home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Апрель с маем

В апреле Михася вызвал начальник разведки. Посмотрел на калеченую клешню, вздохнул:

— Ты год назад в «Дубаву»[39] ходил?

— Случалось, а чего?

— Тьфу, Михась, тебе хоть кол на голове теши, один черт. Как старшему по званию отвечать положено?

— Так точно, всегда готов. И тут барабан — «бум-бубум-буру-рурум!»

Начальник разведки наставил на Михася красный карандаш и поинтересовался:

— В хорошем, значит, настроении, да? А вот если я сейчас напишу записку да отправлю к Усохи?[40] Посадят тебя, голубчика, на самолет, и полетишь ты на Большую землю. Будут тебе и горны с барабанами, и уроки с тетрадками, и манная каша с пенкой.

Михась пожал плечами:

— Мне манную нельзя. Я отвыкший. Да и не действуют сейчас Усохи — фрицы там рядом. И чего я вообще говорить должен-то? В «Дубаву» так в «Дубаву», я ж готовый, сами знаете.

— Проводником пойдешь. И без всяких там… боевых акций. Задание срочное и ответственное, немцы Лепельскую зону блокируют, но надо просочиться. Поведешь командира…

Командира, которого сопроводить нужно, Михась, оказывается, немного знал. Пару раз видел, как тот на митингах выступает, когда бригады встречались. В форме, с «наганом», по-уставному на бок сдвинутым. Сразу видно, грамотный, строевой. Рыхловат малость, но им там, в штабе, не ногами работать отведено, а головой очень умной.

Лейтенанту, видимо, о Поборце рассказывали, тот хоть и глянул с сомнением, но козырнул и представился ответственно:

— Лейтенант Лебедев. Агитационный сектор политотдела соединения. Стало быть, вы проводник?

— Стало быть, я, — согласился Михась, к которому на «вы» обращались нечасто, и на всякий случай добавил: — Так точно.

Вышли вечером. У лейтенанта имелась вроде как охрана и заодно ординарец: молодой чернявый боец, назвавшийся по фамилии — Цвелев. Этот Цвелев тащил вещмешок — Михась наметанным глазом прикинул — харчи, и весьма щедро выданные. Лейтенант шагал почти налегке: новенький автомат на груди, за спиной опять же новенький рюкзак, в котором только запасной диск и болтается. Михась прикинул и догадался, что лейтенант рассчитывает в «Дубаве» набить свой мешок чем-то ценным. Может, документы какие секретные? Известное дело, прицепит тогда лейтенант к рюкзаку гранату противотанковую и будет при каждом чихе за нее хвататься. Нервное дело.

На первом привале Михась привесил на ремень второй подсумок и принялся набивать высыпанными из мешка патронами. Лейтенант строго сказал:

— Учтите, Поборец, мы обязаны пройти без шума. Без малейшего шума. Нас ждут, и задание крайне ответственное. Крайне, вам понятно?

— Понял, я не шибко дурной, — заверил Михась. — Патроны переложил для тишины. Тихо мы пойдем.

Шли тихо, хотя и долго. Дважды натыкались на засады, но вовремя их чуяли, раз пришлось сутки хорониться в крошечном ивняке в двадцати метрах от дороги. Лейтенант помалкивал, был спокоен, все о чем-то думал, только опять и опять предупреждал, что до последней возможности надлежит без стрельбы обходиться. Цвелев тоже оказался молчаливым парнем. Может, оттого, что выматывался — городской, к лесу непривычный. Впрочем, и шли-то медленно. Михась видел: поднажать, так оба упадут.

К Ушаче[41] вышли благополучно. Единственное, что Михася коробило, так это как лейтенант паек делил. Сразу сказал, что положен доппаек для командного состава, и справно сжирал сгущенку, рыбные консервы и пахучее московское печенье. Убирая под дерн банки и обертки, Михась все ждал появления «Золотого ярлыка». Пока не было. Хрен их поймет: должно быть, шоколад только в паёк летчиков и несовершеннолетних входит. На привале Лебедев непременно отсаживался в сторонку, доставал карандаш и черкал в блокноте, то и дело морщась и покусывая пухлую губу. Видать, шифрованные заметки по маршруту делал. Михась шифровальщиков уважал: жутко волевые люди. Ведь некоторые бойцы и по чистописанию вечно «неуд» хватали, а тут работа важная, полной канцелярской сосредоточенности требующая. Между прочим, у лейтенанта имелась и специальная бумага — до ветру ходить. Михась такую раньше только у немцев видел, и ее, трофейную, в бригаде в лазарет было принято сдавать. Может, у лейтенанта болезнь какая? Михасю про «эморойную» болячку слышать приходилось. Ну, все может быть, до таких вещей проводнику дела нет, вот только лейтенант иногда забывал бумагу под мох совать. А в лесу та бумажка что ракета сигнальная…

За Ушачей стало труднее: куда ни сунься, или немцы, или бобики, или охранный батальон. Блокада становилась все плотнее, почти постоянно впереди слышались звуки боя. Лейтенант твердил: «Надо пройти, ищите, задание у нас!»

В ночь на 29 апреля Михась провел группу вплотную с немецким постом. Словно по часам взлетали ослепительные ракеты, работал пулемет, мелькали над болотом трассеры, светляками прыгали по кочкам у дальней опушки. Михась вел группу чуть правее огненных пунктиров — точно помнилось, что там, в трясине, таится тропка. Ползли по хляби, местами окунаясь с головой, Цвелев пытался удерживать карабин над головой, Михась на свою винтовку больше пузом опирался. Живы будем — оружье почистим, а если болото нас возьмет… Лейтенант Лебедев, вроде бы не заботившийся о своем новеньком автомате, вдруг сел и начал прочищать затвор.

— Вы чего? — удивился Михась. — Немцы заметят. Вон же, рядом.

— Дальше не пойдем, — резко сказал Лебедев. — Ты или потопишь, или под пулемет заведешь. Мальчишка ты, а не проводник. Приказываю отходить.

Михась с Цвелевым переглянулись, — даже городскому было понятно, что пятиться и возвращаться сейчас хуже не придумаешь. Разве что к немцам вылезешь, да руки удумаешь задрать. Да и то, срежут на подходе — кикимора, из тины выползающая, и днем-то напугает.

— Приказываю отходить, — с нажимом повторил Лебедев, и бойцы сообразили, что ствол лейтенантского автомата вовсе не случайно к ним развернулся.

— Товарищ лейтенант, — ошарашенно начал Цвелев, но тут заработали сразу несколько пулеметов, застучали винтовки… Немцы били левее: то ли обнаружили партизанскую разведку, то ли причудилось что. От опушки вроде бы ответил пулемет, и тут началось… Лопнули в болоте первые мины, одна легла недалеко от группы…

Ползли куда глаза глядят. Вернее, глаза уже ничего и не видели, ослепленные тиной и вспышками выстрелов. Неожиданно Михась ощупью выполз на холмик-островок — та тропка по гряде-цепочке и оказалась. Прячась за кочками, двинулись к лесу. Лебедев не возражал, видать, понял, что сглупил…

У опушки их чуть сгоряча не застрелили. Хорошо, Михась с перепугу узнал мужика, который год назад посыльного в штаб провожал. Партизанский секрет бригады «Алексея»[42] был голоден и зол: пятились и отбивались уже который день…

— А лейтенант-то… — пробормотал Цвелев.

— Так себе лейтенант, — согласился Михась.

Лежали прямо в ракитовом кусте: больше было негде. За день оборону бригад еще потеснили, партизаны оставили рощу и ушли глубже в болото. Дело шло еще хуже, чем представлялось Михасю. Вовсе уж сплошной марципан получался. Вокруг было полно беженцев из деревень: стояли и сидели на грудах хвороста, на кочках. Бабы, дети, старики, раненые, бойцы с оружием. То и дело гудело в небе, народ плюхался в воду: над опушкой проскакивали юркие самолеты с крестами. Иногда быстрые машины давали очередь по болоту и людям. Самолет исчезал, под плач, стоны и причитания из тины поднимались мокрые люди. Такого Михась еще не видел. Вот же влезли с лейтенантом…

Лейтенант Лебедев ушел в штаб и сгинул. Брошенный проводник и Цвелев отходили со всеми, стреляли по высунувшимся из оставленного леска немцам. Цвелев волок лейтенантский автомат и мешок с остатками харчей.

Сейчас, в ракитовом кусте, Цвелев с тоской сказал:

— Нужно нам под команду к кому-то идти. Скомандуют отход или атаку, мы и не услышим.

— Да что тут пропустишь? — удивился Михась. — Вон народу сколько. Обществом помирать будем.

Начался артобстрел. Снаряды ложились в середину болота, где людей было немного, но кричали там между равномерными разрывами страшно…

Во второй половине дня все, кто с оружием, ушли через болото к редкому сосняку. Прошел слух, что готовится прорыв. Выходить будут побригадно, в порядке и по команде. Михась размышлял: к какому батальону пристроиться, чтоб половчей вышло?

— Слушай, там дальше еще болото и людей полно, — с отчаяньем прошептал Цвелев.

— Так где ж нам быть, как не в болоте, такое уж партизанское дело. Прорвемся. Не удержат такую силу немцы.

Ночью бомбили. На этот раз немцев. С Большой земли шли и шли тяжелые самолеты, казалось, все небо в урчании двигателей. Люди в болоте задирали головы, пытаясь разглядеть тени на звездном небе. Громыхало за лесом: бомбили деревни и траншеи, где засели каратели. Поднялось зарево. Михась думал, что толку от той бомбежки чуть — далековато кидают. Но не забыли же. Помогает Красная Армия. И еще поможет.

Готовились к прорыву. Михась отобрал у непонятно мявшегося Цвелева вещмешок и достал оставшиеся продукты. Доели сухари, а сгущенку Михась вскрыл и отдал бабам, что с малыми сидели. Сопляки поочередно пальцы в банку совали, облизывали, Цвелев смотрел и, кажется, плакал. Странный человек: думает, раз перед смертью, так и сладкого детям не хочется?

Возник из темноты Лебедев. Михась даже удивился — полагал, что лейтенант при штабе пристроится, там понадежнее. Но Лебедев особо поудивляться не дал: положил рядом рюкзак с чем-то небольшим, но увесистым:

— Вот все, что нам оставили. Сейчас вернусь, и уходим. Цвелев, за груз головой отвечаешь.

Суетлив был лейтенант, Михась подумал, что теперь-то Лебедев не вернется, так оно и вышло. Через час зашебуршились люди, шепоток прошел: выступать из болота к прорыву. Народ двинулся через гать, прошла по цепи команда: с пулеметами-автоматами — на фланги. Цвелев, отягощенный секретным рюкзаком и лейтенантским ППШ, растерянно закрутил головой.

— Иди вон с хлопцами, — сказал Михась. — Огневое прикрытие сделаете. А как немцы в ответ влупят, что на фланге быть, что в центре — все едино.

— Я понимаю. Но груз…

— На фланг, автоматчик, — коренастый человек в ремнях, подгоняющий поток бредущих наугад и на ощупь людей, ухватил Цвелева за рукав ватника. — Живей, живей…

— Торбу мне давай, — сказал Михась. — Небось, не потеряю.

Бледный Цвелев ушел вместе с пулеметчиком, несшим ДТ на плече. Михась подумал, что опытность — полезная вещь. Вот человек к бою непривычный, и трясет его, и трусит, как заяц. С другой стороны, что толку в той опытности? Помирать-то все равно неохота.

— На Новое Село[43] пробиваемся, — прошел шепоток по людям.

Новое Село Михась смутно помнил только по карте. Ну, тут главное, за немецкую оборону проскочить. Там словчимся…

Партизаны и беженцы шли через ржаное поле. В тишине, лишь шорох тысяч ног по уже взошедшей ржи. Стрельба шла где-то сзади, на болотах и севернее. А здесь только шорох… Заплакал было ребенок, тут же умолк…

И, наконец, началось. Видно, приказано было патронов не жалеть: такого плотного автоматно-пулеметного треска Михасю слышать не доводилось. Фланги прорывающихся ощетинились огнем. Бойцы, шедшие в середине толпы-колонны, поднимали винтовки и стреляли в сторону врага. Боец Поборец тоже пальнул пару раз, затем патронов стало жалко — чего их в небо жечь? Да и не вышел Михась ростом для такой стрельбы с подпрыгом.

Потом немцы ответили вдвойне: резкий залп, треск пулеметов, заглушивший многоголосый крик прорывающихся…

Дальше, как обычно бывает в большом бою, всё смешалось. Михась бежал, куда все бежали, падал, когда свистело рядом, перепрыгивал через носилки и тела. Помог встать девушке с санитарной сумкой, да она через два шага опять на четвереньки села. Немцы сыпали из минометов, но мины уже за спиной ложились. Кто-то сшиб Михася с ног, подниматься было трудно, увесистый, низко висящий рюкзак так и бил по заднице. Передыхивая, Михась встал на колено, опустошил магазин трехлинейки по пулеметным вспышкам впереди. Огрызок пальца на рывки затвора отзывался привычной саднящей болью. Впихивая в магазин патроны, Михась подумал, что определенно выходит полный марципан — не пробиться здесь. Но за спиной бежали, кричали, перебегали справа партизаны-автоматчики — ершились огнем рубчатые стволы ППШ. Михась разглядел впереди траншеи, мелькнула каска драпающего немца, и догадался, что кто-то из бригадных уж точно проломится…

…Мерцало оранжевое пламя у бугорка, стелились над землей огненные струи немецкого огнемета, корчились люди. Михась не присматривался, бежал, толкал вперед рыдающих баб, что направление потеряли, понаддал прикладом пониже спины оглядывающемуся мальчишке…

…Люди бежали вперед — Михась удивился тому, как много народу еще осталось на ногах. Даже носилки волокут, не побросали…

…У темного пятна старой, осевшей риги устроился пулеметный расчет: трофейный МГ развернули, и машинка резала короткими очередями уже за спину, прикрывая все бегущих и бегущих из темноты людей.

— Хлопец, ротного второй не видел?

— Не, тут разве разберешь, — просипел Михась, выпутываясь из лямок измучившего рюкзака.

— Уходь, хлопец. Сейчас очухаются, насядут. Полщука увидишь, скажи, пусть патронов пришлет.

— Скажу, — Михась никакого Полщука, понятно, не знал, да пулеметчики и не особо рассчитывали.

С лямками на ощупь разобраться не получилось, Михась навесил рюкзак на пузо — чуть удобней, да и от пули в брюхо прикроет. Внутри нащупывались плотные пачки связанных бумаг — точно, секретные. Может, шифровальные тетради? Надо бы спрятать или сжечь, если немцам попадут, теперь уж Поборец и виноват будет…

Михась успел пройти не так много, как увидел среди спешащих во тьму медленно идущую знакомую фигуру, с карабином за спиной, несущую за ремень автомат. Цвелев! Вот оно чудо. Секретный рюкзак сбагрить, да и уходить дальше со знакомым куда веселей…

Цвелев шел и не откликался, пока Михась его не догнал и за ремень не схватил. Боец уронил автомат, прошел еще несколько шагов и сел на землю.

— Ты что?! — испугался Михась.

— Ранило, — одними губами сказал Цвелев и лег.

Михась принес автомат и попытался рассмотреть, куда человека ранило. Не получалось — весь ватник у того был мокрый.

— Не трожь, — прошептал Цвелев. — Больно.

— Кровь остановим. — Михась пытался засунуть свое кепи под ремень раненому, где особо мокро было.

— Не лезь! — шепотом отчаянно выкрикнул Цвелев. — Кончено. Бог покарал… Гад я. Сука. Тогда еще надо было… За трусость. Не наш я…

— Да погодь, сейчас…

— Не трожь, Мишка. Уходи. Суки мы. Глисты. Продались. Жить я хотел. Но я в них… весь диск. Только поздно. Мишка, ты скажи там — я весь диск. И его застрелите… В затылок нас надо бить. Камнями. Как гадюк. Он же… Хуже. Я не хотел… — бредящий вздрогнул и затих.

Михась вытер о траву кепи, закинул на спину автомат и, поднатужившись, потащил тело к дереву. Негоже на ровном месте человека бросать.

Уже светало. Цвелев остался лежать на окраине Нового Села под расцветающей старой яблоней. Умер человек быстро, пусть и в умственном помутнении. А Михасю выпал путь длинный и путаный. От Нового ушел с остатками взвода бригады «Имени Пономаренко»,[44] отдал винтовку девице, что плакала и клялась, что на снайпера готовилась. Идти дальше с непроверенными людьми было опасно — секретный рюкзак сковывал хуже древних крепостных кандалов.

У Бочейково Михась отстал и повернул на юг. Надо было доставить груз в свою бригаду, да сдать под ответственность…

Да, вот бы дурнем был, если б поволок в такую даль тяжесть…

Вскрыл Поборец рюкзак. Переложить неудобный груз надлежало. Михась твердо решил, что такая необходимость не выдумка, потому как нести, когда все мотыляется, никак нельзя. Читать документы Поборец не будет, не дурак и дисциплину знает. Ладно, пусть и не всегда соблюдает. Михась поправил дурно замытое кепи, глянул на автомат и потянул неподатливый язычок ремешка рюкзачного клапана. Особо секретные документы в руки бойца Поборца еще не попадали, привычки нет…

В рюкзаке были открытки. Разные. Михась оторопело разглядывал разноцветные прямоугольные картонки: некоторые были увязаны в пачки по полсотни одинаковых. Других видов было всего по три-четыре штуки. Вот: «Красноармеец, будь достоин богатырской славы твоего народа» с тенями богатырей-кавалеристов, застывших за спинами красноармейцев с винтовками, «Бить до полного уничтожения!» с несущимися краснозвездными танками, «Что русскому здорово, то немцу смерть!» со скукоженным, явно завшивевшим фрицем. Имелся щетинистый кабан-гитлер с красным штыком во лбу и еще много чего имелось. Михась сложил открытки, потом разложил вновь. Смысл какой-то должен быть. Не за картинками же столько шли?! Несколько коробочек с новыми перышками-вставками ничего не объяснили. Имелся еще блокнот и довольно мятая четвертушка бумаги со списком, лиловой печатью и заголовком: «Материалы за наглядной агитацией, выданные представителю Клиневского соединения т. Лебедеву.» «Для отвода глаз» — понял Михась. Главное в блокноте. Знакомый блокнот, в нем лейтенант по пути шифровался. Тогда спрятать записи лучше надо было. Поколебавшись и приняв на себя ответственность, Михась заглянул. Рисунки. Карандашные. Вот дуб, под которым у Замостья отдыхали. Ручей, болото с туманом — утро тогда теплым выдалось. Нарисовано было разборчиво, и, может, даже красиво, но Михась то утро и сам помнил. Туман тогда живой был, а здесь… картинка. Вот, к примеру, на открытке Геббельс — шавка четырехногая — как живой, а в блокноте все мертвое.

Михась понял, что ничего не понял. Разве бывают шифровки-картинки? И зачем было в рюкзак полпуда картона пихать? Ладно, пачечку, для маскировки. Или и вправду «наглядная агитация»? Тогда опять полный марципан получается.

Шепотом матюгаясь — Станчик все одно не слышит, Михась выковырял ножом яму и закопал рюкзак с открытками. Чувствуя себя последним дурнем — ничего ведь так и не понял, отправился в путь. Вообще-то хоронить открытки было жалко. Интересные они были. Особенно та, где дед-партизан вел пленного немца. Подпись имелась:

Зима, крестьянин, торжествуя,

Карлушу пленного ведет:

Фашист, винтовку сзади чуя,

Походкой быстрою идет.

Стихи были хорошие, отчего-то смутно знакомые. А дед на картинке был вылитый Игнат, только спину прямей держал и тулуп заимел новенький.

Двигался Михась в сторону родной бригады не шибко быстро. У Лубян прицепились какие-то «бобики» или немцы с натуральными гавкающими собаками. Михась с перепугу залез в такие топи, что сам три дня выбирался. Чугунку перешел благополучно, но на следующий день у сожженного хутора бойца Поборца обстреляла вовсе непонятная сволочь. Михась ответил очередью из автомата — надо же было машинку испытать. Результат был так себе — в ответ по опушке сыпанули из десятка стволов, а ППШ оказался механизмом своевольным: чуть пальцем на гашетку надавил, гильзы так и посыпались…

Дальше Михась шел без боевых акций, и вообще скучно. Живот стало не на шутку подводить. В майском лесу от голода не сдохнешь, но и сыт не будешь. Говорят — «подножный корм». Это оттого, что подметка и то сытнее.

Лишний раз в деревни за продуктами Михась не совался. Люди, может, и проверенные, но мало ли… Шифрованный блокнот Михась теперь нес за пазухой. Иногда разглядывал. Кроме деревьев и кустов, имелись на лебедевских рисунках и люди. Вернее, намеки на людей: фигуры, головы недоделанные. Башка, к примеру, неприятная: в фуражке, на немецкую похожей, а глаз всего один нарисован — злобный, мертвенный.

Шмыгал Михась мимо постов, мерз после дождей, отсчитывал морщинистые вареные картофелины, закусывал молодыми луковичками-камышками и для поддержки боевого духа размышлял о наглядной агитации. Странное все-таки название. Плакат, открытка, газета со сводкой — понятно. Над открыткой можно посмеяться, а без новостей вообще плохо. Но мысль должна быть. Иначе зачем столько людей попусту тратят бумагу, краску, время и получают паек? «Бей врага до полного уничтожения». Так, а как иначе? До неполного? Полицаю холку натрепать и отпустить? Немцу пинка дать и пусть драпает? Так вернется же и карателей приведет. Они, гады, разве кого отпускали? «До полного», ха! Война кончится, когда всех до единого фашистов и «бобиков» добьют и Гитлера кончат. Можно красным штыком в лоб, а можно и просто пулей. Михась особой разницы не видел. Женька когда-то говорила, что всех гадов надо пострелять, как бешеных волков. По-простому. А если как бабы в лагере, что того пленного полицая кипятком обливали, так то дикость и ненужная жестокость. Михась тогда тоже смотреть не стал. То не наглядная агитация, а вовсе неприглядная. Баб понять можно, но…

Понятно всё в агитационном деле. Просто комиссары и агитаторы шибко много курсов кончили. Влезут на ступеньку или пенек, и давай: товарищи, все как один, вперед, уничтожим, повергнем и геройски заборем. Это болтливая агитация. Вот комиссар третьего батальона говорил кратко и коряво, но в Осовке, когда каратели врасплох застали, он с автоматом остался отход прикрывать. Наглядно, чего уж там. И Гришка Рыжкович, комсорг старого «Лесного», из агитаций только на песни был горазд. Но, раненный, подорвал себя и окруживших «бобиков». И хоть ту смерть только бабки хуторские видели, верная наглядность комсорга до каждого из бойцов «Лесного» дошла. А речи длинные с «даздравствуетура» кто помнит? Пеньков, ступенек, трибун и болтунов шибко много. И цена той наглядности — обвислый марципан.

В бригаду Михась вернулся только 27 мая. Тут готовились к масштабной работе по чугункам, о жестоких боях в Лепельской давно знали в подробностях. Михась рассказал, как все с группой вышло, отдал блокнот с рисунками.

— Так это ж Лебедева наброски, — сказал начштаба, равнодушно полистав трепаный блокнот. — Известный художник, в самом Ленинграде учился. Передадим при случае, магарыч возьмем.

— Так он живой, что ли? — удивился Михась.

— Пробился в Борисовскую, оттуда к нам. Уже дней пять как вернулся, в штабе работает. Иди, Михась, иди, не мешай, операцию готовим.

К автомату Поборец так и не приноровился — забрали ППШ. Ну и черт с ним: из него строчить — никаких патронов не напасешься. Только насчет диска испорченного зря орали. Ничего Михась не перекашивал, диск сроду такой и был. Жаль, взамен карабин не дали. Опять трехлинейка длиннющая, да и ту давать не хотели. «Зачем тебе в хозроте?» А вот затем, марципан вам в глотку.

Война, она хитрая. Кого сразу берет, кого отпускает, чтоб потом взять. А про кого и вовсе надолго позабудет. Шагая рядом с Фесько, Михась думал, что отрубленный палец задатком ушел. Не забудет война, вернется. Это по справедливости. Вон сколько хороших людей сожрала. А Михась лучше, что ли?


Год крайний. Зима. И весна не легче | Десант стоит насмерть. Операция «Багратион» | Туристы