души надеялся на отражение одного лысого старпёра из музейного подвала со шкиперской бородкой без усов. Привык к нему я как-то за полвека.

А из зеркала на меня с неподдельным любопытством смотрел пацанчик лет пятнадцати-шестнадцати с умными светло-карими глазами, овальным лицом еще с детской припухлостью щек и твердым волевым подбородком. Скулы высокие, не неявно выраженные. Нос прямой, некрупный и длины умеренной. И – с ума сдрызнуться: пухлыми красиво очерченными чувственными губами. Обрамляло все это спутанная копна золотистых волос до плеч, сверху прихваченная окровавленной тряпкой.

Мдя…

Внешность у парня – девки млеют, и сами в штабеля укладываются.

– Убедился, что все еще красавчик? – задорно засмеялся одноглазый.

Остальные его охотно поддержали.

Я тоже широко улыбнулся, но совсем по другому поводу. Как фонтаном в душе взыграло: бинго!!! Я наконец-то угадал, под каким наперстком шарик! Если и начинать новую жизнь чёрте где, то лучше всего с бонусом молодости. Все равно в прошлой жизни обо мне плакать некому. И вообще… лучше быть молодым, здоровым и богатым, чем старым, бедным и больным. Это все на Руси знают.

Только вот кто я? Это вопрос. Новое тело, которым я управляю, об этом хранит упорное молчание. Никаких намеков даже.

Что такое ''Феб''?

Имя?

Фамилия?

Титул?

Должность?

Разбойничья кличка?

Не понятно совсем, а спрашивать окружающих я пока опасался. Мало ли что тут крутится в ''тайнах мадридского двора''. Узнают эти морды разбойничьи, что ничего не помню, да и сунут стилет* под ребро. И скажут, что так и было. По голове мальчонке досталось, вот он на стилет сам и упал. И так семь раз. Жалко птичку. Но мы отомстим!

Или того хуже – примут за бесноватого, и сожгут на костре. Кому докажешь что в знакомого им парня вселился сосем другой человек, а вовсе не бес.

Молча, отдал драгоценное зеркало этим жеребцам стоялым. Молодые они. Вся жизненная сила в ржач уходит за неимением других приложений.

Ужинали по-походному: жидким кулешом, с дымком. Мне от общего костра отдельную пайку принесли в плоском медном котелке, снабдив куском серого хлеба и медной же ложкой. Поклонились, пожелав приятного аппетита, и ушли. Странные, незнакомые мне рожи, но ведут себя так, будто знают меня с рождения.

Естественно никуда мы не поехали на ночь глядя, вопреки обещаниям одноглазого бандита. И это правильно – нечего глаза ветками колоть в темени. По идее тело моего реципиента должно в седле сидеть хорошо (шпоры у меня на сапогах золотые на что?), но не факт что это умение осталось у него в связи с вселением в него моей души. А так принимают меня тут за кого-то конкретного, а я и имени-то его не знаю, не говоря о большем. Так что поиграем еще некоторое время в больного на всю голову. Глядишь, сами проговорятся. Тем более что от резких движений голова кружится и после еды слегка подташнивает.

От, были б мозги – было бы сотрясение.

Рядом поставили небольшой, но высокий шатер. Шелковый, тудыть его в кочерыжку. Персонально для меня, как сказали. Красиво жить не запретишь.

Остальные все укладываются спать прямо на землю. На попонах, седло под голову, прямо аки князь Святослав.

И никто не курит. Знать Америку еще не открыли или религия не позволяет.

Около шатра на свежем воздухе устроили для меня опять же вполне приличное лежбище из козьих и бараньих шкур, на которое по мере его готовности меня же и перенесли, даже не спрашивая моего мнения. Но удобней стало и не так влажно, как от сырой земли, укрытой только тонкой шерстяной тканью.

Ну, что: осмотрелся, додик долбанутенький? Делай выводы, – приказал я себе.

Вывод первый по косвенным признакам можно уже делать. Судя по тому, как со мной носятся, я тут не гроб повапленный, а вовсе даже писаная торба. А хорошо это или плохо я даже не подозреваю. По крайней мере, стало ясно, что вреда мне причинять эти разбойники не хотят и вроде даже собираются при опасности меня от нее защищать.

Вывод второй: по одежде, оружию и аксессуарам на дворе стоит голимое средневековье. Это я как музейщик авторитетно заявляю. Век пятнадцатый от рождества Христова плюс-минус лапоть. На пороге Ренессанса.

Вывод третий: обращение ''сир''* ко мне от окружающих говорит о том, что среди них я лицо владетельное – ''государь''. Как минимум баннерет*, потому как золотые шпоры бакалавров* в моем нынешнем окружении не редкость. И на мне самом короткие золотые шпоры, красуются на длинных замшевых ботфортах, мешая принять удобную позу, без потери ее красивости.

Махнул рукой проходившему мимо воину с мечом на поясе.

Тут же подошел, ни секунды не помедлил, но на колени не встал. Только голову склонил.

Ага… И на этом золотые шпоры. Рыцарь, значит. На колени ему невместно. Как тут обращаются к рыцарю-то, вспоминай труп хладный, отягощенный моей душонкой.

– Кабальеро*, позови ко мне Микала, раба, – а голос-то у меня еще хриплый.

– Сей час, сир, – ответил рыцарь с новым поклоном и пошел к кострам.

Быстро я, однако, вживаюсь в ''государя''. Целого рыцаря построил и погнал на посылку. И что самое удивительно – он пошел. Сам пошел, а не поймал кого-то, чтобы команду передать с ускорением.

Да кто же я такой, в самом деле?

Прибежал Микал. Встал рядом с моей лежанкой на колени.

– Слушаю, сир.

– Где мое оружие? – вот не желаю я безоружным оставаться среди таких бандитских рож.

– У вашего эскудеро*, сир.

Эскудеро? Эскудо – это щит и еще, помню, монета такая была. Эскудеро, скорее всего, то же самое, что в Англии эсквайр*, только на Пиренеях. Щитоносец, значит. Или как нам привычнее – оруженосец. Хотя это не совсем адекватно. Щитоносец, это не тот, кто за рыцарем таскает щит, а тот который имеет право на щите носить свой дворянский герб, а до рыцаря не дорос.

– Как зовут эскудеро?

– Филипп, сир. Дамуазо* Филипп де Фларамбель. Он гаск* из кондадо* Фезансак. Приуготовляется к принятию сана кабальеро.

– Зови его. Вместе с моим оружием.

Убежал пацанчик куда-то влево от костров, смешно подкидывая голенями в стороны.

Тем временем совсем стемнело. Луна еще не взошла. Только костры ярко выделялись на поляне. И на их фоне люди казались плоскими, как бы вырезанными из черной фотобумаги. Но ходили они мало. В основном сидели вокруг костров и занимались каким-то рукоделием. Мне отсюда подробно не видно. Предусмотрительно положили меня в сторонку, чтобы никому не мешал. Усмехнулся: подальше от начальства – поближе к кухне, не в наш век родилось. А я вроде как за начальство здесь, несмотря на возраст этого тела.

Не прошло и пяти минут, как Микал привел с собой другого юношу одного с ним роста, но более узкого по фигуре. Брюнета. Кареглазого. Без растительности на лице. С волосами до плеч. В традиционном берете. Для разнообразия – без перьев.

Микал встал на колени. А вот его спутник рядом опустился только на одно колено. Но оба одинаково склонили головы. Надо отметить, что выдрессировали их неплохо тут.

– Филипп, – спросил я, – ты принес мое оружие?

– Да, сир, – голос звонкий, прямо хоть сейчас в ансамбль Локтева забирай солистом.

Он положил рядом со мной меч и кинжал.

– Микал.

– Слушаю, сир, – откликнулся раб.

– Стало темно. Принеси факел.

– Сию минуту, сир.

Пока Микал бегал за источником света я, не вынимая из ножен, ощупал кинжал.

Через мои руки музейщика за долгие годы прошло много всяких пырятельных железок самых разных стран и народов. Не надо кивать на то, что в губернских городах все музеи считай краеведческие. Это вы по экспозиции судите. Напомнить вам, что в экспозиции всего три процента экспонатов. И часто не самые интересные. А я и в питерском Эрмитаже стажировался три раза именно по военным железкам. И в Музее народов Востока в Москве. А уж в фондах Исторического, что в столице на Красной площади такое было раздолье, когда его экспозиция была полностью на несколько лет закрыта в Перестройку, какого больше, наверное, никогда не будет. И на угаре интереса Запада к ''Горби'' обломился мне по случаю целый месяц в фондах музея Клюни покопаться за счет принимающей стороны. А уж там экспозиция… Целый замок и все по французскому средневековью.

Жена потом несколько лет пилила меня циркуляркой, что не смог я там зацепиться. И что даже в Париже по магазинам не ходил как положено порядочному мужу и нормальному советскому человеку. А мне интересней было в подвалах старинного замка перебирать руками штабеля мечей, шпаг, даг* и кинжалов. Сравнивать их, слушая пояснения старого музейного волка, который в этих подвалах сорок лет прожил и наконец-то дорвался до ушей такого же маньяка, как он сам.

Так вот на ощупь у меня в руках было не орудие убийства, а парадная поделка – пыль в глаза пускать. Пусть даже имеющая художественную ценность на которую не пожалели драгоценного металла. Понторезная штучка. С гладкими скользкими щечками рукояти и вычурной гардой. Сказать, что я огорчился, это ничего не сказать.

Пришел Микал с факелом, и мне стало хорошо видно то, что я держал в руках. Плохие ощущения только усилились. Хорошо кованого, литого и резаного золота было больше, чем того требовалось для хорошего оружия. Щечки рукояти были из полированной слоновой кости. Скользкой по определению. А уж количество плохо ошлифованных кабошонов* из драгоценных камней просто зашкаливало за здравый смысл. Больше всего было гранатов, просто россыпи их окружали крупные рубины.

Но все изменилось, стоило мне обнажить клинок. Гладкое, зеркально отполированное светлое лезвие. Больше всего это походило на изделия Златоустовских мастеров девятнадцатого века. Но такого просто не могло быть, судя по антуражу моего окружения. Очень острое. Формой напоминающий офицерский кортик советских времен, но шире и длиннее. Мастера, мать их ити, руки вырвать мало. Испортили такой прекрасный рабочий клинок в угоду показной роскоши.

– Толедо*? Золинген*? – отрывисто спросил я Филиппа, постукивая пальцем по лезвию, на котором не увидел никаких клейм.

– Нет, сир, – ответил вроде как мой оруженосец, – клинок ковали в горах басков, в Алаве*, а вот рукоять и ножны, сработали уже в цеху златокузнецов города Тура, пока вы там гостили у вашего дяди. Ювелиры там – близ резиденции владетеля франков, искусней, чем наши.

Вот и все что можно сказать о кинжале.

А вот осмотр шпаги меня порадовал. Точнее не шпаги еще, а узкого меча ромбического сечения, предназначенного с силой втыкать в сочленения сплошных рыцарских доспехов. Но и фехтовать таким клинком уже возможно, а не только рубить и пырять. А это значит, что фехтовальные школы – итальянская ли, или французская или какие вообще тут будут – уже на подходе. В исторических рамках, конечно. Гарда была уже классически шпажная с чашкой на крестовине и защитными дугами для кисти – мечта д'Артаньяна с Портосом. Прекрасный ''меч для камзола''.

Украшения эфеса меня отдельно порадовало. Я подобное видел в московском Историческом музее. Техника ''стальных бриллиантов'' называется. Как раз в одно из моих посещений столицы реставратор Евгений Буратов восстанавливал похожее изделие тульских мастеров времен царя Федора III, старшего сводного брата Петра Великого. И красиво до чертиков – вон как играют грани в мятущемся свете факела, и боевому применению не мешает.

– Молодец, Филипп, – похвалил я паренька. – Оружие хорошо тобой ухожено. Оставь мне кинжал, а schpagu пока прибери.

– Это эспада*, сир, – поправил меня паренек.

– Иди, отдыхай, – я отдал ему шпагу.

Польщенный парень, поклонившись мне со шпагой в обеих руках, развернулся и шустро побежал к кострам. С охотой так. Радуется, стервец, что не припахали внеурочно.

Микал все это время так и стоял рядом на коленях.

– У тебя есть неотложные дела, – спросил я его, с намерением отпустить.

Парень с готовностью ответил.

– Сир, единственное мое неотложное дело – это служить вам. Все остальное может подождать, – и смотрит предано прямо в глаза.

Умный мальчик. Далеко пойдет, если милиция не остановит. Хорошо это или плохо для моих целей, что парень такой сообразительный? А вот не угадать. Иной раз дурака проще в темную использовать.

Но все равно делать что-то надо. Время-то неотвратимо тикает. На косвенных признаках я ситуацию уже исследовал и выжал досуха, но все равно информации для принятия каких-либо решений мне жутко не хватает. А Ваньку валять долго я не продержусь. Буду дурковать как ''доцент'' из кинофильма ''тут помню, а тут не помню'', пока не спалюсь по крупному. Вот тогда не факт, что смерть под взорвавшимся бензовозом будет для меня тяжелей. А умирать не хочется ни разу. Тем более что один раз я уже умер. Остается только одно – вживаться в этот мир, каким бы он не был. И стать тем, у кого я отнял это прекрасное юное тело.

Признаваться, что ''государь'' ни черта не помнит кому-то из местной золотошпорной знати чревато по определению – те ребята хваткие, сразу в свои интриги такое знание вплетут, не побрезгуют. Да еще дезы мне самому подкинут сто пудов в своих побуждениях и ладно бы только в корыстных. Деньги потерять в этом разрезе не самое страшное.

– Читать, писать умеешь? – продолжил я расспрос парня.

Так, навскидку спросил, для проформы, хотя положительного ответа от него совсем не ожидал. Не те времена.

– Умею, сир, – неожиданно заявил парень. – Меня замковый капеллан* научил, когда я мальчишкой при капелле* состоял.

– Мальчишкой это сколько?

– Пять лет уже как. Даже больше.

– А сколько тебе сейчас?

– Почти семнадцать лет, сир.

– Взрослый уже, – констатировал я этот факт, хоть чтобы что-то сказать, не молчать истуканом.

Парень кивнул, соглашаясь со мной. Действительно взрослый. В эти века в четырнадцать лет уже воевать ходят. И никто в рукопашной на поле боя скидок на возраст не дает.

– Язык, какой знаешь письменно, или только латынь?

– Не только латынь, сир. Еще васконский*.

Это что еще за диво – васконский язык? Васконский язык бывает по логике у народа васконов. Или васков. Los vascos. Это может даже – басков? Но это как раз легко узнается далее по косвенным признакам. Не горит особо. Есть более насущные задачи, которые решать надо здесь и теперь. Незамедлительно. Я и так целый день тут дурака валяю, когда на самом деле по лезвию бритвы хожу. Такая вот практика теории относительности.

Интересно, а на каком языке мы сейчас с ним тут трендим? У меня полное ощущение закадрового перевода, когда голос актера и голос диктора сливаются и, кажется, что по-русски говорит с экрана голос иностранного актера. Такие вот выверты сознания.

А парень тем временем продолжая ''дозволенные речи'' вываливал на меня свое резюме.

– А говорю я на франсийском*, окситанском*, кастильском* и варяжском* языках. Еще на языке дойчей* и мурманов* могу объясниться. Меня покойный капеллан хотел по духовной части определить, но майордом* запретил. Добрый был ко мне покойный падре*.

Ага, васконский язык не назвал, знать именно на нем сейчас и треплемся. И получается у меня это естественно, как дышать. Чудеса в решете. ''Доктор, а я после вашего лечения смогу играть на скрипке? Сможете. Вот здорово, а раньше не мог''.

– Принеси-ка подогретого вина. А то так голос ссадим, не заметим, – подмигнул я ему.

Парень моментом подорвался и убежал к кострам.

А я не на шутку заскрипел извилинами. Воспитанник падре, однако. Вот только невинной жертвы священника-педофила мне и не хватает до полного счастья в ближнем окружении. Потому и отослал парня, что такую информацию мне срочно надо переварить наедине. В моем времени педофильские скандалы с католическими пасторами возникали с периодичностью почтового поезда. И очень смачно обсасывались всеми средствами массовой информации. Вплоть до того, что самого папу римского каяться заставляли. Зачем – понятно. При легализации гомосексуализма и полной толерастии во всем остальном кроме педофилов у демократов совсем не осталось ''врагов народа''.

Известный всем педик в традиционном христианском обществе – содомит и изгой, а тайный – вкусный объект для шантажа. К примеру, в Англии, шантажируя оглаской, наша разведка заставила работать на СССР аристократическую ''кембриджскую пятерку''. Это в середине ХХ века. А вот в начале третьего тысячелетия такое уже по определению невозможно.

А вот как ТУТ к содомитам относятся, я пока не знаю. Может быть и толерастно до радужности. До гей-парадов на Масленичный карнавал.

Представил себе парад геев – флягелянтов* и усмехнулся такой картинке.

А с другой стороны резон еще в том, что других походящих кандидатур вокруг что-то не наблюдается. К тому же грамотных. Не те века. Не помню, чтобы их было много, помимо жеребячьего сословия*.

Все же, как это трудно решиться: кому-то довериться, тем более в незнакомой обстановке. Да что там незнакомой – фантастической! К тому же, один раз уже погибнув, очень не хочется повтора. И надо честно признаться себе в том, что ''Штирлиц как никогда был близок к провалу''. Дальше вопросы у меня пойдут такие, что у парня кроме недоумения ничего вызвать не смогут. А это опасно тем, что…

Повторяться не хочу – смотри выше.

К тому же, как ни крути, а кроме этого парня у меня в обозримом пространстве другой походящей кандидатуры нет. Что может быть лучше кандидатуры раба в таком случае? Кто был ничем – тот станет всем.

Одноглазый, который почему-то слишком фамильярен с ''государем'', отпадает сразу. Да и не нравится мне его бандитская рожа. Рыцари тоже отпадают по определению. В вопросах чести у них в жопе вода не держится. И как они воспримут мои предложения вот хрен мне угадать навскидку местный этос*.

А остальные кто тут?

Чьи это люди?

Мои, как ''государя''? Или из рыцарских копий* пахолики*? Тогда вассалы* моих вассалов ни разу не мои вассалы.

Микал прискакал обратно не один, а с двумя такими же парнями в неброской одежде. Головных уборов на них не было и мне стало видно в неровном свете факела, что эти молодые люди, в отличие от рыцарей и пажей, очень коротко стрижены.

В руках всех троих была поклажа.

Рядом с моим лежбищем они споро расстелили холщевую скатерть, поставили на нее несколько оловянных тарелок с нарезкой из мяса, хлеба и сыра. Серебряную солонку с откидной крышкой и пучок перьев зеленого лука. Микал в руках держал исходящий паром котелок и пару небольших оловянных кубков на низких ножках.

Закончив сервировку, они все встали на колени, склонив головы. Тут я заметил на шеях этих парней ошейники, но не как собачьи, а из тонкой замши. Не натирающие кожу. Да они же рабы – смекнул престарелый кандидат исторических наук в теле молодого феодала.

А вот Микал носит свой башлык завязанным и шеи его не видать. Не хочет, наверное, чтобы сторонние видели его рабский ошейник? Стесняется? К тому же у этих парней нет никакого оружия, а у Микала вон какой здоровый тесак на поясе. А ведь он тоже раб. Сам в этом сознался. Без поллитры и не разобраться мне в местных общественных связях. А надо.

Я разрешающе махнул рукой. Нет не так, совсем не так – я милостиво помавал дланью, и парни убежали. А Микал остался, все также стоя на коленях.

– Ну, что tormozisch? Наливай, – приказал я ему и понял, что слово ''тормозишь'' произнес по-русски.

Вот так и палятся шпионы и попаданцы.

Однако Микал не стал переспрашивать и разлил горячее вино по кубкам.

Вино было так себе, как из сетевого супермаркета. А для нормального глинтвейна в нем не остро хватало специй и сахара. Однако что-то типа меда во вкусе ощущалось. По крайней мере, винную кислинку перебивало, но не более. Что уж теперь привередничать – горячее сырым не бывает.

Мясо оказалось классическим хамоном каменной твердости. Козий сыр наоборот мягким, типа ''бри''. А хлеб – пресный лаваш, уже успевший слегка подсохнуть. Так что и лучок с сольцой пошел в кассу. Похрустеть.

Особо порадовался я за себя, ощутив во рту вместо привычного пластмассового ''социального'' протеза здоровые молодые зубы, способные гвоздь перекусить. Как оно оказывается насладительно по ощущениям – рвать зубами твердое мясо, а не рассасывать его.

О! Да мне же теперь и ''виагра'' не нужна! Это гут. Это мы завсегда, хоть компьютер с порнушкой остался в далеком прошлом-будущем. Но надеюсь этому телу для того чтобы возбудиться порнуха и не нужна вовсе. Потом проверим. Все проверим. Главное – выжить.

Пока я насыщался, Микал пил маленькими глотками вино, не притрагиваясь к еде. Возьмем на заметку такое его поведение: делает только то, что заранее разрешено – сказал я обоим промочить горло, и он пьет. А вот насчет закуски он распорядился самостоятельно, наверное, хочет парень кушать и надеется на господские остатки. Что ж, все съедать не буду. Не расстраивать же потенциального союзника.

– Остальное можешь съесть, если хочешь, – я снова неопределенно помавал дланью над достарханом.

– Благодарю, сир, – торопливо пролепетал Микал и также торопливо принялся за еду, не забывая искоса оглядываться на костры, словно кто-то мог оттуда придти и отнять у него эти деликатесы.

Впрочем, это они в двадцать первом веке дорогие деликатесы, а сейчас вроде как самая обыкновенная еда для долгой дороги.

Когда юноша насытился, я попросил.

– Расскажи о себе.

Удивился пацанчик, очень удивился. Это у него на рожице было написано несмываемыми письменами охреневшей мимики.

– Что вы хотите услышать, сир?

От ёшкин кот, он мною еще манипулировать пытается. Или все проще: боится чего-то?

– С самого начала и расскажи. Ты же не васкон? Так откуда ты?

– Варяг я, сир. С южного берега Варяжского моря*.

Уууууу… Как тут все запущено. Какие-такие, йок макарёк, в пятнадцатом веке варяги? Или мне пора снести в сортир свой кандидатский диплом по истории или тут сама история совсем иная, чем у нас была. А это уже хуже. Много хуже. Никакого послезнания в качестве вундервафли у меня – в таком разрезе, нет. И не будет. От черт, придется жить простым феодальным бытом, не зная будущего. Как все люди. Никаких преимуществ. Одни минусы. Хотя минус на минус дает плюс.

Первый минус – это полное отсутствие памяти носителя моего тела до моего вселения в него. Полтора десятилетия так навскидку. А второй минус придется еще поискать. Вот так и крутил я эту мыслю, слушая парня в пол уха.

– С какого конкретно ты места?

– С южной Ютландии, сир.

– Разве там не дойчи* живут?

– Нет, сир, дойчи гораздо южнее находятся. Севернее нас даны*, а мы – варяги, нас еще ютами* дразнят. На запад остатки англян, что на остров не перебрались. На восток – шверинцы. На юг – алеманы*. А вот за ними дойчи.

– Ochuet, dajte dva, – вырвалось у меня по-русски.

– Schto dva? – переспросил меня парень на том же языке. – Schto vam podat?

– Ты и русский язык знаешь? – вопрошаю из осторожности по-васконски.

– Русы когда-то были частью ютов, но давным-давно ушли на восток. Лет с пятьсот так, точнее я не помню, – и добавил. – Stariky bajaly, chto uvel ich konung morja Rurick v tzarstvo testia svoego.

Рано еще мне так раскрываться. Рано. А мальчишке за зондаж пять с плюсом. И я перевел беседу снова на васконский язык.

– А в рабство как попал. Я понял так, что родился ты свободным.

– Да ваши вассальные мурманы* из Биарица, сир, и напали. Кого побили, кого похватали. Так я и на их ladie и оказался? – слово ладья он опять сказал по-русски. – Это был их последний поход за женщинами.

– За женщинами?

– Да, сир, им же запрещено жениться на местных.

Вот стервец. Пороть мало. Но чувствуется школа. Ох, не прост был капеллан в моем замке, ох не прост.

– А потом – в Биарице, они меня определили в монаршую квинту – долю в добыче. Отвезли в замок, там постригли и приставили в капелле прислугой за все. Крестили по местному. А как вырос, майордом определил кнехтом* в конные арбалетчики, хотя капеллан очень уговаривал принять сан.

– Почему не принял? Быть идиотом* тебе не грозило?

– Даже если перестать брить тонзуру*, сир, то веревочный пояс затягивает чресла на всю жизнь, – ответил парень довольно жестко, но в пределах вежливости.

Философ, однако, в такие-то годы.

– Баб любишь больше вина? – спросил в лоб.

– И это тоже, сир, – не стал он запираться.

Вот так вот. Если приближать такого, то постоянно придется тюкать по темечку – предупреждая об опасности ''медовой ловушки''. Но в это время до такого могли и не додуматься. Хотя уже в Библии такое руководство есть. Глава про Эсфирь, которую руководители еврейской общины подложили под персидского царя, с целью свалить первого министра. Но, слава Богу, не жертва священника-педофила.

– А здесь ты кто?

– Как кто? Ваша охрана. Вы же сами распорядились оставить кнехтов в лесу западнее Плесси-ле-Тура на всякий крайний случай с запасными лошадьми. Вот мы и пригодились.

Теперь лови, парень, разрыв шаблона.

– Хочешь быть свободным?

И вот тут уже он меня удивил, порвав все мои шаблоны.

– Нет, сир. На свободе я умру от голода. Или подамся в разбойники, и меня повесят. Лучше буду у вас в кнехтах. По сравнению со свободными простецами кнехт в войске конде* – большой господин. Хоть и раб.

И тут я решился. Была – не была. Все одно пора действовать. Завтра уже может быть поздно.

– Ты тайны хранить умеешь?

Паренек спокойно и с достоинством ответил.

– Да, сир.

– И какие тайны ты хранишь?

– Если я вам о них сейчас поведаю, сир, то они перестанут быть тайнами и окажется, что я их не умею хранить.

Вот так вот. Браво! Раб! В лицо ''государю''! Ой, мама, роди меня обратно. Куда я попал?

– Хорошо. Тогда скажи: стоит ли мне тебе доверить свою тайну. Страшную тайну, которая тебя может, как возвысить, так и погубить.

Микал промолчал. А я его в этом еще и простимулировал.

– Не торопись отвечать. Все взвесь сначала. Ты же умный мальчик. Могу гарантировать только одно: если решишь все оставить как есть, то для тебя все и останется, как и было. В противном же случае в твоей судьбе пройдут большие перемены. Замени факел, за это время все и обдумаешь.

Микал ушел, и я снова остался в одиночестве. Черт возьми, это попадалово. Читал книжки про такое, примерял на себя, естественно, но в моих думках все проходило в той истории, которую я хорошо знал. А вот теперь как выгребать? ''Ничто не выдавало в Штирлице русского разведчика, кроме буденовки и волочащегося за ним парашюта''.

Вернулся Микал. Один. Принес с собой три готовых к запалке факела.

Заменил прогоревший факел на новый. Его лицо при этом хорошо осветилось. Это гут.

Потом он встал на колени и сказал, прямо глядя мне в глаза.

– Располагайте мной, сир, так, как посчитаете нужным. Я готов принять вашу тайну и хранить ее ото всех. Не выдать ее даже под пытками.

Глаз не отводит. Это хороший признак.

– Под пытками говоришь? – усомнился я. – Пытки разные бывают. Видел я людей, которых не сломила невыносимая боль, но ломала угроза потери бессмертной души.

Боже что хрень я несу…

– Я ваш, сир, душой и телом. Иисус Христос тому порукой и Отец Дружин*.

Он торопливо перекрестился.

– Мало, – сказал я. – Волосом* поклянись, что он лишит тебя мужской силы в случае твоего предательства.

В глазах мальчишки мелькнул даже не страх, а ужас.

– Откуда вам такое известно, сир? – не сказал он даже, а торопливо выдохнул.

– Для начала условимся, что вопросы здесь задаю я. Ну, так как?

– И Волосом клянусь я, что буду верен вам и телом и душой, что жизнь моя и смерть моя принадлежит вам, сир.

– Теперь верю, – констатировал я ситуацию. – Посоветуй, кем тебя назначить, чтобы ты всегда был при моей персоне, а не в чьем-то копье? И главное, чтобы это назначение не вызвало ничьей зависти.

– Вашей ступенькой, сир.

– Кем?

– Ступенькой, на которую вы будете опирать ногу, когда будете садиться в седло. Неужели вы такого не помните?

– В том-то и состоит моя тайна, что я ничего не помню до сегодняшнего дня. Совсем ничего. Даже то, кто я? Теперь тебе понятна какой страшной силой обладает эта тайна?

– Да, сир, – шок у парня, правда, легкий.

– Вот и ответь мне: кто я?

– Вы, сир, дон Франциск де Фуа по прозванию Фебус, суверенный принц-виконт Беарна, принципе* Вианы и Андорры, инфант* короны Наварры, пэр* и племянник руа* франков.

– Vot bliad, nachslos v kolchoze utro, – вырвалось у меня на языке родных осин. – А кто таков тот одноглазый нахал?

Микал тут же ответил как заправский номенклатор.

– Ваш лучший друг – дон Саншо Лоссо де ла Вега. Инфант дукадо* Кантабрии, – и стал перечислять остальных уже без приказа.– С ним копье его кабальеро сьера Вото – пять человек при семи конях. Одно рыцарское копье из Фуа шевалье* Анри д'Айю – семь человек при девяти конях. И отряд ваших конных арбалетчиков из Беарна – семь человек при десяти конях под командой сержанта* Эрасуна, васкона. Всего, считая с вами сейчас двадцать три человека при тридцати конях. Еще ваш паж и ваш эскудеро.

– А что случилось со мной вчера?

– Я не знаю причин, так как ожидал вас в лесу, но думаю, что их знает инфант Кантабрийский. У костров говорили: вы бежали из Плесси-ле-Тура – летнего шато* руа франков Луи Паука, вашего дяди. При этом кто-то вдогонку кинул в вас свинцовым шаром и попал по затылку. Вы потеряли сознание, и вас вынес на своем коне инфант. А вашего коня и оружие спасли ваш паж* Иниго де Лопес из Лойолы и дамуазо Филипп де Фларамбель. Последний успел захватить с земли тот шар, которым в вас кинули. Остальная ваша свита осталась прикрывать ваше бегство в воротах замка. О ее судьбе нам ничего пока не известно.

– Где мы сейчас находимся?

– Примерно в десяти лигах от Тура. На запад или северо-запад.

– Ага… – попытался я припомнить, где во Франции находится город Тур и этот замок Плесси-ле-Тур.

И ничего на ум не приходило, кроме маркиза дю Плесси – любовника Анжелики – графини Тулуз де Пейрак из романа супругов Голон.

Кстати мало кто знает, что Серж Голон – это русский эмигрант из Бухары по имени Всеволод Голубинов.

Потом все мое воображение застило роскошное тело актрисы Мишель Мерсье, которая играла эту Анжелику во всех фильмах, как она голенькая вертится на шелковых простынях, читая вслух памфлет на этого самого Плесси. И мой юный организм охотно откликнулся на эти эротические картинки в воображении старика.

Мдя…

Плюнул на эти умствования и спросил другое, куда более важное.

– Который теперь год?

– Одна тысяча четыреста восемьдесят первый по Рождеству Христову, сир.

– Кто правит в Наварре?

– Ваша матушка регина* Мадлен Франсийская. Дочь руа франков Шарля Седьмого, родная сестра Луи Паука. До вашего совершеннолетия, согласно завещанию Элеоноры Арагонской, вашей бабушки. А реально ваш дядя – кардинал.

– Когда будет мое официальное совершеннолетие?

– В шестнадцать лет.

– А сколько мне сейчас?

– Скоро будет пятнадцать, сир.

– Меня уже короновали?

– Нет еще.

– Хорошо, – сказал я, хотя ничего хорошего пока не видел.

Мне бы сейчас за печку забиться и со сверчками песенки попеть, а не кидаться в круговорот дворцовых интриг, в которых, как я припомнил, меня – да-да, теперь уже меня должны тут отравить через пару лет. Вчера, как оказалось, не добили. В гостях у родного коронованного дядюшки Луи номер одиннадцать по прозвищу Мировой Паук. Да с такими родственниками никаких врагов не надо!

– Сними с меня сапоги, Микал, и охраняй мой сон.

– Вас перенести в шатер?

– Не нужно, хочу побыть на свежем воздухе.

И моментально вырубился, как только освободился от обуви. Все же слишком сильное было умственное напряжение для такого неокрепшего организма, которому залупили по черепу свинцовым шаром. Силен парнишка мне достался. Хотя чему удивляться: ни химии тебе тут во всем подряд, ни загазованности, чистая вода, чистый воздух и экологически чистые продукты… Если в младенчестве не помер – вырастешь здоровым. Естественный отбор.


Старицкий Дмитрий | Фебус. Принц Вианы | Глава 2. Где я?