home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XIV

Иржи и Мадлена.

Бабушка

Через несколько дней после первого мая, в четверг — день, свободный от занятий в школе, внучата помогали бабушке поливать в саду цветы и виноград, который уже вился по стене. Кроме того, каждый должен был полить свое деревце. В четверг у всех было много дела: целых три дня Барунка не видалась со своими куклами, мальчики не гоняли деревянных лошадок; тележки, дудки, мячики все эти дни пролежали в углу. В голубятню никто не заглядывал, а кроликов кормила Аделька. Сегодня надо наиграться за все три дня! Закончив поливку, бабушка разрешила ребятам заняться своими игрушками, а сама устроилась на дерновой скамеечке под кустом сирени и начала прясть: она ни минутки не могла сидеть без дела. Старушка была задумчива, не напевала, как обычно, и даже не заметила, как в отворенную калитку вошла черная курица и, благо ее никто не гнал, принялась как ни в чем не бывало разрывать грядку. За забором бродила серая гусыня, ее желтенькие гусята просовывали головки в щели забора и с любопытством заглядывали в сад. Бабушка их очень любила, но сейчас она ни на что не обращала внимания. Мысли так и мелькали в ее голове. Ян писал из Вены, что они не приедут в половине мая: Гортензия тяжело заболела. Если она, Бог даст, выздоровеет, княгиня, быть может, заглянет в свое поместье; во всяком случае, пока ничего нельзя сказать наверняка. Прочитав письмо, Терезка зарыдала, дети тоже начали хныкать. Вилему оставалось стереть на двери всего несколько черточек, а теперь оказалось, что эта его затея ни к чему. Мысль о том, что их дорогая Гортензия может умереть, не выходила у ребят из головы. Всякий раз, стоя на молитве, они не забывали лишний раз читать «Отче наш!» Дети скоро утешились, но Терезка, и без того не речистая, стала еще молчаливей. Когда бы бабушка ни зашла в комнату дочери, она заставала ее в слезах.

Старушка уговаривала дочь сходить куда-нибудь в гости, поразвеяться, и радовалась всякий раз, когда та выходила из дома. Бабушка понимала, что Терезка скучает в одиночестве, ей хотелось бы жить в шумном городе, где она провела много лет. Конечно, Терезка была счастлива в супружестве, но плохо то, что Ян большую часть года проводил в Вене; ей было тревожно и тоскливо одной — скоро будет год, как она не видела мужа, а дети отца. «Работает до седьмого поту!…» — вздыхала бабушка. С Яном хотела приехать Иоганка, другая бабушкина дочь, желавшая повидать мать, поделиться с ней радостью и попросить совета: она собиралась замуж. Бабушка с нетерпением ждала свиданья с дочкой, а теперь все ее надежды рухнули. Кроме того, заботила ее судьба Милы. Мила — честный красивый парень; Кристла — славная девушка. Бабушка их очень любила и от души желала, чтоб они соединились. «Хорошо, когда ровня ровнюшку найдет: Господь Бог такому супружеству радуется!…» — говорила она. Но и их счастью угрожала опасность. В это утро Мила вместе с другими парнями отправился в воинское присутствие, где происходит рекрутский набор. Эти мысли никак не шли у бабушки из головы: оттого-то и была она так печальна.

— Посмотрите-ка, бабушка, что наделала Чернушка!…Погоди ж ты, негодная!…Кш-кш-кш!… — крикнула Барунка, и бабушка, подняв голову, увидела вылетавшую из сада курицу и вырытую на грядке яму.

— Ишь дрянь какая! И когда она сюда забралась? Барунка, возьми грабли, поправь грядку. Ах, батюшки, и гуси тут же! Это они за мной. Я и позабыла, что пора им кормиться, да и на насест. — Бабушка положила веретено и вышла за калитку. Барунка осталась в саду, чтоб разровнять землю на грядке. Немного погодя пришла Кристла.

— Ты тут одна? — спросила она, заглядывая через плетень.

— Заходи, бабушка сейчас придет, она кормит птицу, — пригласила Барунка.

— А где мать?

— Пошла в город навестить свою знакомую. Маменька все плачет и плачет, ведь папенька едва ли приедет нынче летом. Бабушка посылает маменьку в город, чтоб она развлеклась немножко. Мы все так ждали папеньку и Гортензию тоже — и вот, на тебе!… Бедная Гортензия…

Стоявшая на дорожке Барунка опустилась на одно колено, подперла щеку рукой и задумалась. Кристла села под сиреневый куст и, скрестив руки на груди, поникла головой. Она была сильно взволнована, глаза ее опухли от слез.

— Должно быть, горячка — тяжелая болезнь, — продолжала, немного помолчав, Барунка. — Боже мой, неужто она умрет?… Ты, Кристла, никогда горячкой не болела?

— Нет, я отродясь не хворала…Только пришел теперь конец моим красным денечкам, — с грустью отвечала Кристла.

Тут только Барунка внимательно посмотрела на нее и, заметив изменившееся лицо девушки, вскочила на ноги и спросила:

— Что с тобой? Разве Милу взяли?

Вместо ответа Кристла зарыдала.

В это время появилась бабушка.

— Уже вернулись? — с тревогой спросила она.

— Нет еще, но все равно надеяться не на что. Люцка, говорят, поклялась, что раз Мила ей не достанется, то и мне его не видать. А чего она захочет, то староста и делает, он ей во всем потакает. Управляющий угождает старосте… Дочка управляющего не может простить Миле, что он насмеялся над ее возлюбленным, и тоже подливает масла в огонь! Вот и выходит, милая бабушка, что не бывать моему счастью.

— Да ведь отец Милы был в канцелярии, как слышно, порядком туда денег отнес. Может, что и выйдет?…

— Это единственная наша надежда: раз его выслушали, выходит должны что-нибудь сделать. Только случалось, что слушать слушают, а помочь не помогут…Скажут: ничего не получилось — и конец!

— Ну, авось с Милой так не будет. А что, если бы к тем деньгам, которые отец Милы снес в канцелярию, да твой отец прибавит своих?… Выкупили бы вы Милу и зажили бы припеваючи.

— Если бы да кабы, милая бабушка… Перво-наперво, плакали те денежки, что отдал старый Мила, да и у батюшки нет свободных денег, все в хозяйстве. Он любит Якуба и не мешает мне идти за него, а все же ему хотелось, чтобы зять в дом принес, а не унес. Да если бы отец и пожелал дать денег, Мила не примет. Он гордый и не захочет, чтобы мой отец выкупал его.

— Думает — возьмешь богатую жену, не будешь хозяином в дому. Каждый порядочный мужчина, милая моя, так считает. Только в этом разе никто бы его не осудил. Впрочем, что тужить о том, чему нельзя пособить; а если окажется, что и можно что-то сделать, то это будет стоить великого труда.

— Ох, напрасно они сыграли тогда шутку с итальянцем. Раньше-то я и сама смеялась, а теперь плачу… — говорила Кристла. — Не случись этого, Мила устроился бы в замок, прослужил там два года, миновала бы его рекрутчина, больше всего мучаюсь я, что сталось все на моей вине.

— Глупенькая!… Ты столько же виновата, сколько вот эта маргаритка, которую мы вдруг обе захотели бы сорвать и поссорились бы из-за нее. Стало быть, я тоже должна себя винить: у моего покойного Иржи из-за меня почти такой же случай вышел. Если, голубушка моя, овладеет человеком гнев, ревность, любовь или другая какая страсть, время ли тут ему рассуждать! В такие минуты он и жизни своей не пожалеет. Что поделаешь, и самый хороший человек не без слабостей.

— Бабушка, вы еще летось[128] на именинах Прошека поминали, что ваш муж что-то вроде моего Милы отчубучил и будто его тоже наказали. Вот и теперь вспомнили… Я все забывала расспросить. Расскажите, прошу вас!…Время пройдет незаметно, забудемся, да и сидеть здесь, под сиренью, так хорошо, — просила Кристла.

— Ну, ладно, — согласилась бабушка. — Ты, Барунка, иди присмотри за детьми, чтоб не лезли к реке.

Барунка ушла, и бабушка начала свой рассказ.

— Я была уже девушкой на возрасте, когда Мария Терезия начала войну с Пруссией[129]. Чего-то они не поладили. Император Иосиф подошел с войском к Яромержи, а пруссак засел на границе. Везде по деревням стояли войска. И в нашем доме поместили несколько солдат с офицером. Это был человек ветреный, из тех, кто считает, что каждая девушка немедля попадет в его сети, как муха к пауку. Я сразу отчитала его как следует, да он и внимания на мои слова не обратил. Верно, подумал, брань на вороту не виснет. Тогда я устроила так, чтоб больше мне с ним с глазу на глаз не встречаться. Да ведь знаешь, сколько раз на день приходится сбегать то в поле, то на луг за травой, случается и дома одной остаться. У нас за девушками никто не присматривает, и надобности в этом нет. Девушка должна сама себя соблюдать. И тут худой человек всегда найдет случай обольстить девушку…Меня Господь хранил. За травой схожу, бывало, ранехонько, когда все еще спят: я сызмальства привыкла рано вставать. Моя мать всегда говорила: кто рано встает, тому Бог дает. И вправду, если не пользу получишь, то удовольствие…Выйду я раным-рано в сад либо в поле, травушка такая зеленая, роса на ней блестит, просто сердце радуется на нее глядючи. Цветы стоят, как девушки, с поднятыми головками да ясными глазками. А пахнет-то как! От каждого листика, от каждой травки благоухание. Птички надо мной поют, Бога славят; вокруг ни души. А как начнет из-за гор солнце всходить, кажется, что я в костеле стою. Запоешь тут, и работа пойдет играючи.

Бабушка

Вот в одно такое утро кошу я в саду траву, вдруг за мной голос: «Бог в помощь, Мадленка!» Оглянулась, чтобы ответить: «Пошли, Господи…», и слова вымолвить не смогла с испугу, даже серп вывалился из рук.

— Это был тот офицер?… — перебила ее Кристинка.

— Постой, не забегай вперед, — остановила ее бабушка и продолжала: — ради офицера я бы серпа из рук не выронила. Случилось это со мной больше с радости, чем от страху. Передо мной стоял Иржи!… Надо тебе сказать, что уже три года прошло, как мы не виделись. Ведь ты знаешь, Иржик был сыном нашей соседки Новотной, той самой, которая вместе со мной разговаривала с императором Иосифом…

— Как же, знаю. Еще вы говорили, что вместо священника из него вышел ткач.

— Ну, да. В этом повинен был его дядя. Ученье у парня спорилось; когда мой батюшка ездил за ним в Рихново, то слыхал одни похвалы. По воскресеньям приезжал он домой и всегда читал Библию соседям вместо моего отца. Батюшка был отличным чтецом. Но Иржик так читал, что заслушаешься. Новотная говаривала: «Так и вижу его священником…» И нам всем так казалось. Всякий старался послать ему что повкуснее. Новотная, бывало, скажет: «Боже мой, чем же нам вас отблагодарить?…», а ей отвечают: «Будет Иржик священником, помолится за нас». Мы росли вместе, куда один, туда и другой. Вот когда он приехал на вакации[130] в другой, потом в третий раз, у меня в обращении с ним уже не стало прежней смелости, начала я его стесняться. Придет, бывало, в сад и захочет обязательно помочь мне нести траву, а мне уж кажется, что я грешу, уступая ему. Говорю, священнику это не к лицу. А он засмеется и ответит, что до той поры еще много воды утечет!…Человек предполагает, а Бог располагает. Когда приехал Иржик на вакации в третий раз, дядя вдруг дал ему знать, что он требует его к себе в Кладск. Дядя был ткачом, ткал красивые узорчатые ткани. Сколотил он себе деньжонок, и, как своих детей у него не было, старик вспомнил про Иржика. Кума не хотела сына отпускать, мой же тятенька уговаривал ее не удерживать парня, может, говорит, найдет он свое счастье, да ведь и дядя имеет на своего родного племянника какое-то право. Ушел Иржик. Мой отец и кума проводили его до Вамбержице, куда они отправились на богомолье. Они-то вернулись, а Иржик остался. Заскучали мы по нем, больше всего кума и я. Только кума на свою тоску всем жаловалась, а я никому ни словечка не проронила. Дядя посулил, что будет заботиться о нем, как о родном сыне. Новотная все думала, что Иржик в Кладске ходит в школу, и не теряла надежды скоро увидеть его священником. А вышло, что через год он пришел погостить домой уже заправским ткачом! Кума плакала в три ручья, но что поделаешь, к тому же Иржи, утешая мать, признался ей, что не имел никакой охоты идти в духовные. Учиться он был не прочь, но дядя отсоветовал: с ученьем, мол, долго промаешься и натерпишься нужды. А чего стоит потом место подыскать? Насидишься ты без куска хлеба. Лучше взяться за ремесло, оно скорее даст заработок. Ткачество, мол, золотое дно, особенно для человека, который и в науках сведущ. Словом, Иржик дал себя уговорить и стал изучать ткацкое дело. Был он упорный во всем, за что ни возьмется, и дело у него пошло… За год дядя обучил его своему ремеслу и послал на отхожий промысел… Только перед этим Иржик должен был побывать в Берлине у одного дядиного знакомого и там еще подучиться. Иржик прежде всего пришел домой, в Чехию, вот тогда-то он и принес мне из Вамбержице эти фисташковые четки. — С этими словами бабушка вытащила из-за пазухи четки, с которыми никогда не расставалась; с благоговением посмотрела на них, поцеловала и опять спрятала.

— Отец мой, — продолжала рассказ старушка, — не осуждал Иржи и Новотную уговаривал не жалеть о том, что сын станет ремесленником. «Кто знает, может, оно и к лучшему, — говорил он, — не мешайте парню: что хотел, то и получил; пускай хоть коров пасет, лишь бы дело свое разумел и оставался честным, порядочным человеком, — тогда и уважение ему будет не хуже, чем иному пану». Иржи был рад, что батюшка мой на него не гневается. Почитал его как родного отца. И Новотная, наконец, сдалась. Да иначе и быть не могло, ведь Иржик был ее единственным сыном, она крепко его любила, и не захотела бы, чтоб он выбрал себе дело не по душе. Прожил у нас Иржи несколько дней и ушел в чужие края. Три года не видали мы его, не слыхали, и вдруг он передо мной. Можешь себе представить, как я обрадовалась. Разумеется, я его сейчас же узнала, даром что он очень изменился: стал и высок и строен, трудно было сыскать равного ему во всей округе. Нагнулся он ко мне, взял за руку и спросил, чего я так испугалась. Еще бы не испугаться, говорю, ты точно с неба свалился. Откуда и когда ты пришел?

— Я иду прямо из Кладска, там набирают рекрутов; дядя опасается, что и меня завербуют; как только я воротился домой, он послал меня в Чехию в надежде, что здесь легче укрыться. Мне удалось благополучно перебраться через горы, и вот я тут как тут.

— Спаси Господи, только бы тебя здесь не забрали! А что говорит твоя мать?

— Я еще не видел ее. Пришел в два часа ночи и не хотел будить старушку. Лягу, думаю, себе, на травку под Мадленкино окошко: она ранняя пташка — повидаюсь с ней и пойду домой… Взял и лег на зеленую перину. Не даром о тебе говорят на селе: еще жаворонок не поет, а уж Мадленка траву несет! Едва рассвело, гляжу, ты уж косишь. Я видел, как ты у колодца умывалась и волосы расчесывала, едва удержался, чтоб не подбежать, да ты стала молиться, и я не захотел тебе мешать. Ну, а теперь отвечай, любишь еще меня?

Вот какие речи он повел. Как же мне было промолчать, что люблю?… Ведь мы с малых лет любили друг друга, и никогда никого другого у меня и в мыслях не было. Поговорили немножко, и Иржи побежал домой, а я отправилась сообщить отцу о его приходе.

Отец был человек умный. Он остался очень недоволен тем, что Иржи появился у нас в такое опасное время. «Не знаю, — сказал он, — избежит ли он белого мундира[131]. Сделаем все возможное, чтоб уберечь парня. А вы помалкивайте, что он здесь».

Не могу сказать, чего у Новотной было больше — радости или горя. Ведь Иржик уже состоял в рекрутских списках и спасся только тем, что никто не знал, где он находится. Три дня прятался бедняга в сене на чердаке. Днем сидела с ним мать, а под вечер проскальзывала к нему и я — потолковать о том, о сем. Я так за него боялась, что весь день ходила, как потерянная, а про офицера и думать забыла и не раз попадалась ему на глаза. Он и вообразил, что я смилостивилась, и давай петь старую песню; я ему болтать не мешала и гнать не гнала, особливо так смело, как прежде: меня удерживал страх за Иржика. А его мы так хорошо запрятали, что, кроме родной матери, моих родителей и меня, никто и не догадывался, что он в деревне. На третий день вечером иду от Иржика домой, вокруг тихо, темно: засиделась я на чердаке. Вдруг загородил мне дорогу офицер. Он выследил, что я по вечерам хожу к куме, и затаился у сада. Что было делать? Я могла бы закричать, но, зная, что Иржику на чердаке слышно каждое громкое слово, молчала, боясь, что он себя откроет. Понадеялась на свои силы. А как увидела, что от офицера добром не отделаешься, пустила в ход кулаки. Не смейся, девушка, не смейся: не гляди, какая я теперь… Хоть ростом была невеличка, зато ловкая, и руки мои, привыкшие к тяжелой работе, были тогда ой какие крепкие!… Отлично бы я с ним управилась, если бы не начал он, разъярившись, кричать и браниться. Ну и выдал себя. Вдруг, как молния, кинулся к нему Иржик и схватил за глотку…Заслышав ругань, он выглянул из слухового окошка, узнал меня в темноте и сейчас же соскочил вниз. И как только не разбился!… Да разве он думал об этом: его не удержал бы и пылающий костер!…

— Не дело, сударь, нападать ночью на честную девушку! — крикнул Иржи.

Я умоляла и просила его подумать, что он делает, но он, весь дрожа от злости, зажал офицера, как в клещах. Все же, наконец, Иржи внял моим уговорам.

— В другое время и в другом месте я бы с вами иначе поговорил, а сейчас не до того. Слушайте и зарубите себе на носу: эта девушка моя невеста, и если вы не оставите ее в покое, беседа у нас пойдет по-другому!… А теперь — убирайтесь вон!

И он перебросил офицера через забор, как перезрелую грушу, а меня обнял и говорит: «Помни обо мне, Мадлена, передай привет матери. Будьте здоровы, а мне нужно немедля удирать, не то меня схватят. За меня не бойтесь: я знаю здесь каждую тропку и наверняка доберусь до Кладска, а там уж найду, где спрятаться. Приходи, прошу тебя, на богомолье в Вамбержице, там мы и увидимся».

Прежде чем я успела опомниться, он исчез. Я тотчас побежала к Новотной рассказать обо всем, что случилось, а потом пошла к нашим. Все мы словно голову потеряли от страха: малейший шорох нас пугал. Офицер тотчас разослал солдат по всем дорогам. Он не знал Иржика и думал, что он из другой деревни и его где-нибудь схватят. Но Иржик благополучно ушел.

Я опять стала избегать офицера. Он же ничего лучше не придумал, как пустить обо мне нехорошие слухи. Но меня ведь все знали, и из его наговоров ничего не получилось. К счастью, скоро пришел приказ, чтобы войско отошло назад: пруссаки перешли границу. Из этой войны ничего не вышло, и крестьяне прозвали ее «пирожной войной». Тогда смеялись, что солдаты поели в деревнях все пироги и разошлись по домам не солоно хлебавши.

— А что сталось с Иржи? — спросила Кристла, жадно слушавшая рассказ бабушки.

— До самой весны мы о нем ничего не знали; в это беспокойное время все норовили сидеть дома. Жили, как на иголках. Пришла и весна — все нет вестей. Отправилась я, как обещала Иржику, на богомолье. Шло туда много знакомых и родители меня им поручили. Наш вожак много раз бывал в Кладске, знал там каждый уголок, вот батюшка и велел ему проводить меня до места.

— Зайдем-ка к Лидушке, отдохнем малость, — сказал он, когда мы добрались до города. Мы вошли в маленький трактирчик предместья. Лидушку навещали все, кто шел из Чехии; она из наших мест. В то время в Кладске еще говорили по-чешски…Люди всегда рады повидаться с земляком. Лидушка встретила нас с распростертыми объятиями, повела в свою горницу.

— Прошу вас, присаживайтесь, я сейчас вернусь, принесу вам винного супу, — сказала радушная хозяйка и вышла.

Сердце у меня екало не то от радости, что свижусь с Иржи, не то от страха при мысли, не случилось ли с ним чего за это время. Вдруг слышу, здоровается кто-то с Лидушкой, а голос знакомый. Она в ответ: «Идите в горницу, Иржик, там у меня богомольцы из Чехии».

Дверь быстро отворилась, и вошел Иржик; глянула я да так и обмерла, словно громом меня ударило. Иржик был в солдатском мундире. В глазах у меня потемнело. Подал мне Иржи руку, обнял и со слезами сказал: «Видишь, несчастливый я человек, Мадленка: едва научился ремеслу, едва избавился от нелюбимого дела, и вот опять хомут нацепили. От огня убежал, а попал в полымя. Забрали бы меня в Чехии, так хотя бы своему императору служил, а теперь тяни лямку для чужого».

— Да как же случилось, что тебя забрали? — спрашиваю.

— Эх, любимая, молодо-зелено…Не поверил я дяде, не послушал его советов, когда убежал от вас. Одолела меня тоска, места себе нигде не находил. Раз в воскресенье, несмотря на его увещанья, пошли мы с товарищами в трактир. Пили, пока не опьянели, а вербовщики тут как тут.

— Негодяи! — перебила его Лидушка, явившаяся с похлебкой. — Был бы Иржик в моем трактире, ничего бы с ним не случилось… Я все их штучки знаю. Вот твой дядюшка небось ходит только к Лидушке… Каждому человеку положено разум иметь, да что поделаешь, коли у молодежи его подчас не хватает. Не горюйте, Иржик, — вы такой молодец, а наш король любит рослых солдат и не даст вам долю ходить без капральского чина.

— Да уж там как хочешь, а сделанного не вернешь… — возразил Иржик. — Мы спьяна себя не помнили, вот и одурачили нас вербовщики. Когда протрезвились, то уж и я и мой верный друг Леготский были солдатами. Я думал, что решу себя жизни, да вот жив остался. Дядя тоже немало сокрушался и, наконец, решил, что уж если нельзя ничего изменить, то надо попытаться улучшить мое положение. Пошел он к генералу и упросил оставить меня здесь и поскорей произвести в капралы. Да еще…Ну, об этом после!… Не грусти, я так рад, что вижу тебя!…

— Мы утешали друг друга, как только могли. Позднее Иржик свел меня к дяде, который встретил нас очень ласково. Вечером пришел Леготский, славный такой парень. Они с Иржи остались верными друзьями на всю жизнь. Теперь оба в могиле, а я еще небо копчу…

— Вы так и не воротились домой, бабушка? Дедушка женился на вас? — подала голос Барунка, успевшая вернуться, но бабушка, погруженная в воспоминания о счастливых минутах свидания со своим Иржи, не заметила внучки.

— Ну, вестимо, ни о чем другом он не хотел и слышать. Дядя выпросил ему дозволение жениться. Ждали только, когда мы пойдем на богомолье. Иржи ушел поздно, а я заночевала у дяди. Добрый был старичок, царствие ему небесное!

Бабушка

Рано утром прибежал Иржи и долго о чем-то совещался с дядей. Потом спросил меня: «Мадленка, скажи откровенно, по чистой совести, любишь ли ты меня настолько, чтобы сносить со мной все невзгоды, оставить отца с матерью?…» Я отвечаю, что люблю. «Ну, коли так, оставайся здесь и будь моей женой», — сказал он и, взяв мою голову в руки, начал целовать.

Он прежде никогда не целовал меня, такого заведения у нас нет, а тут бедняга, видно, ошалел от радости…»Что скажет матушка, что подумают все наши?» — спрашиваю, а у самой сердце так и прыгает, не то от счастья, не то от страха. «Ничего не скажут, ведь они нас любят и не захотят, чтоб я умер с горя». — «Ах, боже мой, Иржик! Да как мы обойдемся без родительского благословения?» — говорю. Иржи ничего не ответил на это; тут вмешался дядя и, выслав Иржи из комнаты, сказал мне: «Мадленка, ты набожная девушка и мне нравишься; я вижу, Иржи будет с тобой счастлив: недаром он так тосковал по тебе. Будь он иным человеком, я, может, стал бы его отговаривать, но ведь он упрям. Если б не я, он бы совсем упал духом, когда его завербовали. Мне удалось его утешить обещанием выхлопотать позволение жениться. Не стану лгать: в Чехию ему ехать нельзя. А если ты вернешься одна к своим, тебя могут отговорить. Когда поженитесь, отправимся вместе в Олешнице, и родители твои не откажут в благословении. А с богомольцами пошлем им письмо. Послезавтра вас обвенчают в полковой часовне. Я заступлю место родителей, пусть это дело будет на моей совести. Погляди на меня, Мадленка, голова моя бела, как снег, неужто ты думаешь, что я способен на поступок, в котором не мог бы дать ответ перед Богом?» Дядя говорил, а у самого слезы текли по щекам. Я на все согласилась.

Иржи чуть не рехнулся от радости. Одежды у меня никакой не было, только то, что на себе. Иржи тотчас купил мне юбку, кофту и гранаты на шею, остальное справил дядя. Видали вы мои гранаты, камлотовую коричневую юбку и голубую кофту? Это те самые. Богомольцы ушли, дядя отписал в письме, что я несколько дней поживу у него и приеду с ним вместе. Больше он ничего не сообщил. «Лучше, говорит, сами скажем». На третий день утром была наша свадьба, венчал нас полковой священник. Лидушка была посаженной матерью, Леготский — шафером, его сестра — подружкой, дядя и еще один знакомый из города — свидетелями. Больше на свадьбе никого не было. Лидушка приготовила обед, и провели мы этот день в страхе божием и в радости, вспоминая о родном доме. Лидушка за столом то и дело подтрунивала над Иржиком: «Вас, господин жених, и не узнаешь; это уж не прежний Иржи — лицо так и сияет!… Да и не удивительно!…» И другие отпускали шутки, как это водится. Иржи хотел, чтоб я у него осталась, но дядя не соглашался на это до тех пор, пока мы не вернемся с богомолья из Вамбержице и не побываем в Чехии.

Через несколько дней я и дядя уехали в Олешнице. Что тут было, когда наши узнали, что я уже замужем, а Иржик взят в солдаты!… Матушка ломала руки, причитала, что я покидаю ее и еду с солдатом на чужбину; она так плакала, что сердце разрывалось. Но отец, всегда мудрый и рассудительный, сразу порешил. «Теперь уж кончено, — заявил он, — чего они хотели, то и получили. Коли любят друг друга, все вытерпят; ты ведь, мать, тоже покинула для меня своих родителей… Такова уж участь каждой девушки. Кто ж виноват, что Иржика постигла такая беда. Зато там служба недолгая. Отбудет срок и вернется домой. А вы, кума, успокойтесь. Иржик — умный парень, ему в чужой стороне тосковать не придется, уж он об этом позаботился. Перестань плакать и ты, Мадла: дай Бог тебе счастья, пусть с тем, с кем шла под венец, ты бы и в могилу вместе легла». С этими словами батюшка благословил меня и заплакал. Матери наши тоже плакали.

Матушка, всегда такая заботливая, еще пуще засуетилась. «Ну, в уме ли ты, — упрекала она меня, — ни постели-то у тебя, ни одежи, ни посуды, а ты замуж вышла! Во всю свою жизнь не видала я такого непорядка!…» Дали мне хорошее приданое, и, когда все было готово, я вернулась к Иржику и уже не разлучалась с ним до самой его смерти. Кабы не эта несчастная война, может он и сейчас был бы жив. Вот видишь, голубушка, я тоже испытала и радости и горе и понимаю, что такое молодость да неразумие… — закончила бабушка и, тихо улыбаясь, положила свою сухую руку на округлое плечо Кристлы.

— Много вы испытали, бабушка, но все-таки были счастливы: ваше сердце получило то, чего желало. Если бы я знала, что после всех мучений будет и на моей улице праздник, — все бы перетерпела, пусть бы даже пришлось мне ждать Милу четырнадцать лет! — сказала Кристла.

— На все воля божья, девушка. Чему быть, того не миновать. Всякому свой талан[132]. Положись-ка на Бога.

— Так-то оно так, да ведь человек не всегда может с собой совладать. Если моего Якуба угонят в солдаты, я не смирюсь!… С ним уйдет моя радость, с ним потеряю я единственную мою опору…

— Что ты говоришь, Кристла!… Будто нет у тебя отца?

— Есть у меня отец, и хороший, дай ему Бог здоровья! Но только он старый и ворчливый. Ему хотелось, чтоб я в этом году непременно вышла замуж, чтоб было кому его заменить. Что я буду делать, если Якуба заберут в солдаты? А за другого я не пойду, хотя бы весь свет вверх дном перевернулся! Работать буду не покладая рук, чтоб тятенька не ворчал, а не поможет — все равно замуж не пойду!…Ах, бабушка, вы не поверите, сколько муки я принимаю в трактире!… Не подумайте, что я о работе говорю; боже сохрани, я работы не боюсь…Да ведь там такие вещи слушать доводится, что противно на белый свет глядеть.

— Разве твоему горю нельзя пособить?

— Да как же? Не раз просила я отца не пускать к нам таких гостей, а он даже замечания им не сделает. И мне говорит: «Болтай, что хочешь, только не груби, не то отвадишь всех посетителей, а ведь это наш хлеб». Нельзя мне быть грубой, неприветливой, а будь я поласковей, каждая пьяная рожа посчитает меня за свою игрушку. Нет уж, не быть мне веселой певуньей, как прежде! Что со мной теперь станется?…Кабы проходимцы какие, я бы их живо угомонила, а то ходят к нам управляющий да писарь из замка — с ними не поговоришь. От них-то мне и тошнехонько. Совестно сказать, бабушка, как этот старый козел ко мне липнет. Сдается мне, он во что бы то ни стало хочет спровадить Милу: ведь ему хорошо известно, что я за Милой, как за каменной стеной. Вот он и боится, чтоб с ним не случилось, как с итальянцем. Прикидывается только, будто хочет угодить старосте, который мстит Миле за дочь, а сам, мошенник, о своем интересе думает. Отец мой струхнул, а мать, бедняжка, сами знаете, не жилец на этом свете: больше лежит, чем ходит. Не могу я ее беспокоить. Вот если б у меня был муж, тогда другое дело. Бывало, я скажу Миле, что такой-то позволяет себе лишнее, он если не выставит за дверь, так осадит. Ах, бабушка, вы бы знали, как он любит меня и как я его люблю!… — И, опустив голову на руки, девушка умолкла.

В эту самую минуту в садик, никем не замеченный, тихо вошел Мила. Его красивое лицо помрачнело, ясный взгляд затуманился, темно-каштановые кудри, падавшие парню на лоб, были сбриты; а щегольская выдровая шапка уступила место солдатскому высокому шлему с еловой веточкой. При виде его Барунка испугалась, а бабушка побледнела и, бессильно опустив руки на колени, прошептала: «Помогай тебе Господь!…» Когда Кристла подняла голову, Мила протянул ей руку и еле слышно проговорил: «Вот я и солдат. Через три дня меня угонят в Градец…»

Не помня себя Кристла упала к нему на грудь.

Бабушка


XIII Весеннее половодье. Дети идут в школу. | Бабушка | XV Пан Бейер приходит в гости.