home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4. Кожаная флейта.

Странные какие-то ощущения стали меня посещать. Вроде все это я видел и на видео и многое вживую. Камни и камни, вызывающие отклик только своей стариной, исторический патиной, так сказать. А тут все новье – меньше полувека прошло, как построили. А вот… Восторг какой-то в душе появился, когда проезжали воротным туннелем и надо мной висели окованные зеленой уже медью концы защитной решетки.

А когда с носилок снимали, попалась на глаза хорошенькая девчонка с озорным взглядом из-под красного чепца и все…

Поплыл.

Казалось бы с чего? От первой же молоденькой бабенки, увиденной на этом свете. Даже цвет глаз не заметил. Нет определенно гормоны моего нового тела стали давить на мои старые мозги. Хотя, если по правде, то и мозги органически у меня тоже новые, в них только сознание старое засело. Казалось бы бихевиоризм чистой воды, но тут вам не там.

Микал с Филиппом поставив мою тушку вертикально, потащили ее осторожно… Хотел сказать – в донжон, но в этом замке донжона-то и не было. Совсем. Был настоящий дворец. Не Петергоф, конечно, но и не мрачный утилитаризм сурового средневековья. Вот так вот, поменялись времена в центре Франции, хотя с конца Столетней войны прошло меньше полувека. Однако что-то подобное квадратной башне имелось, в четыре этажа пробитых окон и еще в один мансардный этаж рядом со стрельницей под острой крышей. И от этой башни длинной частью буквы ''Г'' шло крыло поздней постройки в два высоких этажа, каждый в полтора этажа башни, если не выше. И под высокой крышей еще фронтоны треугольные с такими же высокими застекленными окнами, как и внизу. Гляди-ко, богато тут живут и не боятся уже войны.

– Идите за мной, ваши милости, – прощебетала девушка. – О ваших людях и лошадях позаботится Гастон.

Тот, кого завали Гастон, низко поклонился нам.

А девушка, развернувшись, пошла впереди нас, крутя попкой и колыша пышные юбки.

Филипп, аж вздохнул резко носом, со свистом так, чуть меня не уронив. А вот Микал с другой стороны даже виду не подал. Умеет юный ловелас уже справляться с гормонами, несмотря на молодость. Плюсик ему на будущее. Я и сам тут, несмотря на травму, возбудился не на шутку. А вроде как запакована девочка от головы до пят в кучу материи.

Обогнавший нас дон Саншо что-то сказал девчонке вполголоса, и она тут же сменила направление, и через низкую дверь в башне мы попали во влажную атмосферу большой замковой кухни, где тусклые светильники радовали обильными золотыми зайчиками от надраенных до зеркального блеска медных поверхностей поварской утвари.

Меня усадили на грубый трехногий табурет около большого выскобленного стола и Микал, не теряя времени, стал смачивать мои повязки на голове.

На столе появились котелки с горячей водой. Цирюльник сьера Вото, встав напротив меня, демонстративно мыл свои руки с чем-то непонятным, не похожим совсем на мыло, но явно его заменяющим. Встал так, чтобы я это действие видел. Это меня порадовало откровенно. Понимают – не понимают, но сказанное исполняют. Уже хорошо. Есть база на будущее прогрессорство.

Впрочем, на самой кухне – относительно чистой, несильно так, но пованивало помоями и стухшей кровью.

Повара с поварятами раздували большую дровяную печь, щипали и разделывали каких-то пестрых птиц, ставших первыми жертвами куртуазного гостеприимства. Причем, что повара, что поварята, все были мужского полу. Ни одной женщины, кроме той пейзанки лет семнадцати, что нас сюда привела и встала около дверей, не отсвечивая, но любопытствуя. Длинные – ниже щиколоток, серые юбки, утягивающий фигуру черный шерстяной корсет со шнуровкой на небольшой груди, белая рубашка с широкими рукавами в присборку и красный чепец. Истоки цветовой гаммы коллекций кутюрье Валентино.

Помню, еще в школе, когда обсуждали музыку ''Beetles'', Маня Бернгольц, мечтающая после школы поступить в консерваторию, выдала неожиданное мнение.

– Хорошо им там – в Англии, у них ''Могучей кучки'' не было.

Удивление всей компании было безмерным. Причем тут группа классических русских композиторов и современная музыка ливерпульской четвертки? Маня пояснила.

– Музыка Битлов вся пронизана валлийскими, английскими и шотландскими народными мелодиями. А у русских все это богатство давно стибрили и стилизовали композиторы девятнадцатого века. Нам ничего не оставили.

Вот и я сейчас подумал, что Валентино нашел свой Клондайк в народных костюмах средневековья, пока все остальные дизайнеры шерстили в поисках идей сто раз перепаханные рококо с барокко.

Девушка с любопытством смотрела, как мне мочат голову, а потом отдирают повязки с моих золотистых волос, давно превратившихся в тусклую паклю.

Глаза у нее были светло-карие, ореховые. Нос пуговкой на треугольном лице и яркие красные губы, свои – без помады. Верхняя губа несколько пухлее нижней. Руки свои она держала под передником – той же материи, что и юбки, который подвязан был только на поясе.

Ну, вот… Начали отдирать повязки и мне стало совсем не до баб.

Перед этим вина плеснули. Толку с этого кислого сухаря, как анестезии, никакого: не водка даже и тем более не спирт.

Досмотрев до конца всю экзекуцию, которой тут называют смену повязки, и, насладившись тем, как я все это стоически терпел, девушка ушла.

Ужин подавали во вполне современном – для конца пятнадцатого века, естественно, банкетном зале, в котором не дуло, были в наличии остекленные окна и на полу вместо соломы на камнях был нормальный штучный паркет, натертый воском. Стены зала совсем не имели украшений в виде знамен и оружия, а были завешаны восхитительными гобеленами на тему охоты. И вот ведь какая штука – ни одного на религиозный сюжет.

Длинный стол под льняными скатертями, хозяин которого сидел на одном конце, хозяйка – ей оказалась та самая девчонка, которая нас встречала – на другом. Я около хозяина, так как мое инкогнито – а хотел я скромно представиться графом Бигоррским, спалили мои же присные с первых фраз разговора, раздувшись от собственной важности и близости к короне. Дона Саншо посадили около хозяйки, как второго феодала нашей иерархии. Остальные – по чинам. Таким вот образом образовалось в середине этого длинного стола много пустого места. Со мной – рядом с бароном, сидели Филипп и шевалье д'Айю, около хозяйки – сьер Вото.

Микал и пажи прислуживали своим рыцарям. Остальным – местные слуги.

Шевалье д'Айю пажа с собой в поход не взял – мал больно.

Сержант харчился где-то в другом месте со стрелками и пахоликами.

Мне, как болезному, уступили темного дерева неудобный прямой стул с высокой спинкой и прямыми подлокотниками – скорее трон, украшенный затейливым гербом неаполитанских королей. Откидываться на спинку этого чуда мебельного искусства было очень неудобно. Но я это должен был почитать за честь. Хозяева старались угодить царственной особе, раненой в неравном бою. Даже сесть за стол мне пришлось первому, несмотря на старость хозяина и его увечье – этикет, его маман. Хорошо, что удалось отбрыкаться от места хозяина за столом. Хотя это и заняло больше десяти минут расшаркиваний и плетения словесных кружев.

Стол освещался массивными шандалами, в которых ярко горели восковые свечи. Просто островок цивилизации посередине Косматой Галлии. Еще бы – мне в куверт подали вместе с ложкой огромную серебряную двузубую вилку, которой можно было насмерть забодать целого барана. И на каждого едока поставили по серебряной тарелке, размером с баклер*. Ну а нож, как повелось, у каждого должен быть свой – пришлось доставать свой понтовый кортик.

Все было готово, но к еде не приступали. Оказалось, ждали только замкового капеллана, который по старости своей всегда опаздывал. Даже на этот раз, когда в замке такие высокопоставленные гости – я и Саншо.

Наконец и святой отец привлачился, поддерживаемый за руки двумя подростками. Седой старик, которому не было нужды выбривать себе тонзуру*, гладко выбритый. В некрашеной холщевой рясе, подпоясанной веревкой. Показалось даже, что он босой, но пришаркивающий стук деревянных подошв информировал, что нет, обутый. На босохождение его святость не распространилась.

Сел падре посередине стола, где было много свободного места и неожиданно громким, хорошо поставленным голосом прочел молитву, освещающую нашу трапезу.

Сам он ел очень мало и медленно, но вино пил.

Вслед за капелланом и остальные поспешили утолить первый голод.

– Это загородный охотничий домик дюка Анжуйского, – просветил меня хозяин, неловко пытаясь за мной ухаживать. – Я же тут только кастелян*. Так, что считайте себя гостями самого господина дюка, который у нас еще и неаполитанский ре*. Вы под его защитой, хоть он и кузен турского затворника.

Это фраза означала, что здесь нас будут защищать даже от целого войска французского короля. Только вот кем? Тем десятком инвалидов, которых мы видели в замковом дворе? Так что в ответ я только буркнул.

– Я тоже его племянник, что не мешало его людям напасть на меня прямо во дворе Плесси-ле-Тур.

Подали очень хорошее красное вино, почти черное, на вкус сорта каберне. Местное вино, как заверил хозяин, из замковых подвалов.

Общаясь как-то с археологами, я узнал, что самый древний сорт винограда в Европе именно каберне-фран. Определили это по косточкам, прикипевшим к донышкам античных амфор. Но именно анжуйское каберне мне очень понравилось. В меру терпкое, в меру кислое, хорошо выдержанное. О чем не преминул сообщить хозяину – ему приятно и я не кривлю душой.

– Мой принц, – польщено улыбнулся барон щербатым ртом. – Мне приятно слышать вашу похвалу, так как в давильный пресс и бочки я всю душу свою вложил за прошедшие тридцать лет. Видели бы вы, что тут творилась на виноградниках после Длинной войны… – махнул он рукой. – Мне пришлось новую лозу сюда возить из Бордо и Бургундии.

– Давайте за это и выпьем, – предложил я тост. – За гостеприимного хозяина этого славного местечка! И его прекрасную хозяйку!

Все подхватили здравницу, хотя вряд ли расслышали наш разговор.

– Я вам в дорогу дам бочонок этого вина, – пообещал польщенный кастелян, – раз оно вам так понравилось, Ваше Высочество. Ему шесть лет выдержки и оно на пике зрелости. Ваше здоровье!

Ох, не напиться бы мне сегодня до неприличия: старое вино очень коварное. Это я еще по первой поездке в Болгарию помню.

– Здесь давно уже нет никакого привозного вина, – просвещал меня в местные реалии старый барон, хорошо так отпив из большого кубка. – С тех пор как тут закончилась всякая куртуазия с отъездом Рене Доброго в Прованс, где его в прошлом году и прибрал к себе Господь. Нынешний же дюк – Шарль Мэнский, сиднем сидит в Анжере за стенами крепости и после смерти жены даже не помышляет о веселых праздниках с жонглерами* и музыкантами. Да и нет их тут – все укатали в Прованс вслед последнему королю-трубадуру Рене. Так что мы вряд ли сможем развлечь вас, подобающе вашему сану, – поклонился мне барон, слегка привстав со стула.

– Мне сейчас не до развлечений, как видите, господин барон, – поспешил я его успокоить, указав пальцем в повязки на голове.

Иначе бы я точно остался без ужина, выслушивая бесконечные сожаления от старика. А слюна уже выделилась как у собаки Павлова, глядя на многочисленные блюда, которые вереница слуг все ставила и ставила на стол. Хотелось жрать, а этикет требовал от меня отведать по маленькому кусочку от каждого блюда, и лишь потом выбирать, чем насыщаться. Микал меня заранее предупредил о такой засаде. Тяжела ж ты шапка Мономаха!

Всего-то от каждого блюда по маленькому кусочку, а в итоге облопался как паук мухами. Микал расстарался и все подтаскивал мне новые и новые блюда на пробу, походя отпихивая от моей особы местных слуг. А блюд этих на столе приготовили и расставили на голодную роту матросиков с острова Русский. Но не пропадет ничего – все доест многочисленная дворня в замке.

Каплуна я совсем не распробовал, чем он так особо от обычной курятины отличается, хотя и отъел от него приличный кусок – бройлер и бройлер, зажаренный на вертеле. Я на каплуна специально налег потому, как с ним особые воспоминания имеются. В Перестройку это было. Заглянул я как-то в пафосный супермаркет из ''новых'', который не для всех. Но и в них всегда можно было найти продукт, который был бы дешевле, чем в демократических магазинах. И вижу надпись ''каплун'' и – для особо одаренных, ниже расшифровка ''французский петух''. Купил. Цена была средняя, а вот тушка очень большая, с гуся так размером, только в груди пошире. Жена этого каплуна варила-варила, варила-варила, а он – стервь такой, все жесткий и жесткий, не укусить даже. Не выбрасывать же… Заморозили и долго еще всей семьей питались куриным салатом, натирая каплуна в него на терке. Жена сказала, что это ни хрена никакой не французский петух, а самый настоящий ''Дикий кур''.

Пулярка также ничем не отличалась на вкус от венгерских кур в целлофане. Разве что соусами. Те были выше всех похвал.

Лебедя я даже пробовать не стал, несмотря на все украшения этого блюда – жесткая очень птица.

Как-то в археологической экспедиции лебедушку поймали, и схарчили – студентами еще. Начальник нас не кормил, а выдавал по рубль двадцать на день на питание. А ближайший магазин был за тридцать километров. И мясо в нем было в продаже не каждый день. И транспорт экспедиционный ходил в тот поселок как хотел, никого не предупреждая. Вот мы и подвиглись на охоту силками у ближайшего болота. Первой такой добычей стал лебедь. Потом мы их из силков выпускали – нехай летает птиц железобетонный.

В Европе лебедь считается ''царской птицей'' – остальным даже жрать вроде как запрещено ее. В Англии до сих пор ежегодно лебедей поголовно отлавливают и кольцуют – собственность королевы, едрить ее налево. Сама не ест и другим не дает. Но тут видать сготовили анжуйцы лебедушку спецом для меня, как для члена королевской семьи. Я вот его не ел, так на децил попробовал, а остальные собутыльники сточили диковинку целиком, чуть ли не с костями. Понятно: когда еще выпадет такой случай, а тут и похвастаться на будущее есть чем: ''с принцем лебедя едал!'' Типа нашего советского: ''да мы с ним пили''.

Вот паштет из дичи меня очень порадовал тонким насыщенным вкусом и куриная печенка, приготовленная особым образом, по-анжуйски хорошо пошла по пищеводу.

Ну и конечно фуа-гра, куда же без него. Пришлось показывать себя патриотом (выяснил по дороге, что изначально я из рода Фуа по отцу, из первых графов Шарлеманя), хотя эту цирозную и очень жирную гусиную печень я в и прошлой жизни не очень-то жаловал. И не из-за ее дороговизны совсем – просто не нравилась. Но тут меня удивили тем, что сделали это блюдо из утиной печенки. Пришлось попробовать – монопенисуально, как говорят врачи в двадцать первом веке.

Зато мальки угря в рассоле оказались просто божественными на вкус. Особенно под молодое белое вино сорта Сира.

Сыров на десерт слуги приволокли более двадцати сортов, но сыр ''морбьё'', удививший меня поначалу тонкой прослойкой натуральной золы, затмил их все. Удивительный, неожиданный для сыра сливочно-ореховый вкус. Я от него никак оторваться не мог, особенно под хорошее вино. Все отколупывал и отколупывал помаленьку перед каждым глотком.

В общем, оттянулся я за все свое полуголодное существование в этом времени, и в опочивальню меня опять пришлось под руки волохать. Ладно, я же раненый. Мне простительно и слабость показать.

Ночевал на огромной кровати под балдахином на витых позолоченных столбах, на которой человек десять в ряд можно было положить. Произведение явно не мебельщика, а архитектора.

На настоящем шелковом белье.

Весь грязный на всем чистом. Апофеоз роскоши.

Умыться на ночь мне даже не предложили – на столике только оловянный кубок и серебряный кувшин вина. Но у меня уже не было никаких сил что-то еще требовать.

Зато ночную вазу под кровать мне поставили серебряную, с чеканкой. Руку оттянула, какая была тяжелая. Я ее минут десять вертел – разглядывал, пока огарок свечи не оплыл совсем. Музейная вещь. Вряд ли этот пафосный ночной горшок дожил до наших времен, скорее всего, перечеканили его в монеты в революцию или при Бонапарте. В лучшем случае пылится теперь в дальнем запаснике Лувра. Что в принципе одно и то же – никто его не видит. А классный ювелир над ним старался. Очень близко по стилю к школе Бенвенуто Челлини, но скорее всего это один из тех образцов, от которых великий маэстро отталкивался в своем творчестве. Сам же намекнул в мемуарах о том, что в молодости занимался фабрикацией так называемых ''антиков'', якобы оставшихся от древнего Рима. Один из них я и держу в своих руках, возможно, что древнеримский. А Челлини еще и не родился даже.

Свеча погасла.

Все – спать.

Ранним утром, осознавая себя варваром и культурным преступником, едва продрав глаза, я все же свершил акт дефекации в серебряную ночную вазу. Да простят меня потомки. Никогда не понимал японского кайфа: годами копить деньги, чтобы один раз намылится в золотой ванне.

Кстати о ванне… Где этот самоназначенец Микал? Вот когда надо, то его нет.

Подавляя естественную брезгливость, напялил на себя грязные заскорузлые, пропахшие потом и костром белье и остальные одежды, из которых я не вылезал последние по календарю несколько дней, ибо других носильных вещей у меня не наблюдалось. Причем, пришлось-таки повозиться, разобраться и понять, что к чему крепится, где завязывается и как все это одевается. Историку это оказалось проще, чем обывателю, а музейщику легче, чем историку. Но времени это заняло уйму.

Раздраженный, с яростным желанием найти Микала и оборвать ему уши, я попытался выйти из помещения. Быстро же вживаюсь в роль ''государя'', особенно с похмела. Голова болела, а вино у прикроватного столика за ночь выдохлось в открытом кувшине и на роль алказельцера не годилось. К тому же курить хотелось до одурения, что настроения также не поднимало.

Дверь с первого раза открыть не получилось. Заронился душу подленький страх о том, что меня коварно провели как маленького: напоили и заперли. И теперь к Пауку летит гонец с вестью о том, что я – вот такой весь из себя красивый, прямо Аполлону подобный Феб, только и дожидаюсь в шато Боже его жандармов, которые с удовольствием свезут меня в мокрые подвалы Плесси-ле-Тур.

Но серьезно испугаться не успел, так как дверь неожиданно немного поддалась и даже стала ругаться чем-то похожим на знакомый мне русский мат.

Микал, полностью одетый и вооруженный – даже с взведенным арбалетом, спал на полу, перекрыв собой доступ в мою опочивальню.

Тут же находился еще один деятель – бодрствующий арбалетчик в полном вооружении, который стоял около лестницы. Арбалетчик вновь красовался желтой коттой с моим гербом, как виконта Беарнского. Видать сержант уже отменил мое распоряжение о маскировке как устаревшее.

– Бдите? – строго спросил я их, сам внутренне ликуя.

– А то… – отозвался сонный Микал, вставая с пола. – Дюка Аласонского, когда он был ваших лет, пленили в битве при Вернейле. Выкуп потребовали чудовищный – двести тысяч золотых. Его роду пришлось продать практически все свои земли, включая фьёфы*, и влезть в неоплатные долги. Мы не можем так рисковать вами, сир, – Наварра бедное государство. Замок взят сержантом под плотную охрану.

– Молодцы. А теперь, Микал, организуй мне banyu. А до того что-нибудь попить, только не вина. И человека местного: убраться в спальне. Я там насрал.

– Baniy тут нет, сир, – Микал виновато пожал плечами. – Можно организовать помывку в бочке.

– В бочке, так в бочке, – не стал я привередничать, главное же помыться.

И пошел на выход. Вслед за мной двинулся и арбалетчик.

В ожидании помывки коротал время в каменной садовой беседке за кувшинчиком очень неплохого молодого сидра. Наверное, этот сорт бодяжат из зеленых еще яблок. Этакая приятная аскорбиновая кислинка не бывает в зрелом яблоке.

Сад действительно состоял из корявых плодовых деревьев в процессе еще дозревания плодов, а не был геометрически стриженым парком с дорожками и лабиринтом, как обычно ожидается увидеть в уголках куртуазии.

Было настолько тихо, что слышалось жужжание ос в ближайших кустах. Лишь с переднего двора за дворцом раздавались резкие, звонкие удары метала о металл. Тут же вспомнилось из молодости сказ про революционную будущность: ''…а на улице мужики ковали что-то железное. Ковали-ковали, а потом махнули рукой: Хрен сними, с графьями, завтра докуем'', что реально улыбнуло и подняло настроение.

А может это сидр постарался.

Или все вместе с прекрасным летним днем.

– Ваше Высочество, вы пропустили завтрак, – услышал я спиной упрек, высказанный высоким девичьим голосом.

Обернувшись, увидел все ту же девушку в наряде красной шапочки, которая нас вчера встречала и участвовала в ужине.

Тактичный Микал куда-то сразу исчез из поля зрения.

– Присаживайтесь, дамуазель*, – сделал я приглашающий жест. – Разделите со мной эту скромную трапезу. Завтрак я пропустил потому, что дал себе возможность наконец-то выспаться, о чем нисколько не жалею.

– Я не пью с утра вина, – сказала девушка, усаживаясь напротив меня и расправляя пышные юбки по скамейке, – только воду. Но с удовольствием пообщаюсь с вами.

И на инстинкте включила наивняк.

– Первый раз вижу настоящего принца так близко. А вы принц чего, Ваше Высочество?

Ее щеки тут же слегка покрылись румянцем. И ей это шло. Гляделось этаким импрессионистским рефлексом от головного убора. И смотрит так прямо, хлопая ресницами, будто вчера еще не выпытала все про меня у дона Саншо и сьера Вото. Вот зуб дам…

– Я принц Вианы, как инфант Наварры. Это небольшое княжество на границе с Кастилией. Луи Фансийский мне дядя, родной брат моей матери. Но я еще и суверенный монарх виконтства Беарн, где я ничей не вассал.

– Даже римского папы? – удивилась девушка. – Так не бывает, Ваше Высочество.

– Как видите, прекрасная дамуазель, бывает. Просто это государство слишком маленькое, а я слишком юн, чтобы рассматривать нас полноценными участниками европейского концерта.

– Концерта? Никогда не слышала такого названия – и в улыбке показала прелестные ямочки на щеках.

– У этого термина два значения. Согласное выступление разом нескольких музыкантов, где каждый слушает музыку соседа и играет ей в тон или большая политика монархов на континенте. Где участники концерта делают политику, а остальные только зрители.

– Я ничего в политике не понимаю, в монастыре нас этому не учили. Но вот в музыке кое-что смыслю. И даже умею играть на свирели. А это правда, то, что мне сказали ваши башелье*, что вы хорошо играете на деревянной флейте?

Я же говорил, что она на информацию обо мне их вчера до донышка вытрясла. Странно, а чем ей Саншо-то не угодил? Тем, что он одноглазый? Или приняла его за рыцаря мой свиты? А девушкам, в каком бы они времени не жили, принца подавай. На меньшее они не согласны. Все, кто ниже принца будут за это истерзаны в замужестве. По большому счету им и принц нужен не всякий, а с золотыми яйцами. И не дай Бог они у него окажутся серебряными…

– Хорошо или нет, я играю на флейте – это не мне судить. По крайней мере, мне это занятие нравится, – ответил я ей.

А сам подумал: смогу ли я играть на флейте в этом теле, если не умел этого раньше? И добавил поспешно.

– Но на гитаре я играю лучше.

– Гитаре? – удивилась она.

– Этот что-то вроде лютни у наших бродячих гитанос*.

– А… Житан,* – образовалась девушка узнаванию, делая ударение на последний слог. – Они у нас тоже часто бродят своими толпами с возами. И женщины у них в пестрых юбках с оборками. Потом кони пропадают. Видела я как-то у них этот инструмент, когда ехала из монастыря сюда, к дедушке, но не знала, что он называется так. У нас его называют ''житэйр''. Но он звучит намного грубее, чем лютня.

– Дамуазель, – сказал я несколько строго, меняя тему пока мне не принесли флейту и не заставили на ней играть, – мы с вами уже долгое время общаемся, а я все еще не знаю вашего имени. И мне от этого неловко.

Она вскочила, и торопливо сделала настоящий придворный реверанс и промолвила, потупив глаза.

– Иоланта, дочь барона де Меридор, Ваше Высочество. Простите мне этот промах. Я не нарочно нарушила этикет.

– Садись, дитя мое, – непроизвольно вырвалось у меня, так как я неожиданно для себя обнаружил, что смотрю на нее снисходительными глазами старика, а вот тело мое только по пояс деревянное, а ниже очень даже я ей ровесник.

– Можете называть меня Франциск, Иоланта. Так о чем мы говорили?

– О музыке, – выпалила девушка. – Вы возите свою деревянную флейту с собой?

Я призадумался. Скорее всего, флейта принца осталась с остальными вещами трофеем Паука. Но точно я об этом не знаю.

– Деревянную нет. Только кожаную, – пошутил я озорно и двусмысленно, как не привык шутить даже в третьем тысячелетии.

Меня явно накрывают юношеские гормоны. Мне совсем не нужна интрижка с внучкой приютившего нас барона, особенно в нашей непростой ситуации? Разум-то это хорошо понимал, но тело рвалось в бой.

– Я умею играть на свирели, меня в монастыре научили, – продолжила девушка свой щебет. – А вы научите меня играть на кожаной флейте?

Прозвучала даже не просьба, а требование. О, боги, она или наивна до безобразия или слишком искушенная развратница, которая сама меня соблазняет. Поди, вот так пойми сразу.

Микал появившийся на наши глаза с известием, что бочка готова и горячей воды запасено достаточно, оборвал этот странный флирт прямо на взлете.

Отмокал в бочке я долго, все равно одежды мои унесли стирать.

Баня местная оказалась похожей на японскую, только совсем без эстетизации страны Восходящего солнца. В помещении рядом с кухней, в большую сорокаведерную бочку поставили скамеечку и все покрыли полотном, чтобы мое высочество попку себе не занозило. Туда набулькали горячей воды деревянными ведрами, разбавили холодной до приемлемой температуры и извольте принимать водные процедуры.

Первый кайф от процесса я ощутил, отмокая от лесной грязи, да и вообще от всего накопленного до меня этим телом – в это время, в этом месте католицизм отрицательно относился к телесной чистоте. Это вам не Русь с ее культом бани. И даже не Византия, бани которой сейчас называют турецкими. Сейчас – это в двадцать первом веке. Вот я уже и во временах путаться стал. Симптом, однако.

Потом заметил, что пропал Микал и моя одежда.

Появившийся раб сказал, что одежда моя в стирке, зато он нашел тут настоящую морскую губку и сейчас ей меня ототрет, если я, конечно, не боюсь, что через отмытые поры в меня проникнут все возможные болезни. И раздевшись до пояса, стал работать банщиком. Ошейник, как оказалось, на нем был. Замшевый. С наполовину стертым беарнским тавром – два быка идущие влево, оглядывающиеся, один над другим.

Эх, сейчас бы гель для душа, да хотя бы примитивное хозяйственное мыло. Но и так было неплохо. Особенно, когда кухонные мужики стали приносить новые порции кипятка.

Вымыть мне волосы пришла толстая грудастая баба в неопределенном возрасте, принеся с собой настой ромашки. Сняла под присмотром Микала с меня повязки и сказала.

– Можно.

И мои волосы неторопливо умастили каким-то маслом. По запаху – ореховым. Помассировали голову. Смыли водой с ромашкой. Потом еще раз – ромашкой только. И лишь затем, используя десяток деревянных гребней с разной толщиной зубьев, она осторожно и ласково расчесала мои длинные волосы. И ушла с поклоном, явно довольная своей работой.

– Догони ее, дай серебряную монету, – приказал я Микалу, когда за этой бабой закрылась дверь. – А то обо мне черте что подумают. Нам это надо?

– Не чертыхайтесь, сир, – с укоризной крикнул Микал уже из дверей. – Грех это.

Вернулся он с большими простынями, одной из которых вытер меня почти насухо, а вторую выдал укрыть наготу.

Тут же ввалились в помещение кухонные мужики барона с новой порцией горячей воды, трехногим столиком, креслом, сидром и сыром. Все расставили по-быстрому и убрались с глаз долой.

Микал, раздевшись и добавив горячей воды, с криком наслаждения залез в бочку. В ту же воду, в которой до того мылся я.

– Что, хорошо? – спросил я его.

– Не то слово, сир. Как в раю. Эх, banyku бы сюда нормальную. Как в детстве, с паром, s venichkom.

Заедал я сидр сыром и смотрел, как Микал отдирает с себя грязь пучком рваного лыка. Тратить на себя губку он не посмел.

Потом принесли мне одежду. Не мою. Но моего размера. Цветов Неаполитанского королевства.

Белье – тонкого льна короткая рубаха-камиза и нечто вроде трусов-боксеров до середины икр с подвязкой над коленом, под названием ''брэ''.

Шоссы – чулки тонкого сукна. Одна штанина сине-желтая, разделенная по вертикали, другая – красная.

Пуфы вислые без наполнения, по цвету синие, в разрезах желтые, а гульфик красный, что меня отдельно повеселило.

Приталенный жакет на крючках от горла до пупка – ниже баска, но рукава еще привязные, и если их пришить, то назывался бы колет. Синего цвета, набитый паклей как ватник, с вертикальными швами.

На голову синий бархатный берет на красном околыше. Без перьев. Но крепления для пера есть.

Кое-где сукно побито молью, но если особо не приглядываться, то и не видно. Наверное, это остатки одеяний двора Рене Доброго сохраненные бережливым управляющим.

Оторвал от полотна две полосы на портянки. Вбил ноги в сапоги и одет. Остался только пояс со шпагой и кинжалом.

Тут и Микал из бочки вылез, вытерся простыней, затем облачился в такие же одежды, что и у меня. Разве что вместо берета снова у него длинный красный шаперон с оплечьем, понизу вырезанный треугольниками. И сразу он стал похож на карточного джокера, вызвав у меня этим улыбку.

Опоясался Микал своим ремнем с тесаком. Собрал свою старую одежду и вынес. Вернулся быстро. Глянул на столик и сказал.

– Вы, сир, особо на сыр не напирайте – скоро обедать будем.

– Ты куда свою одежду унес?

– В стирку. Вашу уже баронские прачки постирали – сохнет.

– Ладно, доедай сыр и пошли.

– Я есть не хочу, сир, но если вы приказываете? Вот сидра бы я выпил.

– Пей и рассказывай новости.

Вытерев капли сидра с уголков рта, Микал доложил.

– Вернулся сержант с баронским слугой. Они вроде барку наняли до Нанта. Отсюда до пристани четверть дня пути пешком. Так что, если вы прикажете, сир, то завтра выдвигаемся.

– А почему я могу не приказать? – понял я бровь.

– Ну, мало ли… – подмигнул он мне. – Чувствуете себя не готовым к дороге. Здоровье не позволяет… Или пока чепчик красный еще не смятый.

И смеется одними глазами.

– А кроме нас никто мыться не будет? – удивился я пустоте помещения.

– Кому было крайне необходимо омыть ту или иную часть тела, те уже обошлись ведром у конской поилки, – совершенно серьезно Микал мне это выдает. – Но большинство, особенно франки из Фуа, слишком суеверны: боятся от мытья заболеть. А инфант омылся еще с утра, до завтрака.

– Попил? Пошли, – дал я команду.

Вместо обычной мессы патер Дени (Денис, если по-русски, хотя по-французски Дениз – это женское имя) служил сегодня благодарственный молебен об избавлении нас от напастей. В общем, ''да воскреснет Бог, и расточатся врази его''.

И, не прерываясь, отбарабанил молебен о плавающих и путешествующих. Нас, сирых, значит.

Не пойти на такое мероприятие я не мог, хотя не очень-то и хотелось. Я ведь даже не атеист, скорее – агностик. Но отрываться от коллектива в церковных мероприятиях средневековья, это похлеще, чем манкировать в советское время партсобраниями в период сталинизма. Пошел и не пожалел.

Боже, какой великий актер пропал в этом старом и плюгавом провинциальном священнике. Какой голос! Мощный, богатый обертонами, заполняющий все пространство пристроенной к стене восьмиугольной капеллы с хорошей акустикой. Голос, проникающий во все углы, и отразившись там, возвращался и уязвлял, как казалось, самую душу.

Некоторые прихожанки обливались слезами умиления, и чувствовалось, что это им привычно.

С таким патером верилось, что Бог есть и что он нас любит. И что Бог есть сама Любовь. Душа стремилась вырваться из тлена своей оболочки и публично очиститься покаянием. Но это для меня было бы извращенным способом самоубийства. Внедрившись в тело юного принца, мне оставалось только всю оставшуюся жизнь лгать на исповеди. Для окружающих меня людей внедриться в человека может только бес. Даже Жанну д'Арк в этом веке сожгли, а у нее всего лишь были слуховые галлюцинации.

А театр одного актера все продолжался, и хотелось неистово бисировать, кричать ''браво!'' и не отпускать со сцены маэстро без комплимента. Но всему приходит конец, особенно прекрасному.

Откровенно говоря, я до дрожи боялся исповеди. Но патер всех нас причастил плоскими пресными облатками без нее. Попустил как плавающим и путешествующим.

После довольно скучного, но обильного обеда, все еще находясь под впечатлением мессы, прогуливаясь по двору замка неожиданно столкнулся с Иолантой.

Я сделал учтивый поклон и спросил.

– Дамуазель, не удовлетворите ли вы мое любопытство?

В ответ она сделала реверанс и кивнула головой, поощрительно похлопав ресницами.

– Почему вы носите одежду вилланки, а не платье, приличествующее дочери барона?

– Ваше Высочество вы когда-нибудь носили железный корсет, который на ребрах так стягивают шнурами, что невозможно дышать?

И не дождавшись ответа, продолжила.

– А мне приходится хлопотать тут по хозяйству, потому что дедушка везде не успевает на своей деревяшке. Вот и представьте меня на хозяйственном дворе в корсете и юбках на обручах. Много ли я успею? Сразу скажу: гораздо меньше, чем дедушка на протезе. К тому же, других благородным дам тут нет – некому меня за мое поведение осудить. Я полностью удовлетворила ваше любопытство, Ваше Высочество?

– Нет. У меня к вам будет еще просьба: не покажете ли вы мне укрепления замка?

– Охотно, Ваше Высочество, следуйте за мной.

– Иоланта, я же просил называть меня Франциском.

– Как прикажете, Ваше Высочество, – присела она в реверансе. – Для меня это честь.

– И еще один вопрос: как давно служит здесь патер Дени?

– Всю свою жизнь, Ваше Высочество. Был бы он моложе, не видать бы нам его – забрал бы его с собой в Прованс Рене Добрый, который очень любил его мессы.

Мы стояли на площадке угловой башни и любовались прекрасным пасторальным видом на виноградники, поля, ветряную мельницу и лес, закрывающий горизонт.

– Удивительный вид по совершенству линий и гармонии. Даже чем-то душу размягчает

Говоря это я обнял девушку сзади, ласково положив ей руки на живот, осторожно поглаживая. Вопреки ожиданию это не вызвало острого отторжения или робкого протеста, наоборот, меня поощрили к дальнейшему действию, положив голову мне на плечо.

Микала я оставил внизу лестницы в башню, так что помешать нам неожиданно никто не мог.

– Вы мне так и не договорили, Ваше Высочество о музыкальной игре, утром, – голос у девушки подпустил низкую хрипотцу, которая так остро возбуждала естественное мужское желание.

Одна моя рука переместилась на ее грудь, очень удобного размера, полностью заполнявшую мою кисть, а другая осторожно двинулась исследовать низ живота, осторожно подбираясь к лобку. Представлял я себя при этом явно волком из сказки. Однако соски ''красной шапочки'' затвердели и были готовы порвать батист рубашки. По ее телу прошла легкая дрожь. Одновременно я вдувал в ушко прекрасной дамуазели какую-то куртуазную чушь, высвободив аккуратную розовую раковинку из-под чепчика собственным носом. Тут все равно, что говорить, лишь бы воздух сотрясать около уха. И не представлять себя неотесанной деревенщиной, которому только бы грубо лапать, никогда не слышавшему куртуазной пословицы: ''взялся за грудь – скажи что-нибудь''.

– Ох, принц, – прогресс, однако, девушка перестала меня титуловать ''высочеством'' в обращении, это уже прямое приглашение к интиму. – Вы, наверное, всем девушкам такие слова говорите, зная, как наша сестра падка на лесть. Особенно такую тонкую.

А на меня она уже просто навалилась. Пришлось даже самому прислониться к каменному зубцу, ограждающему башню.

– Ну, так, где ваша кожаная флейта и как на ней играть? – она положила свою ладонь на мою, под которой была ее грудь и слегка надавила.

Ладно, девочка, сама напросилась. Я снял руку с ее груди, расслабил завязки на гульфике, потом взял ее руку и резко засунул к себе в святая святых.

– Что это? – растерялась девушка от неожиданности, и слегка напряглась.

Рука Иоланты чуть дернулась назад, но я ее удержал, поясняя.

– Это и есть кожаная флейта. Сейчас я тебя буду учить, как на ней играть изумительные по красоте мелодии.

По всем методикам двадцать первого века, добавил я мысленно.

– О, Франсуа, что вы делаете? – выдохнула девушка осуждающим тоном, однако ничего не выпуская из руки.

Ничто не остается незамеченным и ничто не остается безнаказанным. Особенно в таких маленьких общностях, как замок. За ужином, изрядно приняв на грудь, старый барон, сверля меня глазом как буравчиком, все же выдвинул мне претензию.

– Ваше Высочество, при всем моем уважении к вашему сану, я бы все-таки попросил не кружить голову моей девочке, которая только-только вышла в мир из монастыря кармелиток, где проходила обучение. Никто в ее возрасте не сможет устоять перед принцем, особенно если он такой златовласый красавчик, как вы. Но вы-то должны сознавать свою ответвенность…

Наверное, человек пятнадцатого века был бы уже надежно приперт к стенке несложными аргументами, которые на меня обрушил старый барон. И человеку пятнадцатого века ничего не оставалось бы иного, как сознаться и покаяться. Рубаху рвать, пуп царапать… И в итоге чем-то компенсировать свое прегрешение. Возможно даже свадьбой. Как там, в шутку, говорили в России миллениума: за руку брал, в глаза смотрел – женись! Нет, жениться бы никто не заставил, не велика птица – дочь провинциального барона. Но нарушение закона гостеприимства это несмываемое пятно на репутации. Это серьезно. И чревато последствиями.

Но, слава Богу, за годы советской власти, а особенно последующие десятилетия ''дерьмократии'' и господства пиара, демагогии русских людей обучили так, что я бы мог давать уроки Макиавелли. Это, учитывая, что я был далеко не самый продвинутый в этой общественной дисциплине. Хотя, если взять мой многолетний опыт написания годовых отчетов, то…

– Барон, – поглядел я в его буравчики чистым и ничем не замутненным взором. – Могу дать вам честное слово кабальеро, и даже поклясться на святом писании, что после встречи со мной ваша внучка осталась такой же целой, как и до нее. Девственность ее никак не пострадала, если вы об этом печетесь. Просто она показала мне великолепные виды с ваших стен – они действительно очаровательны. И между нами не было ничего кроме пары касаний губ друг друга. Можете смело выдавать ее замуж, претензий от будущего супруга не будет. Но и Иоланта может записать себе на щит куртуазную победу над настоящим принцем, что несколько поднимет ее самомнение. Если хотите я завтра объявлю ее своей Дамой* и буду носить ленты ее цветов.

Уф-ф-ф-ф.. Вот это спич. Да еще на старофранцузском. Хотя он мне вроде как родной в этой тушке.

– Хорошо, если так… – протянул барон уже без уверенности в себе.

– Можете вызвать врача, чтобы он осмотрел Иоланту на этот предмет. Я не восприму такие ваши действия как урон моей чести, а лишь как ваш эксцесс чадолюбия.

Хорошо, что вовремя прикусил себе язык. Первоначально я хотел предложить пригласить повитуху.

– Нет, только не это. Я не хочу сплетен по округе, – замахал на меня рукам барон. – Даже не уговаривайте, Ваше высочество. Мне достаточно вашего слова.

И махнул залпом кубок вина граммов на триста.

Я тоже пригубил свой кубок – пить хотелось. Все же это тяжелый труд: сознаться в проступке, и – ни в чем, не соврать, просто отмести в сторону компрометирующую информацию, как не существенную. Прав все же был Билли Оккам, францисканский монах из южной Англии, когда полторы сотни лет назад, если отсчитывать от нашего застолья, заявил: 'Не умножай сущностей без необходимости'.

– Вы вложили свой меч в ножны, барон?

– Да, Ваше Высочество, – ответил он, пододвигая мне очередное блюдо. – И в знак смирения, позвольте мне поухаживать за вами.

– Я очищен вами от недостойных подозрений, господин барон?

– Да, Ваше Высочество, и нижайше прошу вас простить меня за них.

Все же доверчивый народ живет в эту эпоху. Намного чище душой, чем мы – их потомки. Даже совестно стало.

Некоторое время мы жевали, поглядывая на другую сторону стола, откуда в нашу сторону стреляла глазками юная Иоланта, одновременно смеясь тому, что ей втирал сьер Вото.

Наконец барон разродился.

– Ваше Высочество, а вы серьезно сказали насчет ношения вами цветов Меридор в честь Иоланты?

– Более чем, барон. Я буду носить их на каждом турнире. При условии, что вы не будете запрещать нам невинные прогулки по стенам замка и беседы о музыке. Это развлекает нашу скуку здесь.

– Хорошо, – судя по собравшимся морщинам на лбу, барон что-то спешно калькулировал. – Но вы объявите ее своей Дамой сердца при отъезде.

Утвердил он это уже как свое условие.

– Я сам это предложил, и давать задний ход не собираюсь. Слово принца тверже стали.

– Но ничего большего, кроме поцелуев, Ваше Высочество. И чтобы никто этого не видел. Изворачивайтесь сами как хотите.

– Меня коснуться только губы Иоланты. Клянусь, – ответил я на голубом глазу и не соврал.

Даже поднял правую руку в подтверждение. Чувствовал себя при этом последней свиньей, реально обманывающей этого чудного старика, но, ни словом не соврав.

Но страсть, страсть юного тела подталкивала меня и к большему, хотя мне и удавалось старым сознанием удерживать пока гормональный шторм юнца в узде. Припомнив свои ощущения на башне от ''французского поцелуя'' Иоланты, я чуть не застонал за столом. Память услужливо повторила то наслаждение, которое я испытал. Блин! Да сколько ж можно?

– Я надеюсь, вы разрешите нам вдвоем посмотреть со стен вашего замка закат солнца? Это так романтично.

– Хорошо, только не оставайтесь там, в темноте, – дал свое разрешение барон. – Опасно на лестнице.

– Я обязательно прихвачу с собой слугу с факелами. На всякий случай.

Упоминание присутствия слуги на культурном мероприятии окончательно успокоило барона.

Е-е-е-е-е-с!

Надо же, я снова становлюсь мальчишкой. А еще чувствую себя козлом, которого запустили в огород.

Рано я обрадовался. Старого барона кем-кем, а вот только дураком считать не надо. Так он и пустил козла в свой огород без присмотра. Три ха-ха. Присмотр был надежно обеспечен в виде дородной бабы из служанок лет под тридцать, одетой также как Иоланта, только чепец на ней был черный. Впрочем, надо отдать должное вкусу барона, сия особа была весьма привлекательной на личико, и щедро одарена выдающимися выпуклостями и впуклостями в нужных местах фигуры. На местный вкус так и вовсе неотразимая красавица с очень обещающим взглядом блудливых синих глаз.

Обещающих все.

Именно мне.

''Знойная женщина – мечта поэта''. Все просчитал старый барон, в том числе и ''квадратные яйца'' малолетнего шалопая после продолжительной ''тискотеки'' с его внучкой.

Так мы и прогуливались ближе к закату по замковому саду парами. Я с Иолантой впереди, отступя от нас на десяток шагов – Микал с дуэньей моей пассии.

Пришлось, слегка придерживая локоть внучки барона, действительно разговаривать с ней о музыке.

Тоска.

Утешало только то, что такая же тоска читалась и в глазах Иоланты.

Погуляли немного в саду, а потом всей компанией пошли к угловой башне, чтобы действительно насладиться закатом с высоты замковых крутин, раз уж так все пошло наперекосяк.

Перед входом с башню Микал запалил факел, но меня с баронессой на винтовую лестницу пропустил вперед.

Вид с башни на закат был потрясающий. Тень от леса постепенно набегала на поля и виноградники, с которых неторопливо уходили припозднившиеся пейзане. Солнце уже прогуливалось по верхушкам деревьев на горизонте. Пруд, бликуя, окрашивался в фантастические цвета.

Иоланта прислонилась ко мне спиной и из моих мятежных рук, ласкающих ее грудь и живот, с восторгом наблюдала за быстро сменяющимися метеорологическими эффектами природы.

– Почему я раньше пропускала такое волнующее зрелище? – спросила она, как бы саму себя.

В этот раз на ней было надето меньше юбок, судя по ощущениям.

– Наверное, потому, что раньше не с кем было поделиться охватывающими при этом чувствами, – ответил я ей немного самонадеянно, слегка прикусив за мочку уха.

– Ты прав, Франсуа, когда меня переполняет любовь к тебе, то краски природы кажутся мне ярче и сочнее, – закинула девушка пробный шар.

Я оглянулся посмотреть на наших дуэний, ища в них смены щекотливой темы, но никого не увидел на площадке.

– А куда делись наши соглядатаи? – спросила Иоланта, оглядываясь вместе со мной, одновременно проводя рукой по моему бедру.

Люк на боевую площадку оставался открытым и в него с лестницы были видны сполохи отраженного пламени факела. Наши сопровождающие нас тактично покинули.

Ну, Микал, ну, сукин сын, еще один плюсик заработал. Не ошибся я с ним. Скоро этот нахаленок меня еще ''мин херц'' обзывать будет.

Не обнаружив рядом эскорта, мы немедленно бросились друг другу в объятия, скрепляя обоюдное желание крепким поцелуем, давая волю изжаждавшимся рукам, и самозабвенно предавались стоя глубокому петингу до тех пор, пока не услышали раздававшиеся из люка ритмичные охи, переходящие в тихий взвизг. Иоланта непроизвольно отстранилась от меня, но я снова прижал ее к себе. Я сразу понял, что это Микал отдувается за меня на дуэнье. На здоровье. Должен же человек, хотя и раб, получать хоть какое-то удовольствие от службы.

Под юбками у моей пассии были суконные чулки, похожие на шоссы со смешными завязками выше колена. Как и шоссы вверху они крепились к поясу. А вот больше никакого нижнего белья, в отличие от мужчин, дамы тут не носили…

Поспать удалось недолго. Перед рассветом я был безжалостно разбужен своей ''ступенькой'', наскоро им же умыт и чуть ли не за руку оттащен все к той же угловой башне ''любоваться рассветом''.

На крутине нас уже ожидала Иоланта в обществе улыбающейся до ушей дуэньи. Только сейчас все взгляды и улыбки этой валькирии были предназначены не принцу, а рабу.

Охотно исполнив ритуал ''французской любви'', которую, наверное, в этой местности теперь уже назовут ''наваррской'', Иоланта просветила меня, что инициатива любования рассветом исходила от дуэньи, и что она была разбужена так же безжалостно, как и я. Но нисколько об этом не жалеет.

Это как раз я давно заметил, что женщина считает правильным все то, на что решилась.

И мы действительно успели налюбоваться восходом солнца под охи и взвизги, которые издавали с винтовой лестницы те, которые по идее старого барона должны были блюсти нашу с Иолантой мораль, если у нас с ней не останется нравственности.

Встреча рассвета неожиданно закончилась в замковой капелле, где патер Дени отслужил нам мессу Прощения, согласно которой у всего нашего отряда на будущее образовалось сорок дней индульгенции*.

Такое известие всех моих людей настроило на благостный лад. Прошлые грехи простили вчера, сегодня простили будущие – чему не радоваться верующему человеку. Тем более что все задарма. Платил за всех дон Саншо, оставив на алтаре жертву в дюжину турских денье*.

После церковной службы осталось нам только позавтракать, собраться – и в путь. Однако торжественные наши проводы из замка Боже начались со скандала.

На совете командиров состоявшимся после завтрака в моих покоях, при обсуждении движения отряда от замка до реки я категорически отказался от носилок, напирая на то, что чувствую я себя вполне сносно.

– Меня уже не тошнит и головокружения стали редки, – выдал я свои аргументы. – Тем более что носилки сильно тормозят движение всего отряда. Отлежусь потом на барке если что.

Меня пытались отговорить.

Я упрямился.

Ну-у-у… слово за слово, фразой по столу, и с каждым новым предложением поднимался тон и накал дискуссии. А я еще злой и не выспавшийся.

Под конец орали друг на друга в моей спальне так, что гобелен на стене трясся.

Точнее орали только я и дон Саншо.

Шевалье со сьером голоса повышать на меня не смели, но уже аспидами шипели, а не говорили. И все в заботе о моем драгоценном здоровье.

Сержант не позволял себе ни повышать на меня голос, ни шипеть со злобной интонацией. Он доставал меня спокойными резонами заботливой бабушки, которая кутает внука в вату, потому что на улице уже минус… Минус два. Или плюс. В общем, несущественная температура для того кого кутают. ''Собирала на разбой бабушка пирата…''

– Мы приведем доктора, и пусть он решает можно тебе ехать в седле или нет, – наконец произнес дон Саншо, как мне показалось, окончательно выдохнувшись.

– Спасибо, брат, ты уже приводил мне доктора, который даже руки не моет, – съехидничал я в ответ, – В итоге обошлись цирюльником.

– Да дались тебе его руки, – снова взорвался дон Саншо.

– Грязные руки в ране – это серьезно, – наставительно сказал я. – Это ведет к гарантированной gangrene.

– К чему? – переспросил сержант.

– К Антонову огню, – пояснил я.

– В конце концов, это твое здоровье, – вдруг сдался кантабрийский инфант.

Остальные командиры воздержались от каких-либо комментариев.

Однако на этом скандал, вернее его последствия не кончились.

Я вдруг обнаружил, что становлюсь эгоцентриком как нормальный подросток. И все выверенные линии поведения, которые выстраивает старик, с легкостью сметаются спонтанным гормональным штормом юнца. В принципе, мне бы еще вылежаться – по доброму недельку, как минимум, а вот шило в заднице не дает мне спокойно лежать. Оттого и скандалю: чтобы по-моему было. Я окрестности осматривать желаю, а не в небо пялиться. В то же время понимаю, что дольше в замке оставаться не следует – недалеко до греха. Девочка первая не выдержит удерживать девственность в своем сосредоточии чести. А это будет тяжкое оскорбление гостеприимца. У нас совсем не та ситуация, чтобы врагов плодить.

Выскочил в коридор, а там слуг человек пять в разные стороны сразу порскнуло от моей двери. Я и дуэнью своей пассии в этой толпе углядел, как она, высоко подобрав юбки, быстро перебирала ногами в красных чулках по коридору в сторону башни. Только ударял в потолок стук от ее деревянных сабо.

Когда я вышел на свежий воздух, как раз во двор замка въезжали старший лучник сьера Вото и баронский слуга верхами на мокрых лошадях. Они с утра самого наладились в разведку: проверить дорогу до реки и барку для нас в аренду разыскать. Видно вечерней разведкой все же сержант был недоволен.

По моему повелительному жесту, стрелок соскочил с коня и встал передо мной на одно колено. Повод его коня тут же принял баронский слуга.

– Встань, – приказал я.

Воин повиновался.

– Докладывай.

– Ваше Высочество, барку арендовать удалось до самого Нанта, хоть и лишний час проторговались с хозяином. Только вот на борт можно взять всего двадцать четыре коня – больше в трюм не влезет.

– А люди?

– Люди поместятся все и даже еще место останется.

– Молодец. Я тобой доволен. Только никому про лошадей не говори, – и добавил торопливо. – Кроме своего господина. Но и ему передай, чтобы он об этом не трепал.

Стрелок кивнул, показав, что все понял.

– Ступай – поешь чего-нибудь на кухне. Ускакали-то, наверное, до завтрака.

Пока мы беседовали, баронский слуга увел лошадей на конюшню. И разговора нашего не слышал. Двух коней придется бросить – жалко. Кроме двух рыцарских тяжеловозов – дестриэров*, под полный комплект рыцарской брони у шевалье и сьера, остальные кони были андалузской породы*, которая здесь ценилась, но нагружать этих коней чрезмерными латами не рекомендовалось. Максимум простеганной попоной от стрел.

Кстати, а где мои латы, что-то я их не видел? И ведь не спросить никого прямо в лоб. Впрочем, дон Саншо также без шлема и рыцарских лат. Видно из замка Паука сбегали мы с ним совсем налегке. Надо будет еще выяснить, что будет с нашими людьми, которые нас прикрывать там воротах остались?

Подошли дон Саншо со сьером Вото.

– Вы уже в курсе, что двух лошадей надо будет бросить? – спросил я их.

– Не беспокойся Феб, оставим их хозяевам в благодарность за гостеприимство, – ответил мне дон Саншо. – Денег с нас не возьмут, а вот от таких лошадей отказаться… не у каждого получиться.

Сьер Вото только головой покивал в знак согласия и выразил общее мнение.

– Щедрый отдарок за два дня постоя.

– И когда дарить будем? – спросил я.

– А как только, так сразу, – улыбнулся дон Саншо. – Лучше всего непосредственно перед отъездом.

– Вы позволите высказаться, Ваша Светлость? – робко встрял в наш разговор сьер Вото.

– Говори, – поощрил его дон Саншо.

– Я так думаю, что лошадей надо подарить не барону, а молодой хозяйке, как только Его Высочество возложит на себя ее цвета и признает своей Дамой. Это будет куртуазней. Я готов отдать из своего копья белую кобылу. Какая лошадь будет выбрана второй на жительстве в этом шато, решайте сами, сеньоры.

– Ладно, отберите коней сами, но так чтобы мне не было позорно за подарок принца, – ну прям действительно как монарх повелел, причем людям не из моего государства.

Нахал.

Кто нахал?

А я и нахал.

Подбежала дуэнья моей пассии и проворковала, присев перед нами раскорякой в неловком реверансе.

– Ваши Высочества, Его Милость господин барон велел передать, что обед будет накрыт в большой зале.

– Пошли, Феб, послушаем божеского соловья, – скаламбурил дон Саншо, направляя свои стопы в сторону замковой капеллы. – Заодно аппетит нагуляем.

После обеда все население замка собралось у парадного крыльца. Причем как-то все приоделись опрятнее и даже несколько празднично. Это касалось и слуг. Наши люди снова вздели на себя гербовые котты, которыми как я уже понял, они гордились.

Барон, припадая на свою деревяшку, взошел по ступеням, ведя за руку внучку, которая по торжественному случаю была облачена в парадное платье из золотой парчи и светло-зеленого бархата. Глубокое декольте стыдливо прикрывала нижняя рубашка из полупрозрачной ткани присобранная на горле в некое подобие фрезы. Само платье на спине застегивалась по новой моде – на крючки, а не на шнуровку. Мне даже жалко стало девушку: все же стальной корсет и железные фижмы в сочетании с тяжелым текстилем в несколько слоев весило все не меньше, чем рыцарский доспех. Зато гляделась она просто шахматной фигуркой.

На голове прекрасной Иоланты блестела в ярких лучах солнца жемчужная сетка, сделанная в виде шапочки, из-под которой ее волосы крупными локонами ниспадали на спину, закрывая ее до пояса.

Пара дам в ее окружении горделиво возвышались над толпой узкими коническими колпаками, с которых ниспадала длинная кисея. Все остальные представительницы прекрасного пола красовались разнообразными чепцами.

Слева от хозяев стоял, перебирая четки, патер Денни в неизменной холщевой рясе. И четки у него были деревянные, но как шепнули уже, привезенные с самого Иерусалима. По спокойному лицу падре казалось, что данное мероприятие святого отца совершенно не волнует. И весь он в горних сферах.

Мои люди и люди дона Саншо встали напротив лестницы в два ряда углом, оставив внутри этого построения место для меня, инфанта и рыцарей. Даже сержант встал в строй.

Я вздохнул – сам же напросился, теперь выкручивайся, и твердо шагнул вверх по ступеням, звеня золотыми шпорами.

Поднявшись на площадку у парадной двери во дворец, я подошел под благословление священника, встал на одно колено и принял его.

Прошептав надо мной своим бесподобным басом.

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.

Он перекрестил меня и возложил свою ладонь с четками на мое чело и сказал уже на языке франков. Уже громко, для всех.

– Будь этого достоин, принц, ибо Дама для башелье есть земное олицетворение Пречистой девы – Богородицы. Теперь иди.

Я встал, обернулся к толпе. Подождал, пока гул ее постепенно стихнет. Ощущение было как в тот день, когда я первый раз вышел на сцену в студенческой самодеятельности. Даже легкий мандраж по телу такой же. Поднял правую руку и громко отчетливо сказал.

– Слушайте все и не говорите, что не слышали. А кто слышал – передайте другим, что отныне и навсегда демуазель Иоланта де Меридор является моей Дамой сердца. Это заявляю вам я – дон Франциск де Фуа-Грайя по прозвищу Фебус. Божьей милостью инфант Наваррский, принц Вианы и Андорры, суверенный сеньор де Беарн, дюк де Немур, де Монблан и де Ганди, конт де Фуа, конде де Бигорр и де Рибагор, виконт де Кастельбон, де Марсан, де Габардан и де Небузан, пэр Франции. И порукой мне в том Богородица и святой Фермин.

Тут я размашисто перекрестился, не попутав, что слева направо, а не справа налево, как меня по русской привычке тянуло на этот жест.

Затем повернулся к Иоланте и встал перед ней на одно колено. И глядя прямо в ее каштановые глаза, несколько выспренно воскликнул.

– Принимаете ли вы мое преклонение перед вами, Госпожа моя и Дама?

Иоланта, стоя с каменным лицом – ноближ оближ, епрыть, показала свои руки, которые до тех пор прятала за спиной. С ее ладоней свисали три атласные ленты – белая, красная и синяя, которые на одном конце были искусно сплетены в розетку.

– Примите мои цвета, мой кавальер, – Иоланта выбрала нейтральный итальянский термин, означающий рыцаря между испанским кабальеро и франкским шевалье, чтобы ненароком не обидеть ни ту, ни другую сторону, – и носи их с честью.

Ей подали золотую иголку со вставленной ниткой, и девушка умело буквально тремя-четырьмя стежками пришила розетку к моему левому плечу.

Я попытался после этого поцеловать ее руку, но Иоланта одернула свою ладошку, памятуя о том, что по всем правилам куртуазии не гоже Даме в первый день поощрять своего рыцаря, пока он не совершил подвигов в ее честь. Настаивать я не стал.

– Мой кавальер ранен, а ему предстоит трудный путь, – улыбнулась мне Иоланта, – поэтому я решила сделать вам дар, дон Франциск. Надеюсь, он вам понравиться.

Она два раза звонко хлопнула ладонями, и сквозь расступившуюся толпу слуг конюх вывел под уздцы на середину площади симпатичную кобылку сивой масти под богатым седлом из черной кожи, прошитой серебряной нитью. Точнее седло было вышито серебряной нитью замысловатыми узорами. И вся остальная упряжь была украшена серебряными бляшками и прошита серебром.

– Это Флейта, – пояснила мне девушка и неожиданно задорно подмигнула левым глазом. – Она – иноходец. Ездить на ней все равно, что в кресле. Я надеюсь, что гордость Анжу – эта милая камарга*, поможет вам перенести путешествие с большим комфортом и с пользой для здоровья. Возьмите повод, кавальер, теперь она ваша.

Кобылка была невысокой, в холке где-то метр сорок, не выше. Но очень красива, особенно своим нарядным светло-серым окрасом. Узкой головой, изящно изогнутой шеей и тонкими сухими ногами она по экстерьеру походила на арабскую лошадь, но я знал, что это невозможно, так как арабы в это время продавали в Европу только меринов. А редкие репродуктивные кобылы и жеребцы попадали от них на север Франции только как военный трофей Крестовых походов. А потом припомнил, что камаргинская порода – древнейшая во Франции, ее еще галлы выращивали до завоевания их Цезарем. А так как она не годилась ни под тяжеловооруженного латника, ни в крестьянский плуг, то поголовье ее постоянно сокращалось. Много ли надо аристократическим дамам коней под седло? Дорогой подарок. Наверное, Иоланта отдала мне свою собственную коняшку, а седло, судя по потемневшему серебру, оставалось тут от времен короля Рене Доброго.

Я встал с колена и громко произнес.

– Моя Дама меня незаслуженно балует. Покажите мне того дракона, которого я должен убить!

На что Иоланта просто ответила.

– Лучше не пропадайте насовсем, возвращайтесь хоть иногда к нам в Боже. Для заморского принца это уже подвиг, – она снова мне подмигнула. – Помните: наш дом, как и наше гостеприимство, всегда открыт для вас и ваших людей.

И вот тут Иоланта позволила себе широко улыбнуться и поцеловать меня взглядом.

– Нет, я не могу принять такой дар, оставив Госпожу мою и Даму без средства передвижения.

Сказав это, я держал паузу.

Увидел, как по-детски огорчилась моя пассия.

Как насупился барон, узрев в моем отказе урон своей чести.

Как разом коллективно разочаровались замковые слуги, которые не получили свой законный кусик положительных эмоций. Как тихо они огорченно выдохнули.

Да вот такой я – товарищ Кайфоломов.

Посчитав, что ''мхатовская'' пауза даже несколько затянулась, поспешил провозгласить.

– Поэтому со своей стороны я дарю своей даме двух чистокровных лошадей андалузской породы, достойных конюшни любого монарха, – и сделал знак рукой сержанту. – Только на таких условиях я могу принять от своей Дамы столь щедрый дар.

Два стрелка, один с гербом Беарна, другой с гербом Фуа на груди вывели через расступившийся строй моих воинов к ступеням замкового дворца белую кобылу и вороного жеребца.

На этот раз Иоланта сама протянула мне руку для поцелуя, пока остальные были заняты разглядыванием щедрого подарка.

Взяв девушку под руку, я подошел к хозяину замка и сказал.

– От всей души благодарю вас за гостеприимство, господин барон. За себя и за своих людей. Надеюсь, на ваш ответный визит в Тарб, По или Помплону. На моих землях вы всегда найдете стол, кров и спокойное убежище от врагов на любой срок.

Повернулся вполоборота к Иоланте и сказал обоим Меридорам.

– Я не говорю ''прощайте'', я говорю ''до свидания''.

На слове ''свидания'' моя Дама зарделась как маков цвет.

Я поклонился хозяевам замка и, спустившись со ступеней, легко взлетел в седло Флейты, едва коснувшись широкого серебряного стремени. Седло оказалось мягким не только на вид. Кобылка, почуяв нового седока, недовольно перебрала ногами, шагнув в бок. Я охлопал ее по шее, лаская. Она всхрапнула и решила мне покориться.

– По коням, – отдал приказ.

Все же мне было немного совестно. Я отдал совсем не нужных нам лошадей, которых все равно пришлось бы бросить на берегу, а Иоланта, судя по тому, как она глядела на кобылу, отдала мне свою любимицу. Неравноценные подарки.

Наше воинство, построившись по двое вряд, уходило в воротный туннель надвратной башни. Глядя на то, как многие наши люди с седла раскланивались с замковыми слугами, понял, что принимали их тут хорошо. И воины довольны отдыхом.

Я, замыкая кавалькаду, сразу после повозки, которую нам вместе с возницей одолжил старый барон – отвезти до барки запас провизии и два пятиведерных бочонка вина, которыми он сам же нас и одарил, напоследок повернулся из седла к Иоланте.

И хотя до рождения великого кастильского драматурга оставалось почти сто лет, я позволил себе, глядя в грустные глаза девушки, процитировать его мой Госпоже и Даме, естественно умолчав об авторстве.

Я уезжаю в дальний путь,

Но сердце с вами остается.

Я уезжаю без него.

Я буду сам в стране далекой,

Но верен красоте высокой

служеньем сердца моего##.-

## Феликс Лопе де Вега Карпио, ''Собака на сене''. Перевод Мих. Лозинского.

Прощальный ''воздушный'' поцелуй, после которого я круто развернул кобылу и коротким галопом поскакал догонять свое воинство. Это я так подумал – галопом. На самом деле Флейта разом выдвигала ноги только одной стороны. У нее был единственный аллюр – иноходь. Иноходь быстрее или иноходь медленнее. И на ней действительно совсем не трясло. И, правда, как в кресле.

Микал с Филиппом ожидали меня на лугу сразу после моста через ров и, пристроившись за мной, вместе догоняли отряд. Все же они моя свита, и, то, что они тактично не мешали мне прощаться с Иолантой, не снимало с них обязанностей.


Глава 3. Скаутский поход по вражеским тылам | Фебус. Принц Вианы | Глава 5 Лесные дороги Анжу